Порошок

      Солнце не выглянуло из-за зелёной прозрачной тюли. Шёл дождь. Непроглядный ливень, сменялся на протяжные искры молнии, дотрагиваясь до земли, деревьев, животных. В один момент всё живое будто решило поплакать, выплеснуть все свои чувства, после наконец начавшейся весны. Сонхуну было двадцать один, когда он, проснувшись увидел спящего рядом Сону. Растрепанного, милого и уставшего из-за жёсткого пола. Его ресницы подрагивали, а губы были слегка приоткрыты. Выглядел нереальным, но настолько, что иногда не хотелось верить в его существование. Сонхун все еще думал о том, что это долгий сон, после которого он обязательно проснется на этом грязном и холодном полу в полном одиночестве. Будет доживать свои последние дни, есть отвратительные завтраки от Джейка, принимать глупые звонки от Рики и по выходным навещать Черён. Сонхуну было двадцать один, когда, выйдя из комнаты он не увидел привычного копошения за столом, омлета с беконом и чая с осадком. Не увидел одну из немногих близких фигур. В голову тут же ударило что-то странное, неумолимо больное и до безумия страшное. В нём проснулась тревожность, которой так давно не было. Телевизор шёл с помехами, антенны старые, никто не собирался их исправлять. Чёрные новенькие часы с ушками лежали на полу. Сломанные. И открытый клей рядом, вытекший, пропахший на всю гостиную говорил о том, что кто-то пожалел о содеянном. Наверное, это был Джеюн. — Сонхуна… Из ванны вышел Рики весь заплаканный и… разбитый? Его руки дрожали так сильно, словно землетрясение прошлось по всему его телу. — Что… что случилось? Сонхуну было двадцать один, когда ему пришлось впервые за долгое время выйти на улицу одному под ливень и гром. Он поймал такси и не заметил, что вышел в новых тапочках Джейка, теперь грязных и мокрых. Его рвало, хотелось выбежать и пропасть навечно. Потеряться среди улиц и забыть обо всём. По-хорошему было бы остаться дома. Эти дни беззаботные, яркие, но не совсем. Струйки теплоты всё никак не могут привыкнуть, из-за чего Сонхун чувствовал себя не в своей тарелке. В любой момент ему казалось, что он может сорваться и сделать то, что снилось ему в страшных снах. И сейчас, пока он едет в такси весь трясущийся от холода и мыслей, кажется, что сорваться куда легче, чем он себе это представлял. Из носа текли неконтролируемые сопли, а из глаз свежая весенняя роса, которую выпить не жалко. Длинные капли дождя бились об стекло машины. Сонхун в безысходности. Сонхун вылетает из такси, кидая купюру, найденную в кармане куртки Джейка. Ливень ударяет по лицу, словно кристаллы. Больно, но терпимо. Больница — именно то место, в которое Сонхун ненавидит приходить больше всего. Именно то место, где в заточении койки, запаха лекарств и респираторов умерла его мать. Всё белое, пустое, такое давящее, оседает на груди и разрастается. Резкое торможение и наконец падение. Сонхуну было всего двадцать один, когда он увидел бледное, худое тело, лежащее на больничной койке. Гложущая вина опустилась ниже некуда и застряла. Знакомая близкая фигура сидела спиной, тряслась и натирала ладонь. Ничего не было слышно кроме тяжелых всхлипов и кричащее внутри: — Первое марта… двенадцать сорок три. Он не успел купить снеки в виде медвежат и новую пони. Не успел поговорить о фильме про принцессу, сбежавшую из замка. Не успел показать Диснейленд и дом графа Дракулы. Не успел сказать, как сильно сожалеет и просит прощения. Не успел сказать, что очень сильно любит и хочет вернуться в то время, когда она прыгала от счастья при виде нового синтезатора. Примерно в то время, когда Рики сбежал из дома к Джеюну, что позвонил поздно ночью. В то время, когда у Сонхуна появился Сону, который оказался его спасением. Тогда, когда Черён наконец решила жить настоящим, пытаясь свыкнуться с реальностью. Когда японский бисер распался, а звери из бетона всё бегали, да прыгали, ожидая своей хозяйки. Так и не дождались. Поджали лапы, уши, хвосты и скулят, сидя в стенах. Через некоторое время они застынут. Скулежа слышно не будет, только вечная тишина и твердый стук по стене. Ободранные обои и голый бетон останутся от этой яркой и бойкой девочки. Примерно в это время Юна умерла.

***

Дождь не прекращался неделю, а роса из глаз Джейка по ощущениям — дольше. Джеюн не разговаривал уже несколько дней. Пел в комнате любимые песни Юны и плакал. Тихо и почти не слышно, но Сонхун это чувствовал, каждый раз прислоняясь к бетонным не живым зверям. Сонхун думает о том, чтобы уйти. Эти потёртые стены и убитые жуки на потолке его достали. Грязный блестящий пол вызывал отвращение, а розовая кровать — чувство вины. Он обещал себе, что не будет чувствовать вину за её смерть. Обещал, что отпустит сразу же, если такое случится. Сонхун не умеет держать обещаний. Юна всегда это знала, поэтому спокойно брала его на слабо понимая, что тот не сможет выполнить данное ей обещание. Юна была принцессой, живущей в своём собственном мире. Сочиняла песни и много гуляла в лесу, а в детстве дралась с местными мальчишками, которые дразнили её за переизбыток розового цвета на одежде и игрушках. Она всегда выигрывала. С разбитыми губой, лбом, с порванными штанами и волосами, но выигрывала. Потом, когда Джеюн познакомил её с Сонхуном, она вместо магии в ванной с шампунями и гелями, мешала наркотики и гранатовый сок. Сонхун не хотел этого. — Сонхуна, а ты влюблён в кого-нибудь? — Не знаю. Что за вопросы? — Мне кажется, что я влюбилась, но не уверена в этом. — Кто этот неудачник? — Почему сразу неудачник? Я умная, талантливая и милая. Мне в старшей школе пятеро парней и трое девушек в любви признавались! И вообще… с чего это я должна говорить тебе? — Юна надула губы. — Тогда зачем вообще этот разговор завела? — засмеялся Сонхун. — В Рики я влюблена! Только этот гадкий и мерзкий мальчишка игнорит меня везде, а когда к вам приходит, делает вид, что меня нет и даже мою комнату запирает! Только потом он приходит с чипсами и суёт их в щель, чтобы я поела. Я вообще его не понимаю! Почему он себя так ведёт? Сонхуна… поговори с ним, намекни ему! Я устала… — Полегче… Рики просто ребёнок ещё. Как тебя вообще угораздило… — Ты вообще влюблен в Джеюна, — Юна закатила глаза. — Что? Нет! Боже, как тебе такое в голову пришло… — Можно просто принцесса Юна, чего сразу — Боже! Юна была забавной и острой на язык. Любила высоко летать и долго веселиться. Ела хлопья с единорогом на упаковке и пила гранатовый сок из маленькой стеклянной бутылочки. Представляла, как станет певицей и познакомиться с Леди Гагой. Но она умерла прежде, чем осуществить свои мечты. Она не смогла сделать так, чтобы её запомнили. Сону находился всё время рядом, даже в туалет они ходили вместе. Он пытался поговорить и с Джейком и с Сонхуном, но в ответ слышал молчание, которое скоро убьёт в нём попытки и желания помочь им. Рики готовил, хотя готовкой это было сложно назвать. Он уже успел миллион раз пожалеть о том, что сбежал из дома и остался здесь. Правда Сону видел, что он шутит и рад быть у Джейка, а не в том притоне, что он называл домом. Рики здорово держался, смотрел шоу по почти неработающему телевизору, шутил и иногда подстёбывал Сону. Они вместе оказались в этой лодке, где должны помогать своим друзьям, но они не похожи. Рики улыбается, включает на всю квартиру музыку из плейлиста Юны и катается по полу. Он пьёт доктор пеппер и заедает свои чувства кислым мармеладом. Каждый день думает, что посмотреть, пока есть интернет и забыться. Хочет исчезнуть из реальности. Рики разбит больше всех, и никто не слышит его крики о помощи. Когда Сону выбирается из объятий Сонхуна рано утром из-за громкого удара на кухне — первое, что приходит ему на ум это «Рики опять что-то разбил, танцуя под Леди Гагу». Как ни странно, Леди Гага и вправду играла, но не так громко, как в остальные дни. В гостиной на полу валялись блёстки, а рядом с ними банка из-под доктора пеппера. Рики сидел на диване и смотрел в пустой экран коробки. Леди Гага шла из его телефона, стоящего в стакане с нарисованным апельсином. — Ты рано, — хриплым голосом говорит Сону и садится к нему, накрываясь пледом. Рики с улыбкой поворачивается, сжимая и разжимая глаза. Пахнет травой и червями. — Доброе утро, мне не спалось. Холодно на полу. Я приготовил там что-то из оставшихся продуктов. Не думаю, что вкусно, но они съедят сейчас всё что угодно, потому что не понимают особо вообще, что едят. Может им яду подсыпать, как тебе идея? — на одном дыхание тараторит Рики, и Сону улыбается. — Честно? Не очень, но про то, что они съедят всё что угодно — ты прав, — расслабленно смеётся он, а затем трепетно спрашивает. — Ты сам хоть ел? Может закажем что-нибудь? Рики достаёт телефон из стакана и выключает музыку. — Не хочу. Звук дождя опять занял всё место, и вдруг настроение Сону опустилось ниже плинтуса. Сону понимающе кивнул и уставился на блестящую дверь. — Я пытался вчера поговорить с Сонхуном, но он только прижал меня ближе и сказал, что всё хорошо, — докладывает Сону и слышит тяжёлый вздох. Рики похож на того, кто всё знает, слышит и видит. Он тот, кому объяснять не приходится, но сам он этого никогда не скажет. Ему проще спрятаться в зарослях, чтобы никто не узнал его и не вычислил. Проще скрыть свои настоящие эмоции под маской и делать вид, что всегда так было. Рики всегда находил лёгкие пути, по которым другим людям было бы на самом деле легко, а ему в разы сложнее. — Ему трудно. Юна была для него как младшая сестра, понятное дело он будет скрывать от тебя, что ему паршиво, хотя и делает он это неумело, — язвит Рики, параллельно запуская игру на телефоне. — А ты? — резко спрашивает Сону. На секунду взгляд Рики темнеет, становится непроглядным, но вновь возвращается на игривый и детский. — Я хочу поиграть, Сону, отвянь. — Кем была для тебя Юна? Рики отбросил телефон и посмотрел в потолок, тяжело выдыхая. Сону сидел и ждал. Им сложно. Всем сложно, но сдаваться нельзя. Сону думает, что может спасти каждого. — А ты в няньки заделался? — Сону замер. — Прекрати строить из себя ангела, надоело уже. Я тебя толком даже не знаю, а ты пытаешься в голову ко мне залезть. Отвали и дай спокойно в игру поиграть. Сону не из тех, кто спокойно отступит от своего. Не из тех, кто будет спокойно смотреть, как его друг медленно умирает. И не из тех, кто позволит разрушать себя изнутри. Сону знает, что сможет спасти каждого. — Мне не нравятся твои слова. Это ты ведёшь себя как ребёнок, пытаешься убежать от проблем, а потом я вижу, как ты валяешься и слушаешь эту чёртову Леди Гагу. И вправду, дождь пошёл. Травой запахло и червями, что медленно ползут к заржавевшему замку. Надавят, но пролезут. Только не к сердцу Сону, которое, скорей всего, не откроется. — С чего ты взял, что я слушаю Леди Гагу только потому, что это любимая певица Юны? — Рики убегает и закапывается в мокрую, перемешанную с песком, землю. — Заметь. Я не говорил этого, — вздёрнув брови, тихо произносит Сону. Рики закатывает глаза, берет разбитый телефон с ярким цветастым чехлом и включает Майкла Джексона, поставив его в тот же стакан с апельсином. — Как хочешь, Рики. Я всегда здесь, — кивая, предупреждает его Сону и встаёт, идя в комнату с блестящей дверью. Рики остался сидеть на одном месте, уставившись в пустую коробку с помехами. Ноты Майкла Джексона были отдалённо слышны в комнате, пока Сону тихонько ложился обратно к Сонхуну, который всё ещё сладко спал. Приятный запах грозди винограда с ветками вдарил в голову и переместил в душное, не щадящее лето. Сону приластился макушкой к груди и попытался повторно заснуть, но вдруг Сонхун зашевелился. У Сону нет определённых чувств, у него есть только скрепка сочувствия, отчаяния и надежды. — Дождь не закончился? — мямля и сонно спросил Сонхун, сгребая Сону в объятия. — Ещё нет. — Разбуди, когда закончится. Сону уверен, что может спасти каждого. Но, кто спасёт его? Пока Сонхун дышит в сахарную макушку и думает о том, что если Сону рядом, то ему не страшно бояться. Ему больше не страшно показать себя слабым и ранимым. Сонхун хочет чувствовать себя счастливым со своими чувствами и со всем теплом, что даёт ему Сону. Пока на кухне играет девятая песня Леди Гаги и слышен тихий плач, а в комнате Джеюна лишь тишина и клацанье по кнопкам — Сонхун чувствует только мягкие молочные волосы и запах брусники, смешанный с виноградной лозой. Сонхун не думает о смерти.

***

      В квартире стоял невыносимый запах плесени и сырости. Стены жёлтые погрызенные, не видящие жизни, кричат, что не желают быть такими. Крупный таракан обосновался под шкафом для обуви, наверное, завел уже семью. Не пойми откуда-то дул сквозняк, такой протяжный, выл и скулил. Окна и двери старые, на них весели всякие заплатки в виде газет и детского пластилина. Помнится, раньше здесь пахло выпечкой и цветами, а на стенах красовались детские рисунки и иконы. Теперь же это место выглядит, как кладбище детских, теплых воспоминаний. Сонхун вернулся домой спустя лечение у Джейка и всемирный карантин. Понял, что больше не может оставаться там, где по его вине умерла яркая, и имеющая большие мечты девочка. Ему бы хотелось продолжать ждать того, что её выпишут из больницы, пускай совсем не понимающей, непомнящей и с вечной улыбкой на лице. Он бы всё отдал за то, чтобы она играла на синтезаторе и пела ненавистные им песни. Юна была прекрасна, словно весна и первый гром, после зимы. Спальня какая-то до тошноты серая и тягучая, давит на виски, а затем бьёт со всей силы, потому что Сонхун видит на полке фотографию, которую думал, что выкинул. В рамке: Сонхун, обнимающий с двух сторон Джея и Чонвона, после его дня рождения. Там у них глаза светятся, а улыбка искренняя, и не верится даже, что когда-то она могла быть такой. У Сонхуна слёзы подступают, и взгляд становится пустым, когда он натыкается на иссохший циртомиум, находящийся возле кровати. Подарок Джея на новый год. Помнится, он рассказывал о том, как ухаживать за ним, причитал и ругался, что, если Сонхун допустит того, что он умрёт, он ему этого не простит. Сонхун заслужил. Сону переехал с ним, сказал, что не может оставить его одного, а с Джеюном и Рики посидеть может. Совсем не потому, что хочет быть всё время рядом. Он привёз с собой заклеенные часы в виде кошачьих ушек и свои стопки конспектов по кинотехнике. Расположился в заветшалой гостиной, в которой пыли больше, чем в старинных книгах, найденных в заброшенных подвалах, но принёс туда уют. Сонхун поначалу был не против, но всё же ему было сложно оставаться в своей комнате одному. Там на белых звёздных стенах плакаты его любимой группы — Radiohead, которые он хотел снять ещё после выпуска, но руки не доходили. В углу куча непонятных коробок и электрогитара со странными наклейками. Там на передней стороне персонажи Гинтамы и пингвинёнок Пороро. А на задней — феи Винкс с барашком Шоном. Сону не спросил, только улыбнулся и вытер с неё пыль. От него и слова не было слышно после того, как они въехали. Он только разглядывал квартиру, слушая музыку в наушниках, наверное, Лану Дель Рэй. Сонхун, когда Сону готовит на газовой плите, всё-таки решается и подходит к нему сзади, обнимая за талию, и вдыхает запах сахарной макушки. Сону сначала напрягается от неожиданности, а затем расслабляется, продолжая жарить овощи. — Ты чего? — спрашивает он, кинув взгляд через плечо на Сонхуна. Сонхун думает не слишком ли это жест неприемлемый для друзей, а потом полностью отключает голову и отдаётся своим собственным ощущениям и чувствам. — От тебя жаром несёт, захотелось прикоснуться. — У меня огонь здесь, вот и жарко, — смеётся Сону. — А ты что мотылёк? Сонхун молчит, смотрит на белый потолок, думает. Затем мычит и кладёт свою голову на макушку Сону, что пахнет ягодами и леденцами. — Ты давишь, прекрати! — кричит Сону, чувствуя на своей голове тяжесть. — Хорошо-хорошо, — смеётся Сонхун. — Не хочешь фильм посмотреть? — вдруг спрашивает, выпуская Сону из объятий, облокотившись об кафельную гарнитуру. Сону цокает и глаза закатывает, вспоминая бабочек. — Мы уже проходили через это. Давай чем-нибудь другим займёмся. В пустую голову Сонхуна больше ничего не приходит, только лезут совсем непристойные мысли, от которых в краску кидает. — Хочешь послушать музыку, что я слушал в старших классах? — смущённо спрашивает Сонхун, надеясь услышать в ответ «нет». — Хочу послушать тебя. У Сонхуна нет определённых чувств, кроме скорби, отчаяния и беспомощности. Но, кажется, сейчас появилось одно самое пугающее. — Что хочешь услышать? Могу рассказать о том, как я въехал на велике в огород соседей, задев какие-то до чёртиков редкие цветы. Мне кстати не сильно влетело, всего-лишь заставили помогать им всё лето. Так я познакомился с Джеем, — Сону засмеялся, прикрывая ладошкой лицо. — Или о том, как мы с Джеем впервые прогуляли уроки и наткнулись на директрису, которая, между прочим, сама была не в школе, а в магазине! Покупала золотое кофе по акции и ругалась с кассиршей… Слышать смех Сону — рай для ушей. Ещё бы чуть-чуть и ноги Сонхуна стали бы подкашиваться, а дыхание с умеренного перешло бы на сбивчивое. — Ты умеешь готовить апельсиновый чизкейк? — спрашивает потому, что его мама готовила самые вкусные апельсиновые чизкейки. — Нет, но я научусь! — уверенно говорит Сону, накладывая еду по тарелкам. — Обязательно потом накорми меня, а то у тебя руки волшебные, думаю ты всюду блёстки, да глиттер добавляешь, чтобы вкус усилить. — Ты знал, что феи так с росой делают? — спрашивает, а глаза горят детским огоньком. — Ты мультиков насмотрелся? — Светлячки очень похожи на фей, ты присмотрись как-нибудь, — Сону обиженно надувает губы, но когда видит, что Сонхун смотрит в окно пытаясь найти этих то ли людей, то ли насекомых, заливается ярким звоном колокольчиков, будто все его звенящие предметы вмиг скатились и столкнулись друг с другом. А Сонхун ждёт, когда Сону сделает какой-то важный или даже опасный шаг для их отношений. Ему слишком много всего хочется, но он не уверен, что можно, а спрашивать напрямую — странно. Когда Сону садится напротив с тарелкой супа, Сонхун сглатывает и ещё несколько раз думает. Странно. Дождь закончился, а черви всё народятся вылезти. — Ты влюблён в кого-нибудь? — спрашивает настолько тихо, надеясь, что Сону не услышит, но его уши краснеют. Сону, наверное, перепугался и убил в себе всё серьёзное и здравое, отвечающие за значение «правильно». Удостоился званий: вездесущий и неземной. В клочья разорвал окровавленное сердце Сонхуна, а потом заклеил пластырями с маленькими сердечками. Ответил: — В тебя. Тонкие, маленькие пальцы Сону схватили ложку и спокойно продолжили есть суп, пока Сонхун сидел и гадал, в какой момент черви смогли пролезть. — А ты? — между делом спрашивает Сону и даже не глядит. Возможно, в его голове всё ещё играет одна из песен Ланы Дель Рэй, а может у него совсем другой конструктор лего, неизвестный для Сонхуна. — В тебя, — моментально отвечает Сонхун, и ложка Сону падает. Она падает прямо на пол. Пока Сону пытался её достать, то ударился головой о стол и остался сидеть внизу, схватившись за больной участок сахарной макушки. Сонхун звонко рассмеялся и встал, обходя стол. Он опустился к раненому Сону и погладил того по ушибу. Сону поднял голову с полностью красным, как помидоры, лицом и заглянул в искрящиеся глаза Сонхуна. В них надежда и, кажется, любовь. — Больно? — Больно, — подтверждает Сону. — Тогда зачем уронил и ударился? — Чтоб ты спросил, — фыркает он и быстро встаёт. — Понятно, — единственное, что говорит Сонхун, всё ещё находясь на корточках, а затем следом встаёт. — Ты не доел, — замечает Сону, расстроенно кивая в сторону тарелки. Суп вкусный, как у мамы, но Сонхун думает, что Сону в разы вкуснее. На вкус он, наверное, как солнце или хлопья космостарс: сладкие, медовые, напоминают детство. — А мне показалось, что ты с темы соскочил, — напоминает Сонхун, садясь обратно за стол. Сону стоит на одном месте, глаза его глядят на часы, стоящие на полке рядом с фотографиями семьи Сонхуна, а мозг прокручивает последние события. Черви лезут туда-сюда, замахиваются и закрывают. Сонхун про себя проклинает их и просит двигаться в одну сторону, чтобы всё-таки добраться до сердца чудного, неземного и пропитанного магией мальчика. — Я просто не думал, что ты серьёзно ко мне относишься, — неожиданно выдаёт Сону, переминая руки, и все браслеты падают на конец запястья. Сону пахнет утренней росой и деревенской брусникой. Он говорит, как лёгкие кантри песни, и выглядит, как воздушное розовое облако, находящееся между космосом и землёй. Нереальный, но человечнее всех остальных. — А я боялся, что у тебя нет никаких чувств, кроме сочувствия ко всему живому, а оказалось, что даже твои тараканы мне понравились. Ты такой живой и настоящий что, порой засыпая, думаю, а проснёшься ли ты рядом? Сону тихонечко подходит к Сонхуну, а затем идёт к дивану, залезая на него с ногами, и смотрит на семейную фотографию. — Проснусь. И завтра, и послезавтра, и через неделю, месяц — проснусь. Но иногда мне кажется, что ты не хочешь просыпаться. Это так. Сонхун, если проснётся, то вернётся в реальный мир, который ему совсем не по душе. Там нет Сону, фей, зверей в бетоне. Нет Сону, блёсток и стакана с нарисованным апельсином. Нет Сону и золотых карпов под чехлом. В реальном мире нет Сону. — Хочешь поговорить об этом или лучше пообниматься? — спрашивает Сонхун и садится к нему. От Сону так и исходят песни Ланы Дель Рэй. Рядом с ним хочется изящно пить вино, обсуждать самые масштабные планы, а потом долго целоваться. — Сонхуна… — вздыхая произносит Сону, и сам теряется, когда видит удивлённый взгляд возле него. — Мне нельзя? Или…? — Нет! Всё в порядке! Мне слегка непривычно, но от тебя это звучит так сладко и приятно… Сонхун засмущался, как школьник, когда его пригласили на весенний бал. Раньше он слышал это только от друзей, которые были с ним почти с самого детства, да и само как-то прижилось, а Сону так сходу и тихо со вздохами. Странно, но что-то ёкнуло в сердце, повернув ключик. У Сону глаза больше, чем монета, и щеки алые наливные. Сонхун, пока тот смущается, ловко берет его за руку, переплетая пальцы, и, чувствуя холодные браслеты на своём запястье. Сону не смотрит, глядит в пол, губы поджав. — Давай встречаться? — предлагает Сонхун. Он делает это неумело, но искренне. Сону глаза закрывает. Сонхун надеется, что он видит звезды и Плутон, а не бесконечную пустоту. — Это ведь так сложно… — на выдохе отвечает Сону. — Хочу делать с тобой всякие глупости без обязательств. — В смысле? Сонхун не понимает. У него в голове расписана идеальная жизнь с Сону и двумя собаками. У них свой огромный загородный дом и сад на заднем дворе с небольшим прудом. — Я ко всем, с кем раньше встречался, испытывал отвращение спустя некоторое время… а ты… такой хороший, понимаешь? Не хочу испытывать к тебе никаких чувств, кроме положительных. Сону с ног до головы пропитан сказками и брусникой. В нём собралось всё самое хорошее, что давит на сердце с неимоверной тяжестью и оседает на груди в виде непонятных закругленных половинок, напоминающих сердце. Можно ли это назвать любовью? — Сону, ты! — Сонхун не выдерживает такого напора милоты и маленькости, что просто набрасывается на него и обнимает, утыкаясь в шею. — Опять скажешь, что жаром отдаёт? — смеётся Сону. Он шею подставляет, и Сонхун в очередной раз списывает это всё на сон. Перед глазами солнечное лето и потёкший клубничный лёд. От Сону, и вправду, жаром несёт, кажется, за километр. Сонхуну хочется сгореть в нём. — Не смейся. Ты как грелка, хочу всего тебя и сразу, но боюсь остынешь со временем, — и приподнимаясь смотрит в глаза. — Повторять не стану. Сону медлит, говорит не сразу, но видно, что на языке вертится ответ. Черви всё-таки пролезли и остались внутри. — Хорошо, но есть одно условие, — Сонхун кивает. — Рассказывай мне обо всём, что чувствуешь. Сонхун согласен. Быть поцелованным клубничным чудом, куда важнее, чем его глупая, беспричинная гордость. У него не волосы между пальцами, а небесные золотистые нити, окрашенные розовой розой. На губах не чужие губы, а мягкий покрытый сахаром зефир, нежный и тягучий. В глазах искры из-за острых ощущений и мелкие мурашки, пробегающие по всему телу. Сонхун читал, что поцелуи переоценены и совсем не такие какими их описывают. Везде либо врут, или же ему достался неизвестный для других сорт удовольствия. Сону целовался как лучистое солнце, перемешанное с летним дождиком. Мокро, сладко и душисто.

***

      Весна не щадила. Солнце прорывалось сквозь хлопковую тюль, покрытую небольшими пятнами, оставленные от мух. Аквариум без рыбок подсвечивался золотом и бронзой. Пыль видна куда лучше, переливалась и летала. Сонхун несколько раз чуть не упал на ковёр, на котором огромное пятно от колы из-за Джея. Оно уже не белое пушистое, а жёлтое и какое-то жёсткое, проводя ладонью она не утопала в ворсинках. Стоило купить новое или связать из самой разной цветастой пряжи, находившейся в кладовке, которая ранее принадлежала его бабушке. Узкий диван — не лучшее место для сна. Ноги свисают, и только руки обнимают шершавые от холода тела. Маленькие пальцы игрались с черными, как тушь волосами, пока Сонхун мычал и хотел поспать подольше. — Дождь давно закончился, вставай, — в ухо прошептал Сону. Сонхун только сильнее замычал и пальцами ткнул в лоб, прохрипев: — Разбуди, когда начнется. Сону рассмеялся. Будто гуляешь в яблочном саду, хватаешь яблоки без спроса и наслаждаешься ими, зная, что тебе за это ничего не будет. Так было и с Сону: вроде не спрашивал, а поцеловать в нос и уголок губ разрешил. Вдобавок, ещё и сам притянулся за вторым разом, как котёнок. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Протяжный звонок в дверь всё-таки заставил его встать и выпустить Сону из цепкой хватки. Маленький керамический домик свалился со шкафа и разбился, а пыльные блёстки слетели с книг из-за сквозняка, когда Сонхун открыл дверь. На него глядели испуганные глаза. До боли родные, до безумия убийственные. Глаза, которые он надеялся больше никогда не увидеть. Их хотелось залить кислотой, расцарапать иголкой и вставить гвозди. — Привет… — произнёс томный голос. Притягательный, но не искренний. У Сонхуна малина из губы идёт, такая железная и вязкая. — Зачем пришёл? Сонхун надеется, что в голову бьёт не его прошлое, а всё ещё звенящий стук домика об пол в ушах. — Тэхён умер, — на выдохе сообщает он. Дальше следует хмыканье и выстрел по воспоминаниям. Если у Сонхуна спросят, о чем он жалеет больше всего, когда начал принимать наркотики, он смело ответит, что это время с Ёнджуном и его шайкой. У них нет души, нет сердца, нет понимания любви и дружбы. У них только поношенные конверсы и плеер, найденный на свалке. В них живёт похоть, тщеславие и дешёвая привязанность, которая Сонхуну не сдалась ещё тогда, когда один из них слёзно умолял его остаться. — Сам или помогли? — Ты всё такой же, Сонхуна, — смеётся противно и скользко. Сонхуну тянет блевать и помыться. — Забили до смерти за то, что проделал фокусы с дурью. Тэхён любил фокусы, особенно связанные с махинациями. У него в рюкзаке всегда жили игральные карты и два пакетика: один настоящий, другой — сахарная пудра. Его сложно было поймать, потому что прикрывали, говорили, что тот всего лишь ребёнок, не знавший с чем имеет дело. Но он прекрасно знал, а потом смеялся за спинами Ёнджуна и Субина. — Почему не защитили? — и ухмыляется. Ёнджун сглатывает. — Бомгю забоялся, и я решил остаться с ним, а за Тэхёном послал Хисына и Джису, — он вновь вздыхает и закрывает глаза. — Я не думал, что они вместо этого уедут навещать Черён. С сердца упал огромный якорь, он опять тянет на дно, но стало чуть легче. Золотые карпы заныли под чехлом, услышав три знакомых имени, и вынырнули. — То-есть, ты реально думал, что если откроешь им клетку, то они не вылетят? — нервно усмехается Сонхун. — Тебе ни капельки не грустно, что из-за твоих чёртовых друзей умер твой друг? Говорит так, будто он их семья. Словно не он наплевал на всех, когда ему это было выгодно. — Что ты сказал, когда умер Чонсон? — Ёнджун молчит, смотря в пол. — Когда умерла Рюджин? А Чонвон с Субином? Тебе напомнить? Цитирую твои слова: «они сами виноваты, нечего плакаться по ним». Классно ты устроился. Понимаешь, Джун, если бы умирали твои ребята один за другим, ты бы сидел и молчал в тряпочку. Поэтому ты не имеешь право предъявлять мне за смерть Тэхёна, — и молчит, а Сонхун только сильней в бешенство приходит из-за этого. — Тебя даже на похоронах Юны не было. Твои слова пустой звук для меня. Взгляд Ёнджуна меняется, вдруг пустеет и сияния не видно. Губы поддрагивают. Тело опускается, становится ватным. Тихо спрашивает, смотря в пыльный угол подъезда: — Юна умерла…? Что говорить человеку, у которого умерла младшая сестра? — Сонхуна, Ёнджун обещал позвонить, но Джеюн забрал мой телефон, когда узнал об этом. — Ёнджун так много всего обещал тебе. Синтезатор — который в итоге купил Джеюн. Тот набор с пони из летней коллекции вообще Джису подарила. В конце концов он обещал забрать тебя, а этого не произошло. Перестань считать его своим братом. Он бросил тебя. — Он не бросал меня. Меня забрали, а я этого не хотела! Так говоришь, будто всё знаешь. Ты не лучше моего брата. — Мы твоя семья. — Моя семья — приют и Ёнджун. —Прекрати. Тебе шестнадцать, а ведёшь себя на все десять. — Моё поведение не зависит от возраста. А синтезатор, кстати, мне Ёнджун подарил на накопленные деньги. Утешить и сказать, что всё будет хорошо? Промолчать и позволить смириться? Поговорить о том, какой сильной и чудесной она была? У Сонхуна мыслей ноль, сплошное перекати поле, да гулкий ветер, выходящий из ушей. Он берется за голову и закрывает глаза. Сонхун считает, что Ёнджун никогда не был искренним. Ёнджун хотел её забрать, как только всё наладится. Когда он сможет зарабатывать много-много денег, чтобы прокормить троих человек. Хотел подарить ей розовый микрофон со стразами и плюшевого единорога. Хотел показать ей весь мир. Правда, Сонхун в этом не уверен. Когда они жили в приюте, он ни на шаг от неё не отходил, защищал, называл принцессой, а себя драконом, что охраняет её. Таскал с улицы заколки, некоторые крал. Водил её на крышу, чтобы она смотрела на звёзды и понимала, что не одна и у каждой искрящей точки на небе есть своя причина жить и у нее она тоже должна быть. Сказал ей, что если она увидит черную звезду, то они будут вместе всегда, и нарисовал их на потолке в её комнате. Во время обеда отдавал свою порцию и кофту, чтобы не замерзла и хвасталась своим братом перед друзьями. Пообещал, что ни за что на свете не позволит ей остаться одной. Без мечты, причины и семьи. А когда её забрали — поклялся, что однажды он вновь придёт и вызволит её из замка. — Мне жаль. У Ёнджуна тело парализовало, сердце неприятно сдавило, а глаза заискрились слезами, рекой, прудом и озером. Он с пустым взглядом медленно развернулся, почти упав. Его браслет из крупных розовых бусин скатился вниз по руке, и он замер. Одиночная капля упала на грязный каменный пол и растеклась. Ёнджун ушёл, оставив после себя лёгкий совсем неощутимый запах гнилья, перемешанный с мёдом. — Твой старый знакомый? — из-за угла спрашивает взъерошенный Сону. Солнце ослепляет, успокаивает и даёт силы двигаться дальше. Закрыв дверь, он быстро кивает, подходя ближе, и приобнимает за талию, целуя родинку за ухом. Чувствует запах брусники и тяжело выдыхает. Ощутимо плачет, захлёбывается, но тихонько улыбается. Сону молчит, понимает и только нежно гладит по чёрным, как тушь волосам. «Он сломан» — думает Сону. По крупицам, гранулам. Все эти детали можно в щепотку собрать и сдуть, как будто ничего и не было. Развеять по ветру, вдоль реки и научиться летать. Сонхун всегда мечтал о том, чтобы у него выросли крылья, и он улетел. Далеко, надолго. В конец света смотреть на бескрайний океан и поле пшеницы с полевыми цветами. Купаться в них, словно в ванне с разноцветными пузырями и вкусно пахнущей пеной. Например — ромашками. Он мечтает раствориться, но слишком слаб для этого. Тэхён был важен так же, как и Юна.