Порошок

Однажды Джей сказал Сонхуну, что только сильный человек может запросто отказаться от всего. Долгий пройденный путь для него не проблема. Питомца можно оставить на родных. Родители в любом случае справятся, а друзья продолжат жить дальше. Заведут новых и, возможно, забудут, как старую фотоплёнку. Но, человека, который решился уйти, мучают лишь две вещи. А точно ли всё закончится? И то, что мучает его самого. Смог ли я оставить от себя хоть какой-нибудь отпечаток? Дни сменялись другими. Солнце то выходило, то заходило. Сонхун по-прежнему не выходил из дома, вполне себе зная, что ему за это ничего не будет. Но он боялся реакции, боялся Джеюна, что не звонил с того момента, как они переехали. И больше всего боялся, что Рики не выходил на связь, хотя ему писал и Сону и он сам. Строчили каждый день, присылали мемные видики и звонили по видеозвонку, зная его любовь к ним. В конечном итоге они просто решили, что стоит приехать к ним. Знакомая оранжевая дверь в квартиру была заперта, а ключа в старенькой вазе на подоконнике не нашлось. Сону сначала звонил, и из квартиры исходило птичье пение и стрекотание цикад. Никто к двери не подошел, поэтому Сонхун несколько раз постучался со всей силы. По-прежнему никого. Сону игрался на улице с малюсенькими ручейками от дождя, бегал вдоль них и смеялся, пока Сонхун думал над тем, где этих двоих может носить в дневное время. Рики обычно ненавидит куда-то выбираться, предпочитает сидеть дома и играть. А Джеюн разве что мог на подработку пойти, да в магазин выйти продуктов купить. — Если мы не знаем, где Джеюн с Рики, то давай сходим к Черён, — предложил Сону, смотря прямо на солнце, глаза не закрывая, только слегка жмурясь от остроты. — Жжётся. Сонхун душисто смеётся и подходит к нему спереди, преграждая лучи. Сону разочаровано выдыхает, пытаясь обратно вернуть своё место под солнцем, но его ловят крепкие руки и застёгивают кофту. — Сначала нужно кое-куда сходить.

***

Черён выглядит точно так же с их последней встречи, правда только лак, потертый по краям, а книжка, лежащая ранее в её руках, покоилась на полке с остальными её друзьями. В путеводителе всё больше закладок, появились даже с кошечками и утятами. Так бы хотелось показать ей все эти места вживую. А свитер, связанный любовью и прощениями, висел на спинке кровати. Пыльный и грязноватый. Цветы в вазе завяли, не выдержали больничного давления. Сонхун купил всё, что она просила. Правда пришлось задеть свою гордость и попросить денег у Сону, что кстати, делать не пришлось. Сону просто взял и заплатил. Неведомо и беспричинно. Он отплатит ему ночью, не деньгами, но точно тем, что ему обязательно понравится. — Привет! — всё так же ярко и радостно. Словно она тут же бросится обниматься и зацелует каждую земляную родинку и белёсый шрам. Черён сказочная, но смотреть на неё до безумия печально. Каждый раз, будто всё тело ломает молотком и сверлит дрелью сквозь, оставляя внутри иголки с длиннющими нитками, которые связывают сердце, сшивают вены и сжимают со всей силы. — Черёна, знакомься — Ким Сону. Сону выступает вперёд и клонится. Не как при знакомстве с Сонхуном. — Это тот, с которым ты в обнимку спал?! — удивляется она со сверкающими глазами. Может слёзы, возможно роса, то ли ещё что похуже. Лицо у Сону лисье, тоже сказочное. Когда он улыбается его глаза превращаются в хитрые месяцы, а яблочки сверкают жемчугом. — Наверное, я, — ухмыляется он. Сонхун даже не возражает. Он, кивая, смирился и присел на кремовую кровать Черён. — Ты как? Мы тебе принесли кое-что, — и протягивает цветастый подарочный пакет с зайчиком. Там на дне лежит: зелёный лак, набор бисера и к нему буклетик с разными инструкциями к браслетикам и кольцам, блестящая розовая пряжа со спицами и книга, кажется, от Стивена Кинга. — Сонхуна! — её брови сводятся и губы она надувает. — Не нужно было, это, наверное, так дорого… — Тебе нравится? — Конечно! Но всё же… в следующий раз купи что-то одно, а не всё сразу… Сонхун кивает, разглядывая её грустное лицо, слушая её тоненький голосок. У Черён на руках длинные жёлтые перчатки до плеча, а ноги всегда накрыты бордовым пледом в клетку. Рядом с койкой серебряная инвалидная коляска с оранжевой, как солнце сидушкой. На ручках наклейки с золотыми карпами и цветами: крупными, маленькими. «Как себя вести с ней?» — первое, что спросил Сону, когда они ехали в такси. Обычно. Как с человеком, который не хотел убить себя тринадцать раз. Как с человеком, который не поджог себе ноги, и в конечном итоге их пришлось ампутировать. С человеком, который не убил своих родителей, когда те спали. Разговаривать с ней так, словно ничего никогда не было. — К тебе приходили Джису и Хисын? — спрашивает Сонхун, смотря на путеводитель. — А… да. Они подарили мне закладки, — указывает на раскрытую пачку с утками и кошками. — Погуляли со мной в саду и рассказали про Юну. Жалко… У Черён нет будущего. У неё только кисточки, краски и шпатель с бумагой. Никаких чувств, кроме положительных и пугающих. Так было всегда. Её слёзы фальшивка, ювелирная подделка. Она не умеет сопереживать и сочувствовать, только симулировать, потому что понимает, что она не настоящая. Книги её не учат, лишь сильнее ломают и вводят в заблуждения, а когда рисует, то неосознанно выплёскивает на картину чувства, что спрятаны под крепким обсидиановым замком. — Прости, что эту новость ты услышала не от нас с Джеюном, — Сонхун извиняется для вида, смотрит в глаза и читает её. — Она была принцессой. Я даже картину для неё рисовала, — томно и медленно говорит Черён. Сонхун несколько раз кивает и спрашивает: — А Джеюн приходил к тебе? Черён смотрит в потолок и щёки надувает, вспоминает. — Нет… — спустя несколько секунд раздумий отвечает она, и Сонхун тяжело вздыхает. — А что? Что-то случилось? — Найти его не можем. Дома никого, даже Рики нет. — Мне Хисын сказал, что ему недавно Джеюн звонил, говорил про Юну и предупредил, что на днях зайдёт к ним, — внезапно сообщает Черён. — Вроде бы… с Ёнджуном поговорить хотел. Вот и зацепка. В приюте их было всего шестеро. Джису играла роль мамы. Сбегала ночью и приносила всякие сладости и игрушки, иногда поломанные, если повезёт почти новые, целые. Хисын тащил из библиотеки запрещенные книги на английском и узнавал, где и как можно незаметно выйти в город. Субин всё время был рядом с Чонвоном, после того, как он появился там. Новенький в хорошей одежде и с сенсорным телефоном. Такого бы уже давно убили и обокрали, если бы не Субин. Ёнджун с Юной чаще всего были отстраненны от них, но Юна бегала играть с Джису и Чонвоном. У Субина были плохие отношения с Ёнджуном, вечно грызлись и иногда доходили до драк. Только, когда Юну забрали, им пришлось поладить. Ёнджун тогда закрылся от всех, вечно был погружён в мысли и порой даже не понимал, что в один момент просто начал встречаться с Субином. Не из-за чувств, а из-за выгоды с обоих сторон. Чонвон умер из-за своего непутёвого парня, а Субину было настолько плохо, что он пытался найти спасение хоть в чём-то. А Ёнджун и не против. Только вот Субина позже не стало. Ёнджун с ума сошёл, обезумел и придумал план. Втянул в это всех своих друзей и близких, подключил даже тех, кто его не знал. По чьей вине они потом и погибли. Некоторые в тюрьме, кто-то в земле гниёт который год, а кто-то выбрался или до сих пор работает у него. Сонхун знал всё о них. Был наблюдателем, анализировал, но не вмешивался. Правда, один раз он чуть сам не умер из-за Тэхёна или Кая. Он уже не помнит и помнить не хочет. Это именно те воспоминания, которые думаешь стереть каждый раз, когда они всплывают поздно ночью. Они живут в конце города, в контейнерах, гаражных блоках и палатках. Там нет бомжей, только потерянные подростки, а может даже дети. Продают, покупают, живут, тусуются или мимо пробегают. Делают лёгкие деньги на сложных веществах, и наслаждаются, если их не поймают. Они все друг друга знают по имённо и по граммам. У всех в ушах больше двух проколов: бабочки, крестики и черепа с сердечками. Глаза подведённые чёрным карандашом и переводные татуировки на лицах. У кого-то настоящие, такие, что даже святой водой не смоешь. И все улыбаются, блестят и умирают на глазах друг друга. Со стороны посмотришь и кажется, что обычные подростки тусуются в одном месте. Ничего запрещённого. Так оно и есть. С виду конечно же. Это как айсберг в интернете, если присмотреться глубже, то всё найдешь, а может даже больше всплывёт. Сонхуну в голову приходит плохая и мысль, и он теряется в запахе травы и бензина. Сону держит его за руку и ищет глазами неоново-розовую макушку. И находит. Возле контейнера, на котором весит пару полотен с луной и звёздами, стоит Ёнджун в одной майке и широкими штанами. На руке тот же розовый браслет, а на пальцах сверкают золотые кольца. Ёнджуну пришлось рано повзрослеть. Отставить сказки, игрушки, и взять в руки острый нож, на плечи сбросить Юну и все проблемы. Идти с ними так, будто они всегда есть. Так легче, хоть немного, но позволяет жить дальше. — Эй! Это Сонхун! — кричит кто-то рядом с Ёнджуном, и он оборачивается. Глаза красные, уставшие, в них только тяжёлая утрата. Сонхун и Сону подходят ближе, а все только смотрят на них. Сонхуна все знают, как стойкого, почти убившего себя ребёнка. Именно ребёнка. Он застрял в возрасте шестнадцати лет и расти, вроде как, не собирается. Ему бы уехать из этого города, но вся его никчёмная жизнь — здесь с ними. Ёнджун и остальные думают, что он не сможет вернуться к нормальной жизни. Сонхун думает так же. — Джеюн здесь? — в лоб спрашивает Сонхун и губы кусает. — Да, но не хочешь поговорить? — отвечает тот с какой-то невообразимой надеждой в глазах. — Не думаю, что могу. Прости. Просит прощение неизвестно за что. Может быть за грубость, может за смерть Юны. Возможно, за то, что пытался натравить на него зверей в одно время. Сону остался на входе, потому что дальше вход только знакомым Ёнджуна. Ёнджун шёл не спеша, проходил сквозь лабиринты из кусков металла и молчал. Сонхун не видел его лицо, но знал, что оно опущено вниз с задумчивым выражением. — Ты как? — единственное, что смог выдавить из себя Сонхун. — Сам сказал, что не хочешь говорить, так иди молча. Хотелось бы поговорить, как раньше, как друзья. Но оба, наверное, слишком устали. Оба пережили смерти близких людей, а может даже и свою. У обоих вечное чувство вины и спирт на пальцах. Они оба хотят для своих родных самой лучшей жизни, но оба никогда не добьются этого. Одновременно похожи и одновременно колоссально разные. Джеюн разговаривал с Каем, пока Рики сидел на пыльном красном диване в телефоне и играл в стрелялку. Бомгю лежал на том же диване, закинув на него ноги. В руках мобильник, а изо рта выходят неприличные словечки. Кажется, Рики только что в шестой раз его убил. Джеюн выглядит не очень. Волосы грязные, а кожа шершавая. Рюкзак раскрыт, оттуда выглядывают книги и тетради. Если он вернулся в университет, то ему должно быть стало лучше. — У вас крысы здесь ещё не завелись? — спрашивает Ёнджун, обращая на него внимание. За диваном, где находились Рики и Бомгю, висела полка, а на ней фигурки из Наруто. Грязные, видно, что найдены на свалке. Небольшая узорчатая коробочка, а рядом с ней снежный шар, внутри которого — фотка Тэхена. В волосах Бомгю всё так же лето, жуки и фантики. Он остался ребёнком, хотя судьба с ним поиздевалась тоже жестоко. Если бы умер он, то Сонхун бы точно не остался в стороне. — Они давно здесь… Опять проиграл! — мямлит Бомгю в телефон и поднимает голову, замечая второго до боли знакомого человека. — Сонхун…? — Привет, Гю, — здоровается Сонхун и глядит на Джеюна, который тоже повернулся. Смех Рики от проигрыша Бомгю продлился недолго. Теперь его взгляд устремился на Сонхуна, которого он не видел, наверное, месяц. Он не считал. Джеюн так же. — Ты был у Черён? — спрашивает Джейк. Сонхун кивает и проглатывает холодный весенний воздух. — Вы игнорили меня месяц. — Мне казалось, что тебе нужен только Сону, — цедит Джейк, смотря на парное кольцо Сонхуна, которое появилось совсем недавно. — Сону? Бомгю смотрит и не понимает. Садится по удобнее и делает вид, что ест попкорн. Рики бьёт его по руке и стрекочет о том, чтобы тот не вмешивался. — Хочешь поговорить о том, почему я уехал? — Хочу понять, чего ты хочешь. Сначала клянёшься, что будешь слушать меня до того момента, как полностью не поправишься, а потом оказывается, что ты принимал почти всё то время, что жил у меня, — Джейк расстроен. Он в очередной раз разочаровал его. Наплевал на все силы, потраченные на него, и ушёл. Сонхуну стыдно и страшно. — Пойми, я не мог там оставаться, а ты даже разговаривать отказывался. Что я должен был делать? — и брови сводит, глядя на слёзы, что скатывались по щекам Джейка. — Иногда, мне казалось, что мы семья, — и замолкает. Бьёт со всей силы по сердцу. Опять то самое чувство, когда как будто у тебя никого нет, и ты во всём виноват. Ощущение, что летишь в пропасть и утопаешь в вине, то ли в алкоголе, то ли в противном чувстве. Будто… все, кто был на твоей стороне, вдруг перестали смотреть на тебя, как раньше. Все вновь стали чужими, неощутимыми и до безумия непонятливыми. Любое слово воспринимается, как оправдание, а попытки всё исправить шуткой — убеганием от проблем. Сонхун чувствует безграничную безысходность. — Мне нужно было время, прости. — Ты был нужен мне, — говорит Джейк, всхлипывая. — Ты бросил меня, когда нужен был мне. Ты… бросил меня в самый отвратительный момент в моей жизни. Ты… просто… поставил точку на всём. Ты сам принял это решение… Я не могу винить тебя в этом, наверное, только в моих глазах мы были семьёй, — Джейк не может остановиться, он задыхается. — Ты был нужен мне… — Извини, я виноват, — и смотрит на землю, на которой стекло, окурки и пустые баночки от энергетиков. — Юна, когда уходила… сказала кое-что. Не знаю зачем говорю вам это, но она хотела, чтобы вы знали. Юна была самой человечной. — Не вини в этом Сонхуна, он достаточно настрадался. И себя не вини. Я просто не хочу жить, зная, что возможно никогда вас больше не узнаю. Я и так, просыпаясь не могу вспомнить, что делала до, а порой забываю несколько дней. Боюсь, что проснусь, а воспоминания и вы — сотрётесь, будто вас никогда не было в моей жизни. Вы так мне дороги, что я не представляю свою жизнь без вас. Только вы помогали мне, даже, когда я была ещё той занозой в заднице. Вы спасали меня и спасаете по сей день. Я уверена, что вы устали. На вас столько свалилось за последние несколько лет, что я даже представить не могу, насколько вам тяжело. Берегите себя. Ёнджуну передай спасибо, скажи, что я очень сильно его люблю, и звёзды на моем потолке по-прежнему чёрные. — Она сказала мне это по телефону, а я приехал, и было уже поздно. Сонхун еле сдерживал слёзы. Ёнджун размок, как печенье в молоке. И только Джейк захлёбывался в слезах, пытаясь утонуть. Пора отпустить её. — Ты ассоциируешься у меня с ней… давай некоторое время… не будем видеться, — сквозь всхлипы предлагает он и уходит, а за ним Рики. Сонхун не отвечает и продолжает стоять на месте. Он в очередной раз остался без дорогого человека. По своей вине. Хочется исчезнуть. — Кай? — обращается к нему Ёнджун. — Принеси сумку, которая у Хёнджина в палатке. — Зачем? — спрашивает тот, вздёрнув брови. Ёнджун смотрит на разбитого Сонхуна. — Надо. Сонхун идёт за Ёнджуном, что тащил чёрную сумку. Мысли путались, скомкивались, но не выбрасывались. Казалось, что пустота, которая образовалась внутри, поглотит его полностью. — Сонхун? Сону стоял всё это время один, теребил край кофты и ногой тряс. Выглядел он брошенным, словно его кинули одного и больше не заберут. Сонхун быстрым шагом направился к нему и взял за руку. — Пошли. Они шли в никуда, молчали, держались за руки. Сону пытался поговорить, спрашивал, что случилось, а в ответ слышал лишь тяжёлое дыхание и стук сердца. Будто все стёрлось в миг, будто, если бы они не пришли сюда, было бы лучше, а может нет. Кто знает. Сонхуну, наверное, никто не нужен. Ни Сону, Ни Джейк. Никто. Лёгкий весенний ветер проникал под кофту. Становилось холоднее, но они продолжали идти. У Сонхуна мало кто остался и держаться за единственного человека он не собирается. Ему сложнее, чем раньше. Особенно из-за того, что Джеюн бросил его именно в тот момент, когда он боялся за свою жизнь. Черён не заслуживает такого человека, как он. Ей нужен Джеюн, который сможет дать ей искреннюю любовь. А Сонхун — нет. Когда он видит её, то думает лишь о Рюджин, что умерла. Почему-то винит Черён в этом, хотя она не виновата. Она большой ребёнок, и он это понимает. Но всё же не может приказать самому себе, что он не прав. Сонхуна сломали. В десять лет, в шестнадцать, в девятнадцать, в двадцать и в двадцать один. Несколько раз, а он продолжает держаться. Не потому, что сильный или не хочет умереть. Наоборот. Он настолько слаб и хочет умереть, что не может этого сделать. Сонхун хочет помнить самые яркие моменты с ними до конца жизни. Чувствовать их объятия на себе, слышать их смех, вспоминать детские истории и веселиться. Хочет помнить всё это, пока воспоминания не угаснут. Пока засохшие листья папоротника не разложатся на старом ламинате, а фотографии, сделанные Чонвоном не выцветут. Пока старый медальон из барахолки не заржавел, а мамины духи с запахом сирени и муската всё ещё стоят на полке. И он будет помнить до того момента, если в один день он не проснётся с пеленой на воспоминаниях того времени. Сонхун пришёл домой, разделся быстрее Сону и заперся в комнате. У него нет причин сейчас разговаривать с ним. Не сейчас, уж точно не сейчас. Опять всё по-старому. Сонхун лежал на кровати, держал в руках записку, оставленную Чонвоном и медленно исчезал. Отец погиб. — Твои новые друзья такие милые. Пригласи их как-нибудь на ужин. Джей умер, оставив его наедине со своими мыслями. — Уверен, только мы с тобой сможем остаться друзьями до конца жизни. Только мы есть друг у друга. Чонвон следом, забыв про всех. — Чонсон много хорошего про тебя рассказывал. Уверен, что это всё правда. Рюджин. — Ты спас меня. Запах сирени. — Я ни за что не оставлю тебя одного. «Сонхун, если ты это читаешь, то скорей всего, я уже мёртв. Я всегда был довольно слабым, не умел постоять за себя в приюте, из-за чего Субину приходилось заступаться за меня. Он часто получал, а я стоял в стороне и плакал. Я благодарен ему. Бесконечно. Смешно, наверное. Говорю, что бесконечно, а сам в итоге умер. Но Субин заслуживает спокойной и счастливой жизни, хотя Ёнджун не оставит его в покое ещё долгое время. Ёнджун на самом деле не такой плохой, держись за него. И о Субине позаботься, он тоже не из сильных. Что говорить о Рюджин и Черён… надеюсь они в порядке. Ты можешь посчитать меня эгоистом, но так будет легче. Я просто на всего не смог бы жить без Чонсона. Он был ярче, чем кто-либо. Я ждал, что выйду из приюта и перееду к нему, но я даже не знал, что он принимает. Это было неожиданно, но ты должен был догадываться, вы же всё время были вместе. Так почему ты ничего не сказал? Почему, если знал, не помог ему? Или он попросил тебя… Он же глупый, Сонхун. Упёртый, как баран. Всегда на своём стоит, даже, если не прав. Почему ты послушал его? Почему ты дал ему умереть…? Я очень устал. Ты сможешь побыть сильным, пока я отдохну? Пожалуйста, не дай нам исчезнуть… ты же писатель, уверен, что-нибудь да придумаешь. Я сейчас первый раз посмеялся за последнюю неделю. Хоть что-то хорошее, верно? Запомни, что Чонсон любит тебя. Думаю, что даже больше, чем свои идиотские растения. Прости за всё… Я люблю тебя. Люблю Субина и Рюджин с Черён. Береги себя. Спасибо и прощай.» — Ты в хорошем месте, я в этом не сомневаюсь… — шепчет Сонхун и прижимает бумажку к груди. — Если ты меня слышишь, то передай Чонсону, что я не ухаживал за растениями с тех пор, как он умер! Он точно разозлится и с того света меня достанет, — со слезами на глазах смеётся Сонхун. — А Рюджин передай, что Черён хорошо питается и хочет довязать тот свитер. Ещё скажи, что она новую подружку завела! Пусть поревнует немного, а то заслужила, — он замолкает, глядит на приоткрытое окно, а затем шмыгая носом тихонько продолжает свой монолог в пустоту. — Ты же сейчас с Субином и Юной? — ответа нет. — Скажи этому синеволосому, что я виноват в том, что его застрелили. Хотя тут больше вины Ёнджуна, нежели моей, но сути не меняет. Это я случайно проболтался на вечеринке в честь дня рождения Бомгю. Я пьяный и под кайфом, сам знаешь, могу что угодно натворить. Раньше он мог разговаривать так часами. Ни о чём. Вспоминал старое и грустил. — Передай Юне, что я не хотел. Принимал и лежал в кровати, бездумно глядя в потолок. — Я лишь хотел извиниться перед тобой, — обращается он к Юне и всхлипывает. — За то, что втянул тебя во всё это и наговорил плохого. Я всегда желал тебе лучшего, но ты прости меня… Наверное, я был не самым лучшим… кем я вообще был для тебя? Но ты была дорога мне, как младшая сестра, хотя у меня никогда не было ни братьев, ни сестёр. Прости, что из-за меня ты не смогла стать певицей, которая могла бы покорить все чарты. Прости, что ни разу не навестил тебя, я знаю, что ты хотела видеть меня, но я не мог… Незаметно прожигал время, не слышал даже тиканье часов. Только сплошной шум в голове, сменяющийся редкими голосами и знакомым смехом. — Во всём виноват я, простите меня… Кажется, что голоса, смех, прикосновения — начинают забываться. Воспоминания не чёткие, размытые и какие-то уже не знакомые — чужие. — Я обещаю, что не дам вам исчезнуть. Сонхун задыхался, рвал глотку отросшими ногтями и до боли сжимал глаза. «Мне казалось, что тебе нужен был только Сону» — отдавалось в груди горечью. Заталкивали глубже и забивали гвоздями до кровотечения. Тихие стуки в дверь слышались сквозь звон в голове и такие же вопросы: обеспокоенные, явно волнующиеся за Сонхуна, тонкие и кроткие. Они наполнены детским трепетом, когда ребёнок подходит, к только что вернувшейся маме с работы, и спрашивает, как у неё дела. Но Сонхун не хочет, чтобы Сону видел его в таком состоянии. У него глаза вновь красные астры, а из носа течёт слизь от улиток. Выглядел отвратительно, но было в этом что-то такое неземное, нехорошее и нечто более неприемлемое, и подозрительное. Ему невероятно стыдно, что он в сотый раз не сдержался и не удержал. Может оно правильно? Может всё-таки это и есть то, что по праву принадлежит ему? Сону недавно сказал ему, что больше не хочет притворяться. Рассказал о своём страхе быть брошенным кем-то, что одно неверное движение или слово разрушит всё, что он так усердно строил с людьми. С людьми, которые стали для него семьёй. — Сонхун, слышишь? — тихий голос раздаётся возле двери. Сонхун не хочет его слушать. — Я никогда не был нужен кому-то. Сонхун мечется из стороны в сторону. — Всё время старался угодить всем и всюду. Даже в детстве дарил свои игрушки незнакомым детям на улице, чтобы они со мной подружились. Очень жалко, наверное? — смеётся Сону. — Но, я по-другому не мог… Мама часто ругала меня за то, что плохой ребёнок, что я не умею делиться и совершенно не понимаю людей. Помню, как она сказала, что я её точная копия. Она была ужасной матерью, честно говоря. Всегда упрекала за излишнюю доброту и тягу к неизвестному. Она ненавидела гулять, но я её заставлял выходить со мной хотя бы во двор. Она всё время говорила, что хочет умереть и дать мне лучшую жизнь с кем-то получше неё, но я не хотел, чтобы я оставался сам по себе с кучкой неизвестных людей, которые не понимают, что со мной делать. Я не хотел никого, кроме неё. Она далека до идеальности… но… я был нужен ей. Мой папа бросил нас, когда мне было около трёх лет. Первая ничтожная любовь, которая закончилась вечными ссорами на бытовом фоне, и в итоге ужаснейшим расставанием для мамы. Да… Было такое, что она в бреду звала его, а когда приходила в себя, то долго плакала. Такие дела… — он замолк на несколько секунд. Сонхуну искренне жаль? У него слёзы на глазах, а спереди на полке фотография родителей, где они улыбаются в обнимку. Молодые и не сломанные жизнью. Но, кажется сейчас, у Сонхуна нет сочувствия. Он давно не способен на сопереживание. — Я всё равно любил её… так же, как и сейчас люблю тебя. Сонхун так не думает. — Потому что ты нужен мне? — во весь голос спрашивает Сонхун, и по щеке скатывается тысячная слеза. — Что? — не услышал тот. — Потому что я нуждаюсь в тебе? Чувство нужности настолько не знакомо тебе, что ты перепутал её с любовью? — голос Сонхуна вздрагивает. — Ты не понимаешь меня… — А кто понимает? Перестань, Сону. Твои чувства, действия и многое другое — не понятны для всех. Мне хочется лишь знать… почему ты здесь? Почему позволяешь людям пользоваться тобой? Ты, вероятнее всего, правда похож на свою маму. — Ты не знал её. — А тебя я знаю? — будто в пустоту спрашивает Сонхун. — Мне кажется, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Это же не ты, я прав? — Ты несёшь полнейшую чушь. Открой дверь, давай поговорим нормально, — пытается строго говорить Сону. Сонхун улыбается и моментально встаёт с кровати, направляясь к двери через листья и пыль. Думает ещё пару раз, а затем открывает. Сону весь красный с мокрыми щеками. Ненастоящий. Поддельный. Он просто кукла с большими чёрными глазами, как и думал Сонхун. — Ты… — Всего лишь одну дорожку. Ничего более, — резко отвечает Сонхун, заметив обеспокоенный взгляд. — Так о чём мы? Ах да… Ты меня не любишь. Ты любишь осознавать то, что кому-то нужен, — и улыбается. Ядовито, но нос сморщился. — Это не так. Сонхун, ты не понимаешь. — Быть может, ты вообще другой? Может не переносишь меня, но не можешь отвязаться? Или… Ты не маленький милый Сону, что пахнет брусникой и ещё чем-то едким, а всего-лишь прогнивший ребёнок с желчью на сердце и с красивыми речами на кончике языка? Все эти твои браслеты, — показывает пальцем на его руки с разноцветными бусами, в которых наверняка заточены души людей. — Тоже часть глупого и детского образа? А блестящие тени и блеск для губ со вкусом зефира? Что ещё ты можешь прятать глубоко внутри себя? Думаешь, что мне не интересно и нужно только то, что ты мне даёшь? Если ты считаешь, что я настолько слабый, что нуждаюсь в тебе каждую секунду, то ты ошибаешься. — Нет, ты всё же не понял, что я пытался донести до тебя, — перебивает его Сону. — А что ты хочешь услышать? Да, я тебя не понимаю, прости и так далее. Давай, расскажи мне, — ответа не следует. — Чтоб ты знал, — продолжает Сонхун и обходит Сону, попутно одеваясь. — Я люблю тебя не за твою помощь, не за твоё желание всегда быть рядом, чтобы мне было легче, а потому, что это ты. Я люблю твои волосы, твои глаза, твою кожу, твой запах. Я люблю тебя за тебя, а не за то, что ты делаешь для меня. Ты нужен мне не просто ради выгоды, а потому что я до ужаса влюблён в тебя. Ты меня волнуешь. И я хочу знать тебя, а не кого-то другого. Сону замирает на месте, когда видит слёзы Сонхуна. Когда видит, что Сонхун открывает дверь. Когда слышит, что он с абсолютным безразличием кидает ему тихое «прощай». Когда он уходит, забрав с собой мимолётную надежду на то, что всё станет лучше. Что солнце наконец взойдёт, а дождь закончится. У Сонхуна есть только маленькая бутыль чего-то неизвестного, купленная на последние деньги. У него есть чёртово засохшее растение в точности, как его вены. Истощённые, просящие свежего глотка воды, но им суждено остаться такими. У него есть старый позолоченный медальон из антикварного магазина, купленный на местном рынке и подаренный самыми светлыми, драгоценными и незабываемыми руками. У него есть маленькая пони, стоящая в шкафу. Блестящая, почти живая, но навсегда застывшая. У него есть, были и будут все эти вещи. В них история, воспоминания, что не должны забыться. Ему никто не нужен кроме них. Первая любовь оказалась провальной.