Порошок

      Не то, чтобы Сонхун не хотел вернуться к Сону после того, как ушел в неизвестном направлении. Просто иногда так нужно. Он, засунув руки в карманы чёрной кофты, наступал на лужи, что не успели высохнуть на солнце. Думал о том, что будет и что было. Сонхун оставался на середине, постепенно утопая в этом «было», и не хотел знать это «будет». Он лишь представлял: кем станет и куда пойдёт. Сколько раз он принимал решение забыть. Не получается и не получится. Всё бесполезно, как и его попытки стать лучше. Некоторое время опять будет больно, но это обязательно пройдёт, но уж точно не забудется. Вечером прохладно. Маленькие букашки бегают по гравию, перемешанному с бензином. Залезают под камни и отдыхают после тяжелого дня. Они выживают как могут, питаются тем, что попадётся, а после умирают, оставив после себя — ничего, кроме быстро разлагающегося тела. Словно люди, что всё время куда-то спешат, чтобы успеть на бессмысленную работу или учебное заведение. Они стараются для того, чтобы в конечном итоге умереть в полном одиночестве с нелюбящими детьми и второй половинкой. Они ничего из себя не представляют. Обычный серый сгусток. Но Сонхуну так не хочется. Он вернулся к тому, с чего начал. К Ёнджуну. К человеку, который знает его. — Я не помешаю? — спрашивает Сонхун, выглядывая из-за стены контейнера. На диване сидели Кай и Бомгю. Вновь во что-то играли и кричали друг на друга. Бомгю взглянул на Сонхуна и сочувственно поджал губы, выключая телефон. — Нет, всё хорошо, — отвечает Гю и улыбается. — Ты как? Сонхун отводит взгляд. — Нормально, — быстро кидает он. — Где Ёнджун? — и смотрит по сторонам, ища его глазами. Сонхун всё ещё сомневается, но смотря на счастливые поддельные лица, зарождается уверенность. Правда… Чем они лучше Сону? — Где-то здесь, — отвечает Кай, крутя головой. У него самое настоящее гнездо на голове, а под глазами жидкие блёстки. Он выглядел, как славный подросток, что учится примерно и не водится с плохими ребятами, но его лучший друг — Бомгю. Тот самый человек, который из самого хорошего сделает хулигана высшего класса. Но только Кай не поддался этому влиянию и всего лишь занимается распространением информации о точке. — Где-то здесь? — Да, он заходил к нам недавно, чтобы забрать какие-то бумажки. Сказал, что по делам ушёл, куда-то недалеко, — рассказывает Кай. Сонхун хмыкнув, плюхнулся между ними на диван. Почувствовались пружины и комки меха. — А вы? Как сами вообще? — и переглядывается с ними, пока те непонимающе смотрят. — Всё классно, Сонхуна… А ты чего пришёл то? — всё-таки решается спросить Бомгю. Сонхун закатывает глаза, сильнее пряча руки в карманы. — Соскучился по вам, — Сонхун натягивает улыбку, и Бомгю на него подозрительно косится. В углу стояла коробка с надписью чёрным маркером «вещи Тэхёна». Она выглядела безжизненной и нелюбимой. Хотелось подойти и взять в руки каждую вещь оттуда и обнять. Дать ей почувствовать, что они не забыты. Но Сонхун просто глядел на неё, пока Кай спрашивал всё ли с ним в порядке. — Эй! Сонхуна! — пытается достучаться до него гнездоголовый. Сонхун поворачивается на него и топится в бездонных карих глазах. Неживые, поникшие и уж совсем не веселые от игры в телефоне, откуда шла какая-то шаблонная музыка. — Можно, я? — глядит обратно на коробку. — Нет, — тут же отвечает Бомгю, смотря на него строгим взглядом. Пазлы в голове перемешиваются, теряются одна за другой или вовсе исчезают. — Почему? Что-то не так? Там есть то, что я не должен видеть? — обеспокоенно спрашивает Сонхун, растерянным взглядом перемещаясь то на Бомгю с Каем, то на коробку. — Тебе просто нельзя, — объясняет Гю. — Какого чёрта? Почему я не могу посмотреть вещи человека, которого я знал, как родного? — Сонхун начинает злиться. Бомгю становится еще серьезней. Его взгляд твердеет, и губы поджимаются. Детские щёки превращаются во взрослые скулы. — Родного? — усмехается Бомгю. Кай смотрит в одну точку, сжавшись, словно ёжик. — Называешь его родным, зная, из-за кого он умер… Сонхун… Он тебе никто, ты не имеешь право вспоминать его и горевать по нему, — твёрдо говорит Бомгю, сжимая свой телефон. Сонхун почему-то вдруг забыл. Он потерялся во времени и перепутал всё. — Сонхуна, может уйдёшь? — тихо предлагает Кай, смотря, как муравей уносит маленькую аскорбинку. — Он умер не из-за меня… — А из-за кого? — вспыхивает Бомгю, как спичка и таращится на Сонхуна. — Мы знаем, что ты сказал, когда к тебе приходил Ёнджун, — Сонхун молчит, просто слушает то, что заслужил услышать. — Его забили до смерти. Я лично видел его вытекший глаз и разорванное ухо. Там от лица почти ничего не осталось, представляешь? Его карты лежали порванные рядом с его телом, а кольцо, что ты ему подарил, нашли у него в желудке при вскрытии, — Бомгю не выдерживает, и первая самая жгучая слеза скатывается по его скуле. Сонхун замирает. — Он никогда ни о ком не заботился, — встаёт Гю. — Ему было абсолютно плевать на всех вокруг, но в те секунды, что его стирали с лица земли, он думал о том, как сохранить твоё чёртово кольцо! Я ненавижу тебя! И Тэхёна тоже! Вы все одинаковые! — кричит Бомгю, пока Сонхун пытается хоть слово вставить. — Бомгю, успокойся, пожалуйста… — просит Сонхун, задыхаясь в своих мыслях. Солнце село за горизонт. Запах поккоты не чувствовался, а звук машин было слышно, как никогда лучше. Всё живое исчезло, и Сонхуна постепенно затягивала огромная черная дыра. Туда затянуло всех, кроме него. Сонхун надеется, что он последний. — Перестань убегать от своих тупых проблем. Бомгю бьёт. Так сильно, что старые шрамы открываются и кровоточат. — Пока ты страдаешь в одиночестве, глотая деньги Ёнджуна, он, между прочим, пытается вытянуть всех. Он заботится о нас, покупает нам еду, одежду, а ты… Говорил, что всегда будешь с нами! Твердил, что мы твоя семья! А в итоге… ушёл… — его слезы уж точно не стоят Сонхуна во второй раз. — Бросил нас, когда мы стали тебе не нужны… Мы настолько плохие в твоих глазах? А, Сонхун? Скажи, пожалуйста, не молчи! — умоляет Бомгю, подходя к сидящему Сонхуну. Сонхун, по правде говоря, никак не считает. — Нет, не плохие, — выдавливает из себя он, смотря на кулон Бомгю. Маленький голубой кристалл с серебряной шапочкой, подаренный Ёнджуном. Наверное, настоящий. Может быть, искренний. Возможно — фальшивка. Ведь они дети с дешёвой привязанностью и такими же украшениями. — Я не хочу тебя выгонять, Сонхуна… — шепчет Бомгю. — Но твои уставшие глаза просят убить тебя, понимаешь? — он садится на корточки и берет разбитые руки Сонхуна в свои. — Мне правда больно смотреть на тебя, потому что ты полностью погас. От тебя ничего не осталось… Сонхун продолжает смотреть лишь на кулон. — От тебя прежнего только слизь из носа и пустота внутри, — Бомгю взглядом прожигает дыру в глазах Сонхуна, пока тот всё-таки не смотрит на него. — Тэхён был славным, — произносит Сонхун и встаёт, опираясь о пружины в диване. — Он часто говорил мне то, что не рассказывал вам. Бомгю поворачивается к нему и выжидающе смотрит. Кай устремлён в небо. Его глаза сверкали то ли от звёзд, то ли от слёз. Он редко плакал. — «Бомгю такой шумный, от него голова болит. Убил бы его, только люблю очень. А Кай? А что Кай… Он хороший. Хотел ему на накопленные деньги плюшевого пингвина подарить, но эта паскуда все деньги у меня забрала. Но он вроде как хотел Юне подарок купить, так что не жалко. Эх, Сонхуна… Почему жизнь такая несправедливая? Умер Субин, а страдаем мы. Хочу вновь услышать его ворчливый голос…» — вспоминает Сонхун, сдерживая слёзы. Он считает звезды. Они все — его близкие люди. Наконец сияют и не волнуются ни о чём. Бомгю выглядит стойким, но это далеко не так. Он на деле всегда прячет всё глубоко внутри себя, прям как Рики. Но у Бомгю правило в голове. Если нужно, то сразу выговаривается, а затем долго плачет, пока все накопленные слезы не уйдут. Сонхун безумно скучает по ним, но всего лишь нахождение рядом делает ему невыносимо больно. Они никогда не смогут прийти к тому, с чего начали. — Тэхён всегда… — всхлипывает Бомгю. — Доверял тебе больше, чем нам. Сонхун мотает головой. — Но он любил вас больше, чем кого-либо. Солнце за гаражами плачет красной сталью, а маленькая мечта на крыше задыхается от снотворного и пачки мармелада. Это конец? На этом всё закончится? Или будет только хуже? Почему же он не чувствует спокойствия? Почему кажется, что это затишье перед бурей? Словно в сказке. Цветы поккота летят прямо на асфальт, а кровь льётся из носа, окрашивая землю в ярко красный, больше похожий на забродившее малиновое варенье. Вино капало из глаз, а сердце стучало в унисон грянувшему дождю. Честно говоря, хотелось утопиться в луже возле подъезда дома, но он не зашёл внутрь. Кеды промокли насквозь, рукава чёрной кофты в невидимой крови. Кто-то в голове кричит, долго, протяжно, почти неслышно. Но Сонхун точно знает, кто кричит. Это его совесть. Или Джеюн, что любил причитать. Что-то из двух. «Кто-то умер…» — думает Сонхун, вытирая нос. Он смотрит на кровь, перемешанную со слизью, и вновь задыхается. «Опять…» — глотает воздух и бежит. Он стирает ноги в сотый раз. Мозоли гудят, а старые шрамы, что открыл Бомгю всё больше наливаются прошлым. Кости ломаются от напряжения, мокрая грязь проникает в кеды, создаётся болото несбывшихся мечт и сплошного отчаяния. Хочется кричать. Кричать так сильно, чтобы его наконец услышали, обняли, успокоили, но это могут сделать лишь определенные люди. Только некоторые действительно способны все исправить. Правда, их больше нет и никогда не будет. Кричит не его совесть. Не Джеюн. И даже не громкий дождь, и мысли. Кричит маленький цветочек, горящий наполовину, словно бушующее пламя огня, которое пытается пролезть и выбраться. Кричит вовсе не от боли, а из-за безграничного удовольствия от наконец обретенной свободы. Сонхун считал, что амариллисы — самые тоскливые цветы на свете. Будто они настолько красивы, что несчастны. Но теперь он думает, что гиппеаструмы ещё несчастней. Они словно в тени амариллисов. Сонхун поднимается на нужный этаж, не мнётся и нажимает на звонок. Раздаются цикады, а затем затихают, залезая под кожу. Акация на двери приобрела более тёмный оттенок, а внизу каплями застыла глина. Дверь открывается. На него глядит заплаканный Джеюн с лопнувшими капиллярами. — Пришёл, — шмыгнув говорит тот и пропускает Сонхуна внутрь. Сонхун вяло снимает мокрые, грязные кеды и проходит в гостиную. С волос капал дождь, а может быть это были слезы. Он сел на диван в позу лотоса, не произнеся ни слова. Джейк садится рядом, вытирая ладошки о штаны. Часы на полке вновь старые, а именно те, которым оставался месяц. Они прожили дольше. На телевизоре шёл новенький фильм с помехами. Сонхун смог услышать только то, что он от ворнер бразерс. Капли за окном били по карнизу окна, а из комнаты Юны доносилась всеми ненавистная Леди Гага. — Мне жаль, — всё, что произносит Джеюн, закрывая глаза. Сонхун продолжает молчать. Его мысли давно в мусорке, что находится сзади дома возле заброшенного родника. — Почему? — спрашивает Сонхун после бесконечной тишины. — Помнишь Хикару? Она… помогла ей достать снотворное, ссылаясь на то, что не может уснуть… — Зачем?.. — Сонхун. — Зачем она… Почему… — задыхается он. — Я не понимаю… Что было не так? Почему она ничего не рассказала? Почему и она оставила меня одного… Я хочу, чтобы всё было как прежде, почему всё только хуже! — настолько отчаяно кричит Сонхун в пустоту, что стены гудят от напряжения. — Джейк, я устал… правда устал, я хочу к Джею. Хочу к Рюджин и Черён. Я очень сильно хочу вновь обнять Чонвона и услышать ворчание, которое досталось ему от Субина. Хочу услышать маму… Безнадёжно. На голову давит наковальней. В горле ком из сгустка слизи и шерсти. Джеюн вытер глаза и стал теряться в пространстве. Его зрачки метались из стороны в сторону. Сонхун же смотрел на журнал, что лежал на столе. Осенний выпуск моды. — Прошу, скажи, что это не правда… — тихо, почти не проговаривая слова, просит Сонхун, ощущая себя самым беспомощным существом на земле. — Мне самому сложно в это поверить, но это так. Сонхун, только не наделай глупостей, — монотонно просит Джеюн сквозь зубы. — Я не знаю, что буду делать, если и тебя не станет. Сонхун и сам не знает. Крик не вырывается наружу, а лишь царапает стенки, превращая всё внутри в ребристую поверхность. Неживую, а только в притворяющуюся. Глотка рвётся от тишины. «Это действительно правда?» — единственное о чём думает Сонхун. — Надеюсь, она больше не мучается, — единственное, что говорит Сонхун, и забрав картину, уходит. Теперь уже навсегда. «Вы, как её опекун, должны знать, что ей больно, но не всегда — периодически. Как мы выяснили, она ощущает жжение в ногах, то-есть иногда пациенты могут чувствовать боль в частях тела, которых у них нет. Из-за того, что наша пациентка попала сюда с обожжёнными ногами, и их пришлось ампутировать, то в последствие шока у неё развилось ПТСР. Думаю, что это такое — объяснять не надо. Хочу попросить вас, как её близкого человека. Не вздумайте затрагивать темы, что могут расцениваться для неё, как триггерные. Мы не первый раз лечим человека с таким количеством, так сказать, сложностей, но не рассчитывайте на то, что она поправится» «Не рассчитывайте на то, что она поправится» — выло где-то в груди. Наверное, это конец. Пустота невыносима, но не вечна. Сердце больше не скачет, пытаясь сбежать. Пламя потухло навеки, и никто не в силах вновь его зажечь. — Сонхуна, а что, если я умру? — тихо спрашивает она, смотря в потолок. Красивая. Что такое свобода? — Ты не должна думать о таком, — отвечает Сонхун и видит расплавленные кристаллы, что скоро польются из её глаз. Ничтожная. Это то, что есть у других, но нет у меня. — Но… Мне кажется, что всё становится только хуже, — первый кристалл. Невинная. Почему? — Думай о море, должно стать легче. Потому что я никогда не чувствовала себя собой. — Не выходит. Ощущение, что я тону в нём, — второй кристалл. Не умеющая прощать. Мама и папа хотели, чтобы я умерла. — Ты же сильная. Обещай, что справишься даже, если руки будут опускаться и захочется исчезнуть, — Сонхун вытягивает мизинец. И что ты сделала? — Ну, Сонхуна… Обещания — это пустой звук, — но всё равно хватает его мизинец своим и улыбается. Бездушная. Убила их. — Я рядом, слышишь? Зачем ты это сделала? — Слышу, я же не глухая! — кричит она, выплёскивая оставшиеся кристаллы. Обречённая. Чтобы стать собой. — Я тебя люблю, цветочек. А до этого была не ты? Или кто-то сказал тебе это сделать? — И я тебя люблю, Сонхуна. Мне захотелось узнать себя и почувствовать свободу. Ли Черён 1991–2011. Пламенный цветок. — Как ты ещё держишься? Слышится голос из трубки телефона. Он лежал на краю стола и издавал звуки. Сонхун лишь нажимал на кнопки и вновь брался за карандаш. Он не слушал, продолжал писать и забывать мелочь за мелочью, будто то, совсем не имело значение в его жизни. «Кто это?» — метнулось в голове Сонхуна и он взглянул на экран. Хисын. — Я на твоём месте давно бы сошёл с ума либо сдох, честное слово. «О чём это он?» — задавался он вопросом, но не отрывал карандаш от блокнота. Вокруг Сонхуна пыльные стены и жуки, ползущие по земляному полу. Здесь — водоворот ужасных чувств и мёртвых детей. Полки сделаны из коры дерева, а диван старый со свалки с выпуклыми пружинами. Цикады пели, плакали, вспоминали. Они всё забрали, оставили только переплетённый ящик с ненужным хламом, и выглядывающей из него картины. Дышать нечем, кроме как дешёвым бензином и сыростью со сладкими цветочными духами. Стол из железных листов, за которым пишет Сонхун, смастерил Ёнджун, когда-то ушедший, оставивший Бомгю, Кая и крыс одних. Никто не знает, где он, что с ним, и как он. Исчез. — Мы с Джису приедем к тебе, как только сможем. Ты, главное, оставайся сильным, слышишь? «Сильным?» — Думает Сонхун, перестав писать. — Я не представляю, насколько тебе тяжело… Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через всё это одному. «Через всё это?» — Ты звони нам хоть иногда, а то вдруг, что случится. Джису очень сильно переживает. В теле неприятная тяжесть. Руки перестают писать, голова — работать. — А… Что случилось? Голос в трубке вдруг перестал звучать, выходить за пределы экрана и взрывать мозг Сонхуна в щепки. — Ты… — Вдруг резко кто-то вырывает телефон. — Сонхуна! Джису. Знакомый и приятный голос. — С тобой всё в порядке? Мы очень беспокоимся о тебе, пожалуйста, скажи, что у тебя всё хорошо и ты сейчас в безопасности, — Сонхун молчит, сказать правда нечего, хочется продолжить писать, но мысли путаются и собираются в запутанный клубок ниток. — У нас на данный момент нет возможности приехать, но мы обязательно заберём тебя, слышишь? Сонхун? Я каждый день на нервах, за тебя волнуюсь, таблетки пью, и Хисын слишком спокойный, бесит меня, — говорит Джису на одном дыхании, будто торопится всё сказать, словно времени не хватает, и она скоро тоже исчезнет. Сонхун смотрит в сторону ящика, накрытого с одной стороны белым покрывалом. — Сонхун, я обещаю тебе, что всё будет хорошо, и мы все обязательно справимся, окей? Я знаю, что ты пережил многое, и хочу сказать, что, может быть, ты и считаешь себя слабым, но это не так. Ты безумно сильный, правда. Я очень рада, что ты продолжаешь жить, — Джису всегда говорит очень много. По делу и не по делу. — Я уверена, что Черён безумно тебя любила. Золотые карпы вынырнули из-под чехла и стали задыхаться на суше из смятых бумажек и капель росы, перемешанной с углём и блестящей пылью. Картина, будто вновь завыла протяжным гулким ветром и волнами, бьющимися о берег. Стали слышны громкие чайки, что летают на суше возле моря и тоскливо хватают рыбу из воды своим клювом. Почему тоскливо? Потому что это их последний обед, и они наконец залягут на дно с пузырями на поверхности и разбухшими животами от рыбы и солёного моря. — Не хочешь с нами говорить? — всхлипывая, спрашивает Джису, наверное, слегка прикрывая рот рукой. — Ты у Ёнджуна? Или у этого… Как его… Сону?! Я точно знаю, что ты не у Джейка, поэтому не смей врать, Сонхун, — строго говорит Джису, шмыгая носом, совсем, как мама. Сонхуну их не хватает. Он задыхается в море с чайками, сидя на полу с картиной в руках, и вяло гребёт вверх, пытается выбраться, но ничего не получается. Он всё-таки тонет. — Я понимаю, что ты дружил с Черён с самого детства, но… — Сонхун мрачнеет. — Она тоже была для нас близким человеком. Нашим маленьким цветочком. «Нет. Это не так. Это всё ложь. Чертово враньё!» — где-то кричит оставшийся разум Сонхуна, а на деле выходит лишь кроткое и тихое: — Я забыл. И на глазах пелена, что преграждает путь яркому свечению воспоминаний, которые благополучно забылись за один щелчок пальцев. — Что? Сонхун, пожалуйста, говори громче. Ты в порядке? — тяжело дыша, спрашивает Джису, а на заднем плане слышны всхлипы Хисына и мимолётные ругательства. — Ничего нет! — надрывая глотку, кричит Сонхун, скомкиваясь, и, почти обнимая картину всем телом. — Что ты забыл? Сонхун… — Нет. Прошу вас, оставьте меня в покое! — картина падает на земляной пол к окуркам и зелёным стёклам. Сонхун зарывается руками в волосы и закрывает глаза. «Ты забыл про нас?» — доносится сквозь громкие всхлипы, и кричащую Джису, что пыталась дозваться до Сонхуна. — Нет… — Сонхун… — в трубку шепчет Джису, когда Сонхун затихает. — Чонвон как-то сказал, что, изучив тебя, он понял твои сильные качества. И это не просто понимание или ещё какие-то банальные характеристики. Ты за своих порвёшь кого угодно. Ты ставишь близких на первое место, пока сам тонешь. Я плохо знала Джея. Только по рассказам Чонвона. Но он бы гордился тобой… Цикады за контейнером трещали, может плакали вместе с Сонхуном. Хотя, навряд ли. Никому нет до него дела. — Знаю, что, возможно, мои слова для тебя пустой звук, и я не самый близкий человек, но я горжусь тобой, Сонхуна… Джису умела успокаивать. Она многим заменяла родных матерей и давала тепло, любовь и поддержку. Она весёлая, энергичная и опекающая. Джису не сломанная, она не игрушка, не робот, не серый сгусток. Смерти людей — всего лишь судьба, через которую ей пришлось пройти с высоко поднятой головой и умеренным дыханием, чтобы в случае чего помочь другим. Это её смысл. — Я не знала Рюджин, но Йеджи часто пересекалась с ней на том рынке с украшениями из Таиланда. Она всегда улыбалась и громко ругалась с кем-то по телефону, как оказалось с Черён. Они часто ссорились, да? Такие разные… — Нет. Они любили друг друга. Очень сильно, — вдруг перебивает её Сонхун, вставая с пола, и, подходя к лежащему на столе телефону. — Я знаю! Ааа… Сонхуна… Они были замечательными! — выдыхает Джису, шмыгая носом. — Знаешь, Джису, — обращается он, беря телефон в руки. Убирает громкую связь и подносит к уху. — Что? — Буду рад, если вы больше никогда мне не позвоните, — и сбрасывает трубку. Невыносимо больно, но терпеть больше не хочется. Сонхун думает, что сходит с ума, находясь у Бомгю и Кая уже второй месяц. Ему была необходима взбучка со стороны старых знакомых. Теперь он полностью пустой. Пустой. Для кого? Для себя? Для Сону? Для всех? Может ему только кажется? Если он вернётся, не станет винить себя? Вина, а может обычное вино в сердце, застрявшее ещё на шестнадцатилетние? Он это точно тот Сонхун, который был до смерти Джея? Может подмена? Может тот Сонхун давно мёртв из-за наркотиков? Может тот Сонхун убил себя в ванне ножницами со стразами? Может того Сонхуна и вовсе никогда не существовало. Ёнджун ушёл. Ушёл, когда Сонхун не вспомнил имя длинноволосой брюнетки на заставке телефона у Ёнджуна. Когда спросил с высоко поднятыми бровями: «Кто это? Она милая. Твоя подруга?». Оставил всех одних с крысами, когда от него уже не пахло мёдом, а кожа побледнела, словно холодное молоко. Бомгю плакал примерно 22 часа, начиная с девяти утра, как только грянул проливной дождь в начале июня. Ел вишню с косточками и слушал странную музыку с жёстким рэпом, что нравилась, вроде как, Ёнджуну. Никто не знал, куда он делся, но всё вдруг поняли, когда с неба упали первые капли, а Хёнджин нашёл его медицинскую карточку с пролитым на него кофе. Рак груди. Третья степень. Отказался от лечения. И небольшая записка рядом: «Не хочу, чтобы вы видели, как я умираю. Бомгю, береги себя и Хюку. Деньги лежат за стеной в шкафу. Продержитесь столько, сколько сможете. И простите, что я не сумел удержать нас всех вместе. Гю… если денег не хватит, продай кулон, не оставляй обо мне память, я не заслужил, а кулон был слишком дорогим. Я никогда тебе этого не говорил, но… я люблю тебя… всегда любил и буду любить. Прости, что так и не смог сказать тебе эти слова вживую. Твои руки были самыми надёжными для меня. Спасибо и пока.» Никто бы не подумал, что это правда. Что когда-то здоровый во всех смыслах мальчик, станет хворым и слабым. Сонхуну думалось, что это карма. Но за что? Сонхун сам не помнит. И не вспомнит. Почему? Потому что это не так. Легче обвинить ближнего, чем себя. Он винит себя в смерти Юны? Он винит Ёнджуна. А кто на самом деле виноват? Никто, кроме Юны. Виновата сама Юна, что позволила сломать себя. Зачем она это сделала? Потому что хотела спасти себя. От чего? Или от кого? От самой себя. Сону, наверное, волнуется. Сонхун хочет уйти. Хочет вернуть всё как было, хочет не чувствовать эту безысходность. Хочет остаться с Джейком и Юной чуть дольше, чем на бесконечность.

***

      Тучи заняли всё пространство на небе, покрыли тёмным полотном мимолётную синеву, хотели плакать. Грянул гром. Сонхун вдруг замер, смотря на поцарапанную дверь, покрытую жёлтым налётом. Вспомнились зубы. Вампирские, ровные, грязные, скорей всего, нелюбимые. Когда он последний раз хотя бы в руки щётку брал? Сонхун не помнит, предпочитает не думать о таком. Выглядит он бывалым, даже немного взрослым для своих лет. В голове крутится сюжет для детской книжки про мальчишку двенадцати лет, что потерялся в лесу и нашёл в зарослях потусторонний мир, волшебный, добрый, без зла и родителей. Все проживающие там — друзья, а в реальном мире — враги. И вновь очередная неудачная идея скомкивается в голове, как лист периллы и летит в мусорку. Бесполезно. — Так и будешь стоять? Может в дверь хотя бы постучишься? Сонхуна затрясло. Слипшиеся ресницы часто захлопали, бились об нижнее веко, пока знакомый голос подходил к двери и открывал её ключом. — Чего молчишь? Ты обычно не такой… — он пытается просунуть ключ в дверную скважину одной рукой, но ничего не выходит. — Можешь подержать? В руках у него клетка и в ней что-то движется. Какой-то маленький каштановый комочек из шерсти, пуха и волос. Сонхун быстро подхватил её и стал наблюдать за тем, как короткие, немного пухлые пальцы ловко открыли дверь. — Заходи, если ты за этим сюда пришёл, — тихо, не надеясь услышать — «привет, рад тебя видеть». Сону всё тот же. Сонхун — почти. Розовые волосы с отросшими русыми корнями. Глаза безумные, напоминают волчьи ягоды, хочется выколоть и съесть. Пусть отрава, пусть повезёт — всё равно. Пахнет он самым застоявшимся красным вином, а может и вишней в мартини. Впрочем, неважно, но точно чем-то алкогольным. Ходячий алкогольный набор прошёл внутрь, оставив Сонхуна в коридоре с наимилейшим существом, которое забилось в угол и дрожит. В животе кто-то голодно урчит. — Есть хочешь? — спрашивает Сону из гостиной. — У меня хлопья, рис и лапша. Знаю, выбор невелик, но деньги оказывается имеют свойство заканчиваться, поэтому приходится довольствоваться тем, на что хватает. Последнее, что ел Сонхун, были шоколадные рисовые пирожки, которые купил Бомгю за дёшево в переходе метро. Вроде это было вчера утром. — Можно рис? — он просит, словно брошенный ребёнок. Сону выглядывает из-за стены и смиренно улыбается.

***

— Ты, наверное, хочешь спросить, где все мои деньги? Сонхун ел так, будто это его последняя еда. Даже почти не слушал Сону, но в голове крутились его слова, а в носу спирт. — Тот мужчина умер после того, как ты ушёл от меня. Буквально на следующий день. Я думал, что вот она — моя светлая полоса в жизни, но всё наследство было переписано на какую-то женщину из борделя. Я ходил к ней, выяснял, что да как. Оказывается, он по пьяни решил заскочить туда и снять себе девчонку, что будет его развлекать, а он столь добродушный и хороший человек, что за её красивые глазки оформил на неё квартиру в центре и дом за городом, да и к тому же теперь все его доллары, евро в банке принадлежат незнакомой барышне… Настоящие проблемы взрослого человека. Сонхун кладёт в рот последнюю ложку риса с кукурузой и вытирает рот рукой. Не пережевывая, спрашивает: — А хомяк откуда? Сону глядит в сторону клетки. — Ходил домой забирать все свои вещи. Её зовут Пич, как персик. Я думал она умерла уже, а папина сиделка сказала, что он приказал ухаживать за ней, пока я не вернусь. Сонхун свёл брови. — Папина? — недоумевал он. Сону вздыхает. Врал получается? — Это мой отец, настоящий, биологический, как ещё сказать. Сонхун ещё больше впал в недоумение всего происходящего. Еда стала лезть наружу. — Джейк говорил, что он пытался тебя убить. — Джейк? — переспросил Сону. Сонхун кивает и возвращается в воспоминания. Такое разве было? — Джейк вообще ни о чём не знает. Я ему соврал, сказал, что жил с соседом долгое время, а потом тот стал выпивать и ссориться со своей девушкой. Шуму было столько, что нас двоих выгнали. Никто не знал про то, что я сбежал от отца, — объясняет Сону и царапает ногти с пальцами. Странно. — А почему ты сбежал от отца… — Я его ненавижу. Из-за него умерла мама. Ещё нужны причины? — прозвучало грубо. Как можно ненавидеть собственного отца? Сонхун не понимал. Он крутил парное кольцо на пальце и пытался вспомнить что-то ещё, но выходило ужасно, мысли путались, воспоминания белели. — Нет… Он же, как это… Твой отец всё-таки, может… Может ты слишком груб с ним… — часто делая паузы, проговорил Сонхун, смотря в деревянный стол. — Ты чего так заикаешься… — ответа не последовало, и Сону продолжил. — То, что он мой отец, не даёт ему право быть ужасным человеком, издеваться над мамой и надо мной. Но у меня есть полное право ненавидеть его, как отца, как личность и как человека. Неужели? Сонхун думает, что, возможно, Сону прав. Сону прав. Кто это? Этот Сону. Кто он такой? Откуда взялся? Его ненастоящие длинные ресницы, аккуратный нос, алые губы и сияние в глазах — откуда? Неправда. Ощущение, будто это всё затянувшийся сон, что никак не может закончиться. Сону — подделка, Сонхун — реальность. Он не изменился, а Сонхун чувствует, что это не тот человек, что был с ним ранее.

***

      Быстрые капли дождя ударяли по стеклу окна, грозились разбить его. Солнце выйдет только тогда, когда лабиринт страданий Сонхуна закончится, и он найдёт выход. Сейчас лишь боль и отчаяние. Сонхун почти не дышит, когда Сону находится в семи сантиметрах от него, но так хочется вдохнуть этот запах вина и полностью опьянеть. Становится душно. Тело превращается в вату, а земля (в их случае диван) в облака. — Я могу остановиться прямо сейчас, — предупреждает Сону так сладко и маняще, что остаётся только согласиться на продолжение. Запах брусники. Откуда он взялся? — Делай, что хочешь… Он валится в пропасть неизвестного. Дыхание Сону обжигает и обволакивает, оставляя за собой рой мурашек по телу. Глаза постепенно закрываются, хотят наслаждаться сказкой. Сонхун хочет Сону. Ненастоящего, неискреннего, фальшивого. Хочет всего, пускай потом он отравится этими глазами, уже не жалко. Теперь он точно погряз в этом болоте. Сону аккуратно взял подборок Сонхуна и приблизил к себе, оставляя жалкие два сантиметра неправильного желания. Он дразнил его, из-за чего Сонхуну хотелось сгореть от стыда. Сону оказывается слишком азартен на такое, но это не бильярд, не казино, это — тело Сонхуна. Сону чувствует, что он не дышит и фальшиво беспокоится о том, чтобы тот не задохнулся. — Прошу, не задохнись… — произносит прямо в губы, даря внутрь горячее дыхание. Сону нравится играть, манипулировать, заставлять людей нуждаться в нём. И это работает. Сонхуну хочется большего, но он не смеет попросить. — Ты же специально… так тянешь… да? — сквозь вздохи спрашивал Сонхун, и получив едкую ухмылку, всё понял. — Потерпи, Сонхуна. Он ведёт одной рукой по груди, другой — находит ладонь Сонхуна и сплетает пальцы. — Сону… — тихо окликает его Сонхун, опуская взгляд на их переплетённые руки. В животе приятно тянет и это вовсе не голод. — Прости, что я такой… Какой такой? Жалкий? Противный? Обезображенный? — Такой? — и приближается к шее, опаляя огнём. Сонхун сжимает челюсть, отвечает: — Не достойный тебя. Рука переместилась на ребристую талию, впалый живот и шрамы от порезов. Сонхун вздохнул и замер от ощущений. Запах брусники точно есть, но он не от Сону. — Ты всё ещё хочешь встречаться со мной? — зачем-то спрашивает он, смотря в глаза. Кукольные и детские, такие, что съедают вороны, когда те умирают. Соврёт. — Хочу. Он устал и действительно нуждается в тепле, но получать это тепло от Сону — последнее желание перед последним уходом. После ответа Сону сразу же приблизился к правой щеке Сонхуна и оставил лёгкий поцелуй со вкусом деревенских фруктов. Сердце Сонхуна пропустило пятитысячный удар, оно хотело остановиться, но продолжало только ускоряться. Сону пошёл дальше, и вставая на колени, поцеловал его мимолётно в висок, так, что остался мокрый след, пахнущий желудочными ягодами. Руки Сону почему-то дрожали, Сонхуну на миг показалось, что тот боится прикоснуться к его горячим родинкам. По крайней мере, хотелось думать, что так оно и есть. Но это Сону. Не маленький мальчик, который хочет, чтобы все его жалели, а взрослый парень с маньячными наклонностями. — Как умер твой отец? Насколько подходящий вопрос для того, кто собирается расцеловать каждую клеточку тела своего объекта для удовлетворения. Сонхуну кажется, что он ударил Сону под дых. Дальше только, если нырнуть куда-то в бездну, непонятную им обоим. Сону отстраняется и сжатыми губами, пронзительным взглядом смотрит сквозь. Коротко отвечает: — Убили. Сонхун задыхается во второй раз. Алкогольное опьянение, кома и, наверное, смерть. — Кто? Сону сверху вниз посмотрел в глаза Сонхуну, и он клянётся, что это один из самых потрясающих ракурсов в его жизни. Как бы ни хотелось сейчас завалить Сону на кровать и заткнуть все его плохие стороны одним волнительным поцелуем в губы. Не получится. Сонхун разбит. Сонхуну страшно. — Коллекторы, — затаив дыхание, отвечает Сону и вновь тянется к лицу Сонхуна, но Сонхун сильнее сжимает его руку, заставив опешить. — Думаешь, я тебе верю? — серьёзно, заранее зная ответ, спрашивает он. Сонхуну хочется утопиться в своих фантазиях, связанных с острым сюжетом для детектива, но это жизнь, и она страшнее. — Я думаю, что ты не сможешь оторвать от меня глаза, даже когда я буду жестоким. Сону и жестокость. Джейк бы не поверил, что Сону рядом с собой поставил этот эпитет. Хотя Сонхун уже и сам не знает, что от него ожидать. Сплошные сюрпризы на счастливый день смерти. Но Сону продолжил расцеловывать его лицо, доходя до родинок, что таились под глазом, на левой щеке и крыле носа. Затем отстранился, смотря нас растрёпанного и жалкого Сонхуна. Сонхун почувствовал железный джем на губе и спросил: — Тебе было страшно? Ну… — Сонхун на секунду замолчал, подумал ещё раз, вдохнув винный кислый запах, и продолжил. — Убивать отца? — Что? Нет, — твёрдо ответил Сону. — Ты вкусно пахнешь, — и улыбнулся. Соврал. В сотый раз лжёт. Но про что именно? Про то, что не страшно было убивать своего родного отца, или, что Сонхун вкусно пахнет. — Чем я пахну? Сону принюхивается. — Домом. — Домом? — переспросил Сонхун. — Так по родному, что хочу полностью задохнуться в тебе. Позволишь? — и дотрагивается кончиками пальцев до внутренней стороны бедра. Позволит ли он? Сону повернул лицо Сонхуна на себя, чтобы взглянуть ему полностью в глаза цвета вороньих бусинок. А кожа его безумно горячая и мягкая, что казалось пальцы растают прямо под ней и превратятся в топлёный зефир. Взгляд Сонхуна стал более туманным и непроглядным. Жарко до невозможности, хотя на улице плакало небо. — Знаешь… Пару месяцев назад, когда ты спал, я взял твой телефон. Да, знаю, так нельзя, но я хотел увидеть, как ты пишешь. Почему Джейн влюбилась в Беатрис? Сонхун не рассержен, наоборот он очень удивлён, что Сону всё-таки проявил интерес к его никому ненужным работам. На миг показалось, что даже глаза засияли прежними искрами, но это всего лишь блёстки, оставшиеся от губ Сону. Разговаривать о том, что он пишет, считалось самой интимной вещью по мнению Сонхуна. — У Джейн были проблемы с матерью. Она… как бы это сказать… — Видела в Беатрис свою маму? — Она была уверена в том, что та о ней позаботиться, когда будет очень плохо. Что та забьёт на свои проблемы болт и пойдёт спасать Джейн. Но Джейн хотела невозможного, влюблялась в образ и не хотела признавать настоящую Бэт. — Бэт умерла? — спросил Сону, выцеловывая на шее Сонхуна сердечки, оставляя за собой запах гнилой вишни. — Настоящая Бэт — да. Фальшивая Беатрис Ленгвисс — живее всех живых. Она убила себя, потому что устала, хотела… — Сону прокусывает ему шею, и Сонхун протяжно скулит. — Боже… — Продолжай, — шепчет Сону. Сонхун сглатывает, и чувствует на кромке своих джинс тёплые и мягкие руки. — Она хотела покоя, поэтому убежала от Джейн… — Сону руками залезает под кофту и гладит быстро вздымающийся живот Сонхуна, при этом смотря на него самым лисьим взглядом. — Придумала свой мир и не желала впускать в него других, лишь думала о себе, хотя заполнить всю пустоту, что образовалась от бесконечного беспокойства, — голос Сонхуна дрожал, пока Сону продолжал блуждать по его телу, наслаждаясь теплотой и шершавостью. — Никто её не слышал, всем было всё равно на то, что у неё внутри. Образ, который она показывала всем, оказался намного интересней её души. — Она просила о помощи? — Да, и не раз, — ответил Сонхун. — А ты не хочешь попросить? — спросил Сону и выпустил руки, кладя их на плечи Сонхуну. Сонхун замер и вновь почуял запах застоявшейся сладкой крови. Попросить хочется лишь одного. — Если ты смог убить единственного родного человека, то могу ли я попросить убить меня? Сону словно перестал дышать. Наступила гробовая тишина, и только противное тиканье часов давало понять, что они всё ещё здесь, в бабушкиной квартире, с паутиной в углах и хомяком, уснувшем возле крышки с едой. Сону сглотнул и резко ответил: — Ни за что на свете. Никогда. И не смей умолять, даже под дулом пистолета не соглашусь, придурок. — Спасибо. Всё, что ответил Сонхун. Сону всё такой же. Сонхун наконец окончательно свихнулся.