Порошок

Когда-то мальчик с мечтой в крошечную монету хотел стать писателем. Читал, учил, писал, чувствовал, ревел, разрушал. Больше всего на свете он желал — жить и дарить людям эмоции. Пускай это будет радость, горе или восхищение, мальчик в любом случае будет гордиться собой. Не тем, какой вклад он внёс, а тем, что сумел оставить всех дома чуть дольше, чем на бесконечность.

***

Крупинки совсем мелкого бисера катились из-под пальцев, превращаясь в тараканов и клопов. Они сжирали изнутри, глотали не пережевывая. Затем становились агрессивнее, придумывали план захвата территории и нападали с крошками французского хлеба возле усов. Солнце не светило из окон и щелей, оно устало, истратило все свои силы, а всё потому, что Сонхун повесил плотные серые шторы, которые стойко не пропускали ни единого луча. Они дешевые, купленные на барахолке, где одни ловцы снов с битыми стёклами и коллекционные фигурки Dragon Ball и Блича, давно забытые, но ценные, как мамины духи с запахом муската и цветов сирени. Комната стала похожа на развалины, куда ни погляди: бычки от шоколадных сигарет, бисер ручной делки прямиком из Японии и засохшие листья папоротника. На полке стекло от рамки, покрытое блестящим клеем, а рядом деревянная шкатулка, в которой не дай бог — кости, оставшиеся от мёртвых крыс, поселившихся в стенах. В небольшой клетке хомячье колесо оставалось без движения, гранулы непонятных зёрен в кормушке набиты до краёв, а вода высохла, оставив после себя ржавый осадок. — Сонхун, ты как? — спросил томный голос. Притягательный, но не искренний. Почему не искренний? — Отлично. Я теперь один. Он никогда не видел искренности в глазах, в голосе, в действиях этого человека. Мягкие подушечки пальцев скромно касались края рубашки, теребили её от волнения. Тревога била по всему телу. Пот и слёзы вперемешку катились по шее и пропитывали шёлковый ворот, который в свою очередь был почти расстегнут. Растение, что принёс Джей — увяло, подумало, что никому не сдалось и расстроилось, закопав себя в землю с твёрдыми древесными камушками и запиской «С Новым годом, это циртомиум. Если он тоже умрет спустя пару дней, я тебя придушу и выброшу в пруд с тиной и глиной, чтобы тебя не нашли. Инструкция по ухаживанию на другой стороне. Твой самый любимый, неповторимый и лучший друг Чонсон». Шестнадцатилетний Сонхун не видел смысла жизни без своего лучшего друга, который лежал перед ним без сознания с пеной и обилием слюны возле рта. На нём всё та же чёрная косуха с шипами и джинсы с дырками, сделанными на досуге канцелярским ножом. Лицо покрыто испариной и склизкими слюнями с белыми комочками. Ладошки Сонхуна вспотели, проводили по пижамным штанам раз за разом, а потом соединялись воедино, приближаясь к лицу. Он, наверное, никогда не забудет того, как увидел мёртвого друга в своей же комнате с бледным зелёным, как его комнатные друзья — лицом, красным носом и шершавыми губами. Никогда не забудет тот горящий взгляд, который жил в нём всего пять минут назад. Джей умер, когда тому было всего шестнадцать. Буковки в супе, что приготовила мама, давно размякли, превратились в кашу и от одного вида тошнота подступала. Быстрые руки подхватили тарелку, и пока мама разговаривала с кем-то по телефону, Сонхун вылил суп в раковину и поставил обратно на стол. Десятилетний мальчик ненавидел остывший, размякший суп с макаронами в виде буковок, в котором к тому же морковка и лук. Поэтому, когда Сонхун слышит, что мама возвращается на кухню, он умело делает вид, что допивает противный масляной бульон и смотрит с яркой во все зубы улыбкой на маму, стоящую в проходе. Пучок матери, заколотый китайскими украшениями, вдруг распадается. Морщины под глазами увеличиваются в размерах, а губы дёргаются от чего-то непонятного. Может ей холодно? Улыбка Сонхуна слетает с лица в тот миг, когда по маминым щекам покатились горячие слёзы, а всё её тело облокотившись на стену скатилось вниз. Сонхун, вставая из-за стола, опрокинул любимую тарелку отца, которая затем разбилась на несколько небольших осколков об кафельный пол. Его отец погиб, разбившись в автокатастрофе. У Сонхуна нет денег, чтобы помочь своей маме с оплатой лечения в больнице. У него есть только маленькая бутыль чего-то неизвестного, купленная на последние деньги. Ногти грязные, в крови и чернилах, а на голове самое настоящее гнездо с отложенными яйцами, если повезёт — птиц, а не пауков. И Сонхун молится по ночам, что этот день роковой и он не проснётся. А маленькая детская надежда просит очнуться от этого бесконечного кошмара, в котором лишь Армагеддон с нескончаемыми смертями. В квартире по-прежнему лишь холод и мрак, царящий здесь который год. По полу ползали муравьи, доедали за Сонхуном, и их становилось всё больше, казалось, ещё чуть-чуть и эта квартира будет уже не его. Японский бисер, расставленный по колбочкам — единственный яркий предмет, который сразу же бросался в глаза, а грязь и пепел на столе всего лишь дополнения к нему. Он обязательно уйдет отсюда тогда, когда его недавно купленные таблетки закончатся или растворятся в пахнущей морем и аксолотлями воде из унитаза. Только ему кажется, что это никогда не произойдет. Он скорей заложит квартиру и свой драгоценный бисер, купит новую дозу подороже и качественней, чтобы просто убежать от реальности, что давит со всех сторон. Двадцатилетнему Сонхуну нужен был его умерший лучший друг, убивший себя дешёвыми наркотиками, найденными где-то в подворотнях самого дальнего района. Сонхун бросил всех своих друзей после того, как Джей умер. Они твердили, что такова судьба и нужно отставить прошлое, а Сонхун хотел, чтобы Джей был его настоящим. Сонхун не смирился даже тогда, когда родители Джея попросили не упоминать их сына нигде, будто его никогда не существовало. Словно им стыдно за то, какой жизнью он жил, и им совершенно плевать, что он был их единственным сыном. — Думаешь, что кто-то будет читать твои книги? — Да. Ты и Чонвон. — Даже не надейся. Мы скорее сдохнем, чем будем читать твои тупые сказки. — А вот это уже обидно! Ничего они не тупые… Через два дня после похорон Джея Чонвон умер для самого себя. Рюджин тогда не пришла на похороны, обкурилась и осталась в квартире Джея, ухаживать за цветами. Висела на телефоне со своей девушкой Черён и смеялась как в последний раз, пока та за экраном плакала и говорила, что не может теперь спать. Сонхун за всем этим наблюдал с зала, мельком разглядывая фотографии Чонвона и Джея. Не плакал, только носом шмыгал и губы часто облизывал, пытаясь перевести дух. Рюджин не выдержит же, как и мелкий. Останется от неё только белая пыль и бесконечное множество звенящих, тренькающих, скрипящих вещей из старого хлама в её заваленной комнате. — Я тебя ненавижу, Пак Сонхун. — Рюджин, пожалуйста, не говори так! — Черён, как ты смогла полюбить эту дьяволицу? — А тебя вообще никто не любит, захлопнись. — Рюджин! — Эта любовь только всё портит, ты погляди на Чонвона с Джеем! Блевать хочется внутренностями. А на вас как ни посмотри флиртуете за весь мир, тут уже просто убиться можно. — Заткнись, опарыш. — Я вас ненавижу! Рюджин умерла примерно в то время, когда в их гадюшнике застрелили Субина, что продавал ксанакс несовершеннолетним. Она забылась в своём внутреннем мире и летала высоко, долго, пытаясь перевернуться со спины на ноги. Думала, что находится в мюзикле, ела песок со стеклом и легла в холодную ванну, вытянув спицу из блестящей розовой пряжи. Она вязала свитер на день рождение её самой драгоценной и сверкающей Черён, вкладывая туда бриллианты своих чувств и, сшивая всё шёлковыми нитками с фиолетовыми аметистами, в которых прощение и спокойствие. Но в итоге связала его не из дорогой пряжи, которую достала в антикварном магазине, а из своих вен, окрасив всё вокруг в тёмно-алый цвет. Сонхун самолично доставал её бездыханное тело, наполненное дрянью из цветных хлопьев. — Порой мне кажется, что только ты меня понимаешь. — А Черён? — Она в облаках витает и рисует всё время. Вообще не слышит меня, только о себе говорит, твердя, что ей плохо, что она устала. Про меня вообще забыла. — Она ещё не отошла от Чонвона… — А я? Смирилась со смертью… Джея? Со смертью Чонвона? Сонхун, я их любила, как своих родных братьев. Но все вдруг решили забить на то, что у меня тоже есть чувства. — Послушай, Рюджин, переставай принимать. Давай отправимся на лечение вместе? — Лучше умереть, чем жить с осознанием того, что твои близкие гниют в земле, пока ты веселишься и продолжаешь жить дальше. Разве это справедливо? — Черён не будет в восторге, если узнает о твоих мыслях. — Джей будет рад повидаться с тобой. Сходи на кладбище хотя бы разок, — ловко перевела тему Рюджин. — Надеюсь всё будет хорошо. Сонхун лежал на полу в квартире Джеюна, что сейчас находился в больнице, навещая сестру. Потолок потертый, а следы от размазанных букашек изображали звёздное небо, что светилось только днём, а ночью угасало. На стенах нарисованные ежи, зайцы и медведи, хотели наконец выбраться из заточения бетона, но они ждали возвращения своей хозяйки. Вокруг так тихо, что Сонхун слышал воду в своём животе, а в голове говорили непонятные ему люди. Шептали, что звёзды упадут на него и раздавят, если он встанет и откроет входную дверь. Кто-то продолжительно долбился в дерево акации и точно знал, что дома есть люди. Сонхун еле как разлеплял упавшие глаза, смотрящие лишь вперёд сквозь пустоту, а тут ещё встать и дойти до коридора — нет уж. Через пару минут он услышал звук поворачивания ключа. Джейк наконец вернулся. Сонхун, собрав все силы, приподнялся с кровати и сел, смотря на стол, откуда на него глядел пейзаж моря, нарисованный руками Черён. Единственная оставшаяся вещь, принадлежащая ей после того, как её изрезанное тело забрали в психиатрическую больницу. Двадцатиоднолетнему Сонхуну, скорей всего, больше нечего терять и это пугает его ещё сильней. — Сонхун! Выйди, поздоровайся! — кричит Джейк из коридора. Сонхун последний раз смотрит на звезды и кидает тихое «следите за зверями». Проходя через комнату, наполненную дешёвыми воспоминаниями, Сонхуну хотелось провалиться в самый ад и, вспомнив, что звёзды обещали упасть с потолка, он разочаровался, что это так и не произошло. Он каждую секунду ждёт свою смерть, которую ему так яростно обещали день за днём его близкие люди. В светлом коридоре, помимо Джеюна с пакетом продуктов, стоял невысокий молодой парень с розовыми волосами и с самыми разными украшениями. У него взгляд лисий, а нос длинный, аккуратный. — Здравствуйте, — мямля, здоровается Сонхун, грея руки в карманах кофты. Незнакомец кивает. Кожа того фарфоровая, гладкая и белая — самая настоящая кукла с большими чёрными глазами. У Сонхуна же они красные астры, и синяки с мешками земляники в два раза больше размера самих глаз, а кожа по нездоровому бледная с зеленоватым оттенком. — Знакомься, Сонхун, это Ким Сону. Некоторое время здесь поживёт, потому что выгнали с прошлого жилья из-за вечных побоев, — Джейк проходит на кухню, оставив Сонхуна и Сону переглядываться. — Знакомься, Сону, это Пак Сонхун. Живёт здесь, потому что я, оказывается, благотворительностью занимаюсь, — и шелестит пакетом, что невыносимо бесит и по всей голове отдаёт. Сонхун разглядывал одежду Сону: обувь кожаная, ощущается дорогой и качественной; пальто бежевое, на первый взгляд обычное, но тоже, наверное, не из дешёвых; шарф зелёно-розовый, видно, что подбирал под цвет волос; толстовка больше его в два раза, такая апельсиновая и пахнет приятно; брюки классические, а значит скучные. Только украшения Сонхуну нравились. Всякие яркие браслетики, выглядывающие из-под рукавов, создавали небольшой шум, стукаясь друг об друга. А на шее висел камень, кажется, розовый кварц. — Что за побои? — спросил Сонхун, обращаясь к Сону. — Что за благотворительность? — задал он встречный вопрос. Звери скорей всего вырвались из бетона, потому что внезапный удар по сердцу Сонхуна по-другому объяснить невозможно. Он, вздохнув, не стал отвечать на вопрос, а просто пошёл к Джейку и сел за стол, прожигая Сону взглядом. — Как там твоя сестра? Джейк, закрыв холодильник, ответил: — Ей не становится ни лучше, ни хуже. Только пустые глаза, словно на куклу смотрю. Ты бы хоть раз пришёл проведать её. Она спрашивала про тебя сегодня. Джейк смотрел прямо в глаза, наверное, видя и чувствуя всего Сонхуна. От этого гадко и неприятная горечь на языке, будто высохший спирт с его пальцев попал в рот. — Полгода назад Юна говорила, чтобы я никогда не приходил, — Сонхун по больному усмехается, вспоминая порезанные руки цветным стеклом и кровь с клубникой на мочках ушей. — Юна… — Джейк вздыхает. — Ты же знаешь, она говорит, не подумав. Она бы никогда не стала винить тебя в том, что случилось, — он садится за стол полуоборотом и вниз глядит на порезанный паркет и грязь в щелях. — Тем более зная, что с тобой происходило. — Она, зная всю ситуацию, продолжала стебаться надо мной, — фыркает Сонхун, разбрасывая руками. — Отвратительное воспитание от ужасного человека. — Факт. — Но Юна не виновата… Она просто не понимает некоторые вещи… Джейк и Сонхун вновь погрузились в себя. Сону, который стоял всё ещё у входа, неожиданно шевельнулся, создав шум. Сонхун словно на землю вернулся и, потерев глаза, встал, скрипя старым стулом. Джейк кинул на него сочувствующий взгляд и кивнул в сторону комнаты Юны. Сонхун последний раз посмотрел на Сону, явно чувствующего неловкость, смешанную с виной, и скрылся за блестящей дверью, на которой было написано «принцесса Юна» вырезками из журналов. — Если захочешь узнать его получше, то с ним надо, как с котом, — Сону вопросительно вскидывает брови. — Дашь понюхать руки, если ему понравится, то смело гладь.

***

Звери, заточённые в бетоне, горели жёлтым светом ночью, потому что Юна нанесла на них светящийся клей. Сону лёжа на кровати, рассматривал их и пальцами проводил, восхищаясь. Сонхун с пола за ним наблюдал, замечая, что тот слегка милый и похож на эльфа или фею. Так бы сказала Юна, это не слова Сонхуна, а просто предположения. Листва, почти упавшая со стен, запуталась в паутине, наверняка из-за пауков в волосах Сонхуна. Фигурки пони в стеллаже оживали. Из картины доносился шум моря и протяжный гул ветра. Сону неожиданно произнёс: — Почему ты не спишь на кровати? Сону продолжал разглядывать зверей, но, не услышав ответ, повернулся, встретившись с мёртвым взглядом. Сонхун растерялся и отвернулся, смотря на звёзды, что ночью не горели. — Потому что эта кровать принадлежит Юне. Почему я должен на ней спать? — Грязный и холодный пол куда лучше, да? Сонхун тяжело выдыхает и обратно глядит на Сону, который всё ещё ждал ответа на первый вопрос. — На этой кровати Юна чуть не умерла, мне даже смотреть на неё невыносимо, кажется, что задохнусь в любую секунду. Или это не причина? Взгляд Сону тяжелеет, и он падает головой на розовую подушку с бабочками, сливающуюся с его волосами. — Ты поэтому не можешь жить на одном месте? — У меня есть квартира, которая досталась от бабушки, но там ещё хуже, чем в любом другом месте. — Я не так много знаю о тебе, но кажется предполагаю почему, — задумчиво говорит Сону, смотрит на звезды и протягивает им руку. Сонхун приподнимается, облокачиваясь ладошками в простыню с фламинго. Выжидающе смотрит на Сону и сам гадает, кто же он такой и почему здесь взялся. — Джеюн рассказывал многое, — и вздыхает, махая рукой, будто проводя, и, хватая звёзды. — Это от чего? — неожиданно спрашивает. — Ты про пятна? — Сону кивает. — Юна убивала пауков и мошек. Летом их было куча, поэтому так много следов осталось. Она сначала боялась и орала, а потом вставала на стул и голыми пальцами их давила. Весь мозг тогда вынесла, такая шумная. Она ещё просила дезинфекцию провести, а мы ей всё объясняли, что денег и так с горем пополам хватает. Сону внимательно слушал, мыча и, кивая головой. Сонхун находил в этом что-то очаровательное. — Джеюн и Юна такие разные… Они родные? — Нет… — выдыхая отвечает Сонхун. — Его семья удочерила её, но для Джейка она, словно родная. Он до сих пор печётся о ней, как о пятилетке. — Я не слышал от него этого… Юна кажется забавной, я бы с ней, скорей всего, не поладил, потому что мне кажется, что я очень скучный, — вздыхает Сону, а Сонхун отводит взгляд. — А ты видишь в ней только сестру своего друга? Сонхун замирает на миг, подбирая слова. — Мне кажется, что мы стали семьёй. Правда, иногда, я забываю об этом, и Джейк очень сильно ругается, когда я что-то ему не рассказываю. Его можно понять, он боится потерять ещё и меня с Юной. — Точно, я слышал, что его родители погибли, да? Вроде, разбились в автокатастрофе или нет… Джеюн так давно мне ничего не рассказывал… — надувая губы, жалуется Сону. — Не, — тут же отрицает Сонхун, махая головой. — Их убили. Дело в том, что родители Джейка работали в компании, у которой было куча конкурентов. Так что я считаю это убийством, — спокойно объясняет и видит, как Сону хмурится. — А Джеюн, как считает? — спрашивает он, поворачиваясь на бок, чтобы видеть Сонхуна. — Понимаешь, он очень простой и дело с полицией ему иметь не хотелось… Будь я на его месте, то давно бы эта гниль сидела в тюрьме, подтирая свою жопу заумными книжками о политике. Сонхун сам не знал, как так быстро выдаёт всё, о чем спросит Сону. Будто он обладал какой-то магией, умело вытягивал слова из него, да так непринуждённо, что Сонхун не заметил поначалу. А потом звери опять выбрались наружу и попытались разорвать его сердце. — Вы с Джеюном встречаетесь? Глаза Сонхуна точно стали с размером в монету. Шум моря затих, и не было слышно ветра. Копошащиеся мыши в стенах перестали грызть свой сыр, а Сонхун готов был умереть со стыда. — Что?! — почти вскрикивает Сонхун. — Боже, как тебе такое в голову пришло? — он закрылся руками. — А что такого? Мне показалось, что вы близки, — расстроено произнёс Сону. — Мы близки, но не настолько. И давай не надо расстраиваться из-за этого, а то выглядишь как извращенец какой-то, — покосился на него Сонхун. Сону чуть ли не закричав, сказал, что это не так и подушкой замахнулся. Сонхун рассмеялся впервые за несколько месяцев до боли в животе. Спустя несколько часов, когда за окном стихло всё кроме ночного города и цикад, маленькие пальцы коснулись его плеча, проверяя можно ли, и когда Сонхун кивнул, то Сону спустился к нему на пол и лёг рядом. Сонхун давно не слышал возле себя настолько живое дыхание. Пальцы Сону на его животе ощущались самыми тёплыми и нежными. Нежнее маминых и теплее папиных. Лицо Сону лежало на уровне шеи Сонхуна, и его горячее дыхание обволакивало и сжигало по крупицам. Сильнее пугало не то, что Сону так незаметно разговорил его, а то, что он позволил Сону лечь рядом в первый день знакомства, позволил прикоснуться и даже обнять за талию. Это не может быть правдой. Возможно, Сонхуну снится сон, и наутро он проснётся на грязном холодном полу совсем один, потому что ему суждено остаться одному. — Тебе нелегко пришлось, — шепчет Сону и прикасается к волосам. От такого жеста Сонхун закрывает глаза, ощущая себя котёнком. Давно он не чувствовал себя особенным. — Тебе, наверное, тоже. — Не хуже, чем тебе. Сонхун улыбается. Ёж выбрался из бетона, поселился в сердце Сонхуна и растопил его своим теплом. Как же славно. Солнце игралось с лицом Сону, превращало в светящийся белый лист, на котором хотелось рисовать. Сонхун проснулся первым и лежал, втыкая в звёзды. Вынырнув из объятий, он ещё раз взглянул на спящего Сону и через барахло на полу вышел из комнаты. На старой полке стояли часы, такие все пыльные и ржавые, доживали свои последние месяцы. Тикали и такали, из-за чего голова Сонхуна заболела, и он зажмурился. Джеюн провел лопаткой по сковородке и вывел Сонхуна из транса. Лампочка, висящая на потолке, не горела, хотя выключатель был повёрнут в другую сторону. Электричество опять отрубили. Сонхун плюхнулся на диван и надел капюшон на голову, закрыв глаза. — Я заходил в комнату, чтобы взять ещё один плед, — Джейк подал омлет на столик Сонхуну. — Увидел, что вы в обнимку спали. Сонхун глубоко вздохнул. — И что? Джеюн сел рядом. Часы не переставали давить на голову, она вот-вот могла взорваться. — Вы так быстро сблизились. — Возможно, — хрипит Сонхун. — Он милый. — Наверное. — Не думаешь, что он похож на Чонвона? Тик так казалась музыкой по сравнению с этим именем. Сонхуна будто с ног до головы облили ледяной водой и солью. — Электричество отключили, да? — попытался перевести тему Сонхун, но у него не вышло. — Ты же тоже так думаешь, Сонхун, пожалуйста. Сонхуна начинало это бесить. — Нет, не думаю. И что-то давит в груди, что-то больное и старое. Что вспоминать никогда не хотелось, а только забыть и жить дальше. Сонхуну невероятно плохо, когда его мозгу помогают вспоминать самые тяжелейшие моменты в его жизни. Плохо, когда звери выбираются. Плохо, что он выбрал Джеюна, когда-то давно, подумав, что это единственное правильное решение. Плохо, когда вспоминает, что он тогда не помог своей маме. Всё слишком плохо, а Джейк только сыпет эту бесконечную соль день за днём. Лучше бы он остался у Ёнджуна, который давал ему всё, начиная с разноцветных хлопьев, заканчивая волшебными блёстками. Ему так сильно хочется вновь ощущать тепло, ползущее по всему телу, заглядывающее в каждый уголок, пропитывающее самые маленькие участки. Если бы только мама и Джей были живы. — Сону сбежал от отчима, когда тот попытался его убить, — внезапно говорит Джейк, и Сонхун перестаёт дышать. — У Чонвона была такая же ситуация, а ещё его мимика и характер — как две капли воды. — Прекрати, — просит Сонхун. — Он даже так же одевался! — Это всё только в твоей голове. Джейк не бывает слабым, обычно, он держится и не позволяет себе рыться в прошлом. Но это не плохо. У каждого есть такие периоды, когда стоит выплеснуть всё накопившееся. Правда, Джейк не умел этого делать. — Я хочу, чтобы Чонвон был жив. Сонхуну жаль это говорить, но: — Перестань, Джейк. Чонвона нет уже пять лет, может пора отпустить его? А сам не может отпустить Джея и Рюджин почти столько же. — Ты прав, я постараюсь. Сонхун никогда не видел, как Джейк плачет, только на похоронах Чонвона. Трясущееся тело стояло в зале, словно призрак, а Сонхун просто решил узнать кто он, потому что видел его в первый раз. Джеюн — лучший друг Чонвона с самого детства, который потерял с ним связь несколькими месяцами ранее из-за небольшой ссоры. Он чувствовал и продолжает чувствовать вину за всё произошедшее, каждый день живёт с этой тяжестью на груди и не позволяет эмоциям взять вверх. Сонхун тщательно следит за этим, хоть и сам хочет умереть ещё с того момента как погиб отец, но слишком слаб для этого. Слишком страшно оставлять своих близких одних, зная, что может произойти после его смерти. Слишком поздно уже что-то менять, и слишком далеко он зашёл, чтобы всё так оставлять. — Не хочешь Черён проведать? Прошло уже два года с того момента, как самую маленькую и жизнерадостную девочку, которую Сонхун любил всей душой, забрали в психушку, поставив ей посттравматическое стрессовое расстройство и биполярное аффективное расстройство. Ни Сонхун, ни Юна, ни Джейк с Рики — не ожидали этого.

***

— Вы пришли! — радостно кричит Черён, лёжа с книжкой в руках. — Привет, что читаешь? — Сонхун улыбается, он всегда ей улыбается. Ему приходится, потому что плакать нельзя. У Черён пламенные волосы, горят, полыхают, если дотронуться, то можно обжечься. Глаза уставшие, но в них искры. Сонхун надеется, что они всегда там, а не только сейчас. Красива, словно красные гиппеаструмы или амариллисы. Разбита, будто стекло в ванной её квартиры. — Франсуаза Саган «Волшебные облака». Мне её Йеджи вчера принесла. С таким неповторимым детским трепетом отвечает Черён, что слёзы сами хотят вырваться наружу. Она будто переместилась на шесть лет назад, когда всё было хорошо. Будто она не переживала все эти ужасные события вместе с ними, а просто впала в кому и ни о чём не знает. Сонхун ненавидит приходить к ней, потому что каждый раз ему приходится держаться изо всех сил. — Про что она? — спрашивает Джейк. — Я только читать начала, но думаю про что-то очень сложное и грустное. — Нравится? — Не знаю… — задумчиво отвечает Черён. — Ты следишь за питанием? Все таблетки вовремя принимаешь? — резко задает вопросы Сонхун, а Джейк хватает его за руку. — Сонхун. — Всё хорошо, Джеюн! Я ем три раза в день и все-все таблетки принимаю. Я даже начала ходить в игровую и подругу завела. Её Хикару зовут. Она из Японии. Научила меня делать оригами и рисовать золотых карпов. Оказывается, это не так сложно. А вы как? — Это здорово, Рёни. А мы чудесно… Вчера к нам один парень приехал, думаю, он бы тебе понравился, — отвечает Сонхун, беря её крохотные руки в свои. — О, а он что? Смог растопить твоё ледяное сердце? — Черён сощурилась и с подозрениями посмотрела на Сонхуна, который удивлённо делал вид, что это не так. — Нет! — Не верь ему. Я видел их утром спящих в обнимку, — встревает Джейк и тут же получает от Сонхуна по затылку. — Эй! За что?! Сонхун смеётся. — Я так рада, что у вас всё хорошо, — Черён поникла. — А мне вчера Рюджин снилась, просила прощения, а я её не простила. Сонхун сглатывает и смотрит на подрагивающие губы Черён. Джейк понимающе кивает и берёт её за руку. — В следующий раз… попытайся её простить, — Черён удивлённо смотрит тому в глаза. — Уверен, что тебе станет легче, когда ты сможешь отпустить её. Она ведь только этого и ждёт, не может уйти, не услышав от тебя прощения. Маленькие тощие ручки с бесконечными шрамами, которые не видны обычному глазу, выскальзывают из обеих рук и закрывают лицо. У Черён не слёзы — это утренняя роса. — Хорошо, Джеюн! — говорит она громко, решительно. — Я сделаю так, как ты сказал! — Ты умничка, — тихо произносит Сонхун, и это уходит в пустоту. Сонхуну стало легче от понимания того, что Черён не стоит на месте. Как бы хотелось, чтобы она и вовсе всё забыла, оставила позади Рюджин и Чонвона, а главное Йеджи, которую не выписали из больницы, а нашли мёртвой на крыше больше полугода назад. В её палате много рисунков: портреты и одни и те же пейзажи. Она давно не выезжала за пределы больницы, но рассказывала о том какие места посетила через книги и журналы. У неё на тумбочке постелен тот самый недовязанный свитер из блестящей пряжи, а на ней лежит путеводитель по Европе с разноцветными закладками. Рядом стоит зелёный лак почти закончившийся, но на ногтях Черён он накрашен равномерно. Сонхун спрашивает нужно ли ей что-то в следующий раз купить, и она просит коробку бисера, спицы с такой же пряжей и книгу, кажется, от Стивена Кинга. Когда Джеюн и Сонхун говорят, что им пора уходить, Черён улыбается и со слезами на глазах произносит: — Возвращайтесь поскорее, я вас люблю. Сонхун замирает, но кивает и выходит следом за Джеюном, не выдерживает и плачет. Горящая надежда в глазах Черён так сильно его ломает, что он не уверен сможет ли прийти в следующий раз. Джейк его успокаивает, говоря «видишь, она в порядке, не беспокойся», а Сонхун вспоминая её эмоции и состояние, не верит, просто навсего не может поверить. Он помнит её совсем маленькой, играющей в приставку у них дома. Помнит, что она любила есть сахарный мармелад в виде клубники и запивать это всё ванильным молочным коктейлем. Рассказывала страшилки всем детям и смеялась с того, как все пугаются. Любила прыгать на скакалке и рисовать. Она рисовала всё время, носила с собой небольшой блокнотик и карандаш с висящей на нём обезьянкой, потому что в детстве её так дразнили. Помнит её неподдельные искры в глазах и хочет помнить их до конца жизни. Но, к сожалению, это невозможно. В квартире пахнет мясом и сыростью. Всё расставлено по полочкам, пол вымыт, а скопившегося мусора нет. Свет горит в коридоре и на кухне. Мотылёк радуется возле лампочки, старательно махая крыльями. Пытается сгореть. На стене висит картина Черён, идеально вписывающаяся в серые стены, добавляя хоть чуточку красок. Сону хорошо постарался, чтобы втереться им в доверие, хотя Джейк и так уже доверяет ему всё на свете только потому, что тот похож на Чонвона. Кухня наполнена запахом жареной свинины и пряностей. На подоконнике стоит суккулент, а старые часы заменены на новенькие чёрные с кошачьими ушами. На коробочном телевизоре идёт какой-то старый интересный фильм с Джимом Керри. Сону стоит у плиты и готовит, напевая себе под нос Лану Дель Рэй. Со спины он кажется ещё меньше, а с его плеча спадает полосатый кардиган. — Это ты так расположить нас хочешь? — смеётся Джейк и садится на дряхлый диван в гостиной. Сону дёргается, потому что очевидно не заметил их прихода. Он глянул на Джейка смотрящего в телевизор, а затем переместил свой взгляд на Сонхуна осматривающего квартиру, пытаясь найти ещё изменения. Сону невероятный. В квартире чувствовалась жизнь благодаря ему. — Здесь ещё много работы, поэтому я постараюсь сделать это место комфортным для всех, — и смотрит в пол, переминая руки. — Ещё и за счета заплатил. Ты молодец, прям ангел спаситель какой-то, — слова Сонхуна звучат искренно, он правда благодарен. — Спасибо, — и смущается. — Это тебе спасибо. Сонхун впервые ест вкусную еду, приготовленную дома. Руки Сону волшебные, Юна была бы в восторге. Сонхун обещает себе, что на следующей неделе сходит с Сону к ней в больницу, купит ей её любимые снэки и пони из новой коллекции. И клянётся, что не заплачет, как только войдёт в палату. Феи за окном вовсю делали свою работу, пока Сонхун помогал Сону убирать со стола и мыть посуду. Позади на телевизоре шла тупая передача, а Джейк ушёл к себе в комнату писать доклад по экономике. Хотелось узнать всех тараканов в голове Сону, каждого по имени и возраст. Узнать всё-таки, что на самом деле происходило в его жизни. Какой он и кто он. Закончив на кухне, Сону сказал, что пойдёт в душ, поэтому Сонхун ушёл в комнату Юны. На фигурках больше не было пыли, они протерты до блеска и красиво расставлены на полке. На столе нет привычного беспорядка, а старенький синтезатор, который ранее был сломан, стоял как новенький в углу. Нотные листы лежали на подставке, а рядом с ними небольшое колечко, которое Сону видимо нашёл, пока убирался. Юна бы обрадовалась. Сону принёс с собой в комнату запах брусники и конфет. Жизнь будто ярче стала, когда он появился. Принёс не чернильницу, а акварель и раскрасил всё вокруг цветами и бусинками. Он тёплый, возле него в жар кидает. Похож на солнце, которого порой так не хватает. Сонхуну его не хватало сколько он себя помнит. Он проснулся сразу после зимы, потому что только весной мог искренне наслаждаться жизнью. Даже его день рождение не скрашивало это до ужаса печальное время года. И только с Сону он готов потерпеть ещё один мерзкий месяц. — Я проснулся, а вас уже не было. Как день провели? — спрашивает Сону и садится с ногами на кровать. Пахнет детством и хорошими воспоминаниями. Порой даже вином и чем-то ещё более спиртным. — Мы были у подруги в больнице, а ты? Я вижу время не терял, — и показывает первым делом на синтезатор. — Хотел порадовать вас. — У тебя это получилось. Маленькая связка хорошего, цветов, ниток и леденцов. Вот, кем был Сону рядом с ним. — Сонхун, хотел бы с тобой кое о чём поговорить, — и идёт к красной тумбочке. Сону достаёт оттуда прозрачный пакетик. Невообразимо, но Сонхун не ожидал этого. Уж совсем не сейчас, совсем не в такой обстановке, когда хочется много крошечных поцелуев оставить на мокрой шее Сону. Сонхуну становится стыдно. Может даже немного страшно. Он отворачивается и ждёт, что скажет Сону. — Джеюн говорил, что ты в завязке, но я нашёл это в твоей наволочке. Если ты снова принимаешь, то я вынужден рассказать ему. Сонхун усмехается и вновь чувствует спирт на языке. — Это не твоё дело. — Не моё, но Джеюн этого просто так не оставит. Я не хочу, чтобы ты потом умер из-за того, что я не рассказал никому. «Какой же эгоист», — думает Сонхун, и натянув улыбку, спрашивает: — Не хочешь вину чувствовать, я прав? — Сону кивает. — А знаешь что? Я лучше умру от наркотиков, чем убью себя сам. У меня ничего нет, понимаешь? Ни одного близкого человека — никого не осталось, все давно гниют в земле, а я один живу с мыслями о том, что, если умру от нас ничего не останется. Все забудут про Джея, который так сильно любил растения. Представляешь, ему нужны были только кусты, которые завянут спустя некоторое время, но он всё равно не забывал про нас. Или забудут про Чонвона, любящего забирать всех котов домой несмотря на то, что у самого аллергия. Забудут про Рюджин, которая даже в самой безумной ситуации оставалась позитивной и думала о других больше, чем о себе. Ты хочешь, чтобы я не умирал? Или не хочешь жить с чувством вины? — Ты губишь себя. — Здорово получается, — смеётся Сонхун. — А люди, которые выпивают? Может быть курят? Или колят себе пирсинг с татуировками? Они тоже губят себя? — спрашивает он, приближаясь. От Сону пахнет сладко, хочется ударить. — Да, — твёрдо отвечает. — Но у тебя другой случай. Сонхун улыбается. — И как же они отличаются? —Не знаю, но ты делаешь это, потому что винишь себя во всём. Хочешь убежать от близких в пятитысячный раз вместо того, чтобы посмотреть правде в глаза. Всё, что ты говорил до этого — тупые оправдания. Ты хочешь лишь заполнить пустоту, оставшуюся от друзей и родителей, — Сону словно смотрит на вселенную, покрытую океаном. В глазах Сонхуна накапливается солёная вода. — Таким образом ты забываешь их и заменяешь этими чёртовыми наркотиками. Разве, они лучше, — Сону указывает на порошок. — …чем они? — и глядит в сторону фотографий. — Их больше нет, — сдерживая всхлипы, произносит Сонхун. — Верно. Но у тебя есть Джеюн. — Он никогда не заменит мне Джея. — А наркотики? Они заменят? Сонхун сжал глаза, чтобы дать волнам океана выплеснуться на берег. — Ты ничего не знаешь о моей жизни, — сквозь зубы цедит Сонхун. — Я знаю то, что ты слаб, когда дело касается наркотиков. Сонхун кивает несколько раз, а затем улыбается. Он вытирает нос, глубоко вздыхает и думает о маме. Чует запах сирени и видит перед глазами китайские заколки из зелёного минерала. — Я ждал, что кто-нибудь это скажет, — ещё шире улыбается Сонхун. — Даже хорошо, что мама умерла. Ей не приходится смотреть на такого ужасного сына и просить его остановиться. И ей легко, и мне легко. Совесть не мучает. Так что, Сону, твои моральные текста — бесполезны. Сону сжал пакетик, закатил глаза и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Синтезатор упал, нотные листы разбросались по комнате, а Сонхун вылетел вслед за ним. — Если ты это сделаешь, я тебя убью! — кричал он ему, когда Сону закрывал щеколду двери, ведущую в туалет. — Я клянусь богом, что, выйдя оттуда от тебя и мокрого места не останется! Сону ужасен. Сону отвратительный. Сону, словно маленькая дворняжка, попавшая в плохую компанию. Сонхун ненавидит его так же, как и свою мёртвую мать. Пальцы ломались о дверную ручку, пытаясь открыть дверь, в то время как его сердце вновь леденело. — Я тебе обещаю, что, если ты сделаешь это, я тебя так просто не оставлю. Сонхун плакал, задыхался от цветов и конфет в лёгких. Он знает, что Сону стоит всё ещё у двери и слышит его, поэтому начинает говорить тише, чтобы Джеюн не проснулся. — Пожалуйста, Сону, давай ты выйдешь и отдашь мне этот чёртов пакетик обратно? — Ты убиваешь себя. — Так же, как и все! Хватит строить из себя ангела, Сону, ты ведь тоже не без грехов, — не выдерживает и ударяет по двери ещё раз. — Сону! — Ты меня пугаешь, перестань, — трясущимся голосом сказал он. — Пожалуйста, Сону. Я долго не продержусь без них… Сонхун скатился вниз по стене, уставился на единственную причину не умирать — картину Черён, и не мог пошевелиться. Лишь роса текла из его глаз, превращалась в слизь от улиток и высыхала долго, скорей всего, вечно. Раз. Два. Три. Звук, который поставил крест на счастье. Сонхун поджал губы и со всей силы ударил по двери. Он безумно хочет к Рюджин, которая никогда не лезла в его дела, а просто оставалась рядом. Она не раздавала советы направо и налево, она просто находилась рядом и пыталась узнать причину проблем, чтобы поддержать. Рюджин всегда была такой, пока не погасла. Ей нравилось то, что другие считали ужасным и скучным. Она дарила Сонхуну швейцарский шоколад по понедельникам, а иголки по пятницам. Рассказывала анекдоты на похоронах и пила больше всех, а потом по ночам алкоголь лился из её глаз проливным дождём. Рюджин была путеводителем, ведущим за собой сквозь заросли папоротников и кустов шиповника. Помогала всем справляться с переживаниями, покупав какие-то хипстерские штучки, больше похожие на ненужное барахло, но оно ценилось. Её любили так же, как и ненавидели. Считали её странной и непостоянной, думали, что она вот-вот сойдёт с ума. Но Рюджин доказывала обратное. Пока все вокруг сходили с ума, она оставалась в самом здравом уме, наедине со своими мыслями, которые в конце концов полностью её поглотили. Всё тело размякло. — Тебе бы понравилась Рюджин. Я уверен в этом. Она была зажигалкой, а мы фитилями. Мы жили благодаря ей, но тебе этого не понять. — Что с ней случилось? Сонхун чувствовал всё ещё спирт на языке, но он сменялся вкусом цветков сирени. Ему паршиво, хотелось плакать, рвать и метать, но он сжимал свои руки и продолжал говорить сердцу, что всё хорошо, и он обязательно справится. — Она словила бэд трип и убила себя, порезав вены спицей, — так непринуждённо, словно Сонхун сотни раз говорил об этом. Не было никаких стёкол и песка, был лишь санный порошок и разбитая бутылка из-под фруктового пива, а вода красная и ледяная. — Она хотела умереть? — Может хотела, а может и нет. Мы этого никогда не узнаем. Мячик укатился куда-то далеко, заставив искать его всю жизнь. Некоторые не выдержали и ушли домой, а некоторые остались дальше искать его, чтобы в итоге обрести спокойствие и прийти домой к ужину, чтобы посмотреть с родителями вечернее шоу. — Почему она принимала? — А почему люди начинают принимать? У всех разные причины, но цель одна. Именно Рюджин хотела чувствовать себя лучше, наверное. Она сначала баловалась обычной травой, чтобы справиться со стрессом из-за учёбы, а потом умерли Джей и Чонвон, из-за чего она окончательно сорвалась, позабыв даже о Черён, которую любила больше швейцарского шоколада. — Черён эта та, что написала картину, висящую в коридоре? У Сонхуна всё ещё есть люди, ради которых, хочется жить. — Да. Она ребёнок с большими мечтами. Её сломали, но у неё есть я, — голос неожиданно задрожал. — Ты понимаешь, что потеряешь её, если продолжишь жить так? Звери вернулись обратно в бетон. — Понимаю, что не смогу дожить до этого момента, если перестану жить так. И только руки с бесконечными созвездиями напоминали о неудачных попытках. И только Джей твердил, чтобы он этого не делал. — Я могу выйти? Хочу обнять тебя. — Рискни. Щеколда отворилась. Из ванны вышел заплаканный и растрёпанный Сону. Как шапочка у клубники. А может и земляники. Всё затихло. Было слышно лишь тяжёлое дыхание и бесящее тиканье часов. Сону, как и сказал, спустился на пол и обнял его. Японский бисер покатился сквозь пальцев, а по всему телу разлился то ли алкоголь, то ли горячий ливень. Сонхун не пил и пальцы в рот не совал. В то время как Сону неудобно устроившись между коленей Сонхуна, обнимал его за талию и, наверное, плакал. Это его спасение? Быть может, стоит отбросить эти цветные таблетки и принимать только тепло Сону? Сону был вездесущим. Сонхун не сразу это понял, но теперь почувствовал. Его брусника потихоньку въедалась в кожу, заставляла ощущать слишком много неизвестного. Сонхуну страшно. — Я не хочу, чтобы ты умирал. И Джей не хотел. И Рюджин говорила жить любой ценой. Только Чонвон твердил, что всё это пустая трата времени. А Субин хотел разбогатеть и купить огромный дом для себя и Чонвона. — Ты спросил, чего хочу я? — Чего ты хочешь? — прямо в сердце спрашивает Сону. — Хочу жить, но не так, как сейчас. — Так живи. Если Сонхуну из прошлого скажут, что появится человек, который будет совать нос в его дела, а он никак не будет ему препятствовать, то он посмеется и скажет, что это неправда. Но сейчас, Сону такой крохотный ластится к нему всё ближе, отдавая накопленное тепло. Японский бисер разбросан по полу, некоторые крупинки уже в щелях с грязью, а штуки четыре покоятся на леске, лежащий возле руки Сонхуна. Кольцо из японского голубого бисера ручной делки, что сделала для него бабушка — наконец распалось на воспоминания, загнав их всех в мох и блёстки, перемешанные с пылью. Каша из заветшалого воздуха и непроглядной паутины. Рюджин была бы рада.

***

Когда Джейк ушёл на подработку, Сонхун не выходил из комнаты. Смотрел на звезды и шарился в своём убитом телефоне с наклейкой пингвина на чехле. Его взгляд притянули заметки, которые он, наверное, года два не открывал. Когда-то он хотел стать писателем, который сможет перевернуть всю современную литературу. Хотел стать богатым, забрать Рики и Черён к себе. Хотел обеспечить им такую жизнь, которую они заслуживают. Хотел всё для других, но не для себя. Если бы он только пошёл в университет, а не шнырял по улицам после смерти Джея. Возможно, сейчас было бы всё по-другому. Ему бы хотелось продолжить писать, но не сейчас. Стоит для начала полностью исправить себя и проблемы, а потом уже достигать мечты. Красные карпы под чехлом, оставленные от Черён, задыхались, но он всё равно держал их там, потому что так лучше. Может и с людьми так? Иногда лучше держать их при себе, даже если они этого не хотят? Иногда Сонхун думал о безумном. Представлял, что живёт в клетке, а Джеюн его хозяин, что кормит и поит, и одного никуда не выпускает. Думал о том, что хочет сбежать на край света купаться в пшенице. Думал о том, что ненавидит Джейка. Но кажется это только на эмоциях. На деле он благодарен ему, хоть он и забрал у него то, без чего жить труднее всего. Кстати говоря, о бруснике. Что-то волнующее зарождалось внутри после того, как Сону поговорил с ним, и они просидели в обнимку всю ночь. Просто порой Сонхун проваливается в море из смолы и много фантазирует. Прокрадываются мысли о том, что он хочет дотронуться до Сону просто так без повода, обнять со спины, когда тот готовит или даже поцеловать в щёку, когда тот сидит рядом. Сону не так давно живёт у них, но все мысли, раздумья и фантазии — посвящены ему одному. Его молочно-клубничные волосы, взъерошенные по утрам, хотелось есть как сладкую вату. Глаза, кстати, не чёрные, и совсем не как у куклы, они живые, карамельные. Может быть янтарные, а может состоят из чистой древесной смолы. Сону лежал на кровати и втыкал в свой не убитый телефон, наверное, последней модели. Игрался одной рукой со своими волосами, а другой листал ленту. Волшебный, он прям искрится, словно бенгальский огонёк. У Сону ещё одежда такая миленькая. То всякие свитера с безразмерными толстовками, то кофточки с полосатыми кардиганами. И всё такое цветастое, пёстрое и вырви глазное. Хоть убей, Сонхуну нравится. — Ты давно смотришь, что-то сказать хочешь? — спросил Сону, не отрываясь от скроллинга. Сонхун и не думал, что его так быстро рассекретят. В радиусе десяти метров уже чувствовалось вино из брусники, а Сонхун находился в двух, поэтому пахло так, что голова кружилась. Кажется, он окрылён, но долго ли это продлится? Сонхун собравшись с мыслями зажато спросил: — Не хочешь… посмотреть что-нибудь? Там фильм какой-то… или мультик? Сону выключил телефон и отложил его в сторону, и смотря на чёрные звёзды задумался. Как карманный антистресс, то ли хуманизация, то ли просто настоящее воплощение предмета, списанного с него. — Вечное сияние чистого разума, — предлагает Сону и глядит на Сонхуна, который тут же поник, поджав губы. — Я его уже смотрел… с Джеем. Сону понимающе кивает. — Тогда… — и щеки надувает, качая головой. — ужастик может? Удивлению Сонхуна не было предела. Всё-таки вино, а не ягоды. — Ты не выглядишь как человек, который любит ужастики. — А ты мыслишь стереотипами, Сонхун, — дразнит его своим ангельским голосом, а Сонхуну только сильней хочется зацеловать это надменное лицо. — Тогда ужастик, — смиренно произнёс Сонхун. Сону заулыбался. Достав ноутбук из комнаты Джейка, они из подушек сделали своеобразный диван на полу и поставили перед собой найденный фильм. На полу холодно, но они укрылись пледом. Одним на двоих. Коленки иногда касались друг друга, но оба старались делать вид, что это их не смущает. От Сону так сильно пахнет брусникой и корицей, что хочется задохнуться в нём. Сонхун особо не смотрел фильм, потому что Сону был слишком близко и это не могло не волновать. Его сердце билось быстрее обычного, когда рука Сону случайно касалась его плеча на страшных моментах. А его алые щёки так и призывали откусить их в то время, как он смеялся от собственных испугов. Его смех, словно у фей, летающих по ночам. Звон колокольчиков. И цветов и тех самых трёх золотых или серебряных бубенчиков. Как в том мультике про Динь Динь или Питера Пена. Сонхун чувствует самое разное, просто глядя на него. Порой он казался безумно странным, а порой и таким читаемым. Но всё же, как открытую книгу Сонхун не мог его прочитать, слишком много спрятано внутри на замок, который никак не поддаётся. Может стоит дождю полить, чтобы всё заржавело и черви вылезли? Тогда открыть будет намного проще, но больнее. Сону почему-то особенно тихий в последние дни. Даже сейчас почти ничего не говорит, хотя любит комментировать всё на свете. Сонхуну хочется слышать его глупые, местами гениальные предположения. Может иногда ему хотелось заткнуть его поцелуем. Сонхуну особо никто никогда не нравился, поэтому он не уверен, что именно такие чувства он испытывает к Сону. Просто тот факт, что есть какое-то тепло, разгоняющееся в его сердце и венах — безумно радует и пугает одновременно. Но, когда Сону поворачивается к нему лицом и смотрит с таким неповторимым трепетом, он теряется в запахе брусники. — Давай пиццу закажем? Сонхун притих, отвечать сразу не стал, потому что стыдно. Такая реакция заставила Сону почувствовать неловкость и сжаться. Всё же странно всё это. — У меня нет денег, — наконец говорит Сонхун, тяжело вздыхая. Несколько секунд молчания. На лице Сону появляется улыбка, а затем протяжный и яркий смех. Искры вокруг него взрываются в точности, как в аниме. Сонхуну слегка обидно. — Серьёзно? — спрашивает Сону, когда успокаивается и прикрывает ладошкой рот. — Джеюн не разрешает мне брать деньги, мне даже одному из дома нельзя выйти, — обиженно объясняет Сонхун, кусая губы. Сону в миг становится серьёзней, а в его глазах мелькает жалость. Сонхун ненавидит это чувство. — Извини. Я не думал, что всё настолько строго, — Сону отвёл взгляд на закончившийся фильм и нервно сглотнул. — Да, настолько строго, что мне нужно звонить по этой развалюхе Джеюну, — поднимает свой телефон вверх и махает им. — …чтобы просто выйти на балкон подышать свежим воздухом, — Сону только открывает рот, как Сонхун продолжает. — Пока тебя не было, он ночью запирал комнату на ключ, — и улыбается, а в глазах отчаяние. Сонхун никогда особо не жаловался на это (потому что некому), но почему-то сейчас он почувствовал вселенскую обиду на Джейка. Сону не знает, что ответить. Он растерянно треплет край звёздного свитера и смотрит в грязный блестящий пол. В комнате душно, хочется позвонить Рюджин или покурить. — Не знаю, наверное… — прерывает эту давящую тишину Сону. — …он правильно делает. Руки Сонхуна трясутся, к горлу подскакивает ком, может быть, тот мячик из детства. Его как будто разорвали, ногтями впились в нужные точки и надавили со всей силы. Лопнул. Не выдержал давления. По-простому: Сонхун не ожидал услышать это от такого волшебного и чудного человека, как Сону. — Я по вашему какой-то опасный зверь или что? Понимаю — Джеюн, он видел меня в самом ужасном состоянии, но ты… — он останавливается, думает, как бы сказать, чтобы не обидеть. Кусает свои губы, но всё же говорит. — Почему ты делаешь обо мне такие выводы? — Ты сам оставил о себе такое впечатление, что я должен думать? Что ты мягкий пушистый? Мне пришлось говорить Джеюну, что это я ночью нечаянно врезался в дверь, а не то, что ты вдруг сорвался на меня из-за каких-то чёртовых наркотиков. Вот какой Сону. Вездесущий. Сначала заставляет чувствовать себя особенным, а потом разбивает парой фраз. — Ты меня боишься? — Что? — Боишься меня, да? Думаешь, что могу навредить тебе? Может и та… Сону хватает его за руку тем самым останавливая его неконтролируемый поток мыслей. В нос ударяет какой-то новый запах для него, и он затихает. — Моя мама умерла от передозировки наркотиками, — серьёзно сообщает Сону, а затем улыбается. С болью, с треском льда, с горечью на языке, но улыбается. — Бросила меня ради них. Продала богатому мужчине за копейки и умерла. Я боюсь не тебя, я боюсь того, что может случиться. Сонхуну, услышав это становится безгранично стыдно. Проваливается пол, и он летит в неизвестность. Его мысли спутываются в клочок пыли, мусора и он не знает, что сказать. — Можешь ничего не говорить, — Сону сжимает его руку сильнее. — Мы не похожи, но я чувствую, что ты переломный момент в моей жизни. Сонхун не дышит. — Ты похож на потерявшегося котёнка, что ищет свою маму. Тебе не стоит всё время полагаться на других людей. Самое главное решение в своей жизни ты должен принять сам, а я… — слегка смеётся, смотря на руки. — То есть, твои близкие люди могут лишь направить тебя на верное решение, — и что-то внутри взрывается, когда их взгляды становятся единым. — Прошлое — не твоё настоящее. Давно пора отпустить его и создавать новые моменты, которые станут твоим новым прошлом. Оно уже не будет так ранить. Да, неприятный осадок всегда есть, но что, если будут лишь слезы наконец обретенного счастья? Что, если в конце ты оглянешься назад и по… — И пойму, что все, кого я так сильно любил — мертвы, — Сонхун сквозь пелену из росы, улыбается, смотрит Сону в глаза и видит всё, кроме жалости. — Я проходил через такие разговоры с Джейком. Звери из бетона наблюдали, перешёптывались, сидели бок о бок и ели попкорн, карамельный, цветной, сырный. Сонхун ел глазами только смолу, тщательно пережёвывал, пытался понять какой он на вкус. То ли сладкий, приятный и нежный, то ли горький, противный и едкий. Понять невозможно, но Сонхун хочет попытаться. — Хочу спрятаться, — вздыхает и падает на россыпь бабочек. Сону задыхается и падает прямо на него, хватая руками. — Надеюсь, не в горе этих бабочек? — шепчет прямо в сердце. Сонхун обнимает его в ответ, вдыхает полюбившийся запах брусники и треплет по сахарной макушке. — Скорее в их горе. Джейк приходит ближе к ночи тогда, когда феи только выбираются наружу со своими корзинками. И никто его не слышит.