Порошок

      Прощание. Прощение. Одна буква, а столько разницы. Сонхун способен ни на одно из этих действий. Он глотает кровь, чистит зубы, сплёвывает малиной в раковину и наконец смотрит на себя в зеркало. Урод. Единственное, что приходит ему на ум, когда он видит отросшие волосы, красные глаза, нездоровый зелёный цвет кожи и гадает. Сону, наверное, считает его жалким, брошенным, никому ненужным щенком. Подобрал его в дождь, принёс в квартиру, позаботился совсем чуть-чуть, а он привязался. Жалость — и только. Сонхуну сквозь шум слышится протяжный звонок телефона. Так рано, а кто-то посмел побеспокоить их домашнюю тишину, с бегающими стрелками часов. Не думать легче. Но в голове мысли, проклятые, паразитные, словно клопы, пробирающиеся сквозь всё что можно. Съедают его изнутри, испускают неприятные запахи и вовсе терзают до смерти. — Ты выспался? Сону давит это стадо клопов, и Сонхун кивает. — Кто-то звонил? — спрашивает Сонхун, вытираясь полотенцем. Сону больше не пахнет алкоголем. Запах сменился на манго и мяту. — Сиделка, — и улыбается, подходя ближе. Тихонько обнимает и утыкается в шею, вдыхая аромат тех же манго и мяты. — Вроде бы один гель, а запах разный. Удивительно, да? — Сону смеётся, чувствуя, как уголки губ Сонхуна плывут наверх. Он улыбается. — Ты пахнешь слаще, чем я. — А ты горький, но мне так больше нравится, — отстраняясь, Сону смотрит Сонхуну в глаза, а затем поджимает губы. — У тебя неважный вид… Что такое? Если бы Сонхун сказал, что такое, то Сону бы незамедлительно убил его. Без упросов, мольбы и слёз. — Всё хорошо, я просто привык просыпаться от криков Кая и копошения Бомгю в вещах. А здесь так спокойно и тихо, что мои мысли немедленно возвращаются домой. Сону понимающе кивает, а затем спрашивает: — Разве это хорошо? Для Сонхуна день удался тогда, когда никто не умер. Всё остальное можно и потерпеть. — Да, почему нет? — Я не говорю, что это плохо, но ты чувствуешь себя некомфортно… — Сону чешет нос. Выглядит невинным котёнком, какого не прочь съесть дворовый пёс. — Скоро привыкну, не волнуйся. Сонхун треплет его по волосам и собирается выходить из ванны, как Сону хватает его за руку. Рука ноет, а сердце вдребезги разбивается от одного имени. — Забудь про Черён, прошу. Сонхун сглатывает, но смеётся. Крик всё ещё в горле, проглотить не получается. — Давно забыл. Сону все ещё выжидающе смотрит, ждёт будто другой ответ, а этот ему вовсе не понравился. — Мне уже всё равно, Сону, — эти слова вылетают с трудом. — Сейчас только ты и я. — Ты мне врёшь! — кричит Сону. Врёт. Сонхун испугался и вздрогнул. Сердце забилось чаще, страх распространился по всему телу, хотелось спрятаться у мамы в подмышке, украдкой выглядывая. — Я не вижу в твоих глазах радости! Что с тобой?! Почему ты продолжаешь смотреть на меня с таким опасением? — задавал вопросы Сону, пока Сонхун держался на поверхности, не зная, что ответить. — Ты во мне разочаровался? Скажи, почему ты смотришь на меня по-другому? Что я сделал не так?! Сону плачет, а Сонхун заплакать не может. — Ты ничего не сделал… Выходит шёпотом, непонятным бормотанием. Сонхун замечает, что у Сону дрожат ноги. Он подходит и держит его за плечи, пытаясь взглянуть ему в глаза и показать… Что показать? Тепло? Благодарность? Любовь? Сонхун знает, что сейчас он не способен показать ничего из этого. Обнимая Сону за плечи, и смотря на себя в зеркало, он видит что-то другое. Видит, как маленький мальчик плачет ему в бедро. Трясётся, всхлипывает и завывает с новой силой. Его тоже бросили, как и Сонхуна. Бросили одного, когда было куча выходов из ситуации. Он просто… стал ненужным. Выбросили, словно закончившуюся ручку или гуашь. Выбросили, как разбившуюся куклу, кружку, как сломанный геймпад, как поношенные ботинки. — Скажи честно… — прерывается на всхлип. — Ты хочешь уйти, да? Оставить меня одного, как и все остальные? Я же так старался! Я отдавал тебе всего себя! — голос хрипит из-за слёз. Сонхун гладит его по волосам, зная, что слов поддержки у него нет. Он так же разбит, он точно так же не понимает, что делать дальше. — Если я и уйду, то ради нас двоих. Наверное, это единственная правдивая вещь, сказанная Сонхуном за последние несколько лет. — Ты не думаешь ни о ком кроме себя. А для кого он тогда живёт? Ради чьих слов он до сих пор дышит, питается и ходит? Сонхун встал в ступор, смотрел лишь на край столешницы и держался, чтобы не толкнуть Сону. Эти слова слишком сильно ударили по нему, что захотелось провалиться под землю к червям, чтобы Сону был прав. — Если бы я думал только о себе, то давно бы гнил в земле вместе с отцом и Джеем, — твёрдо говорит Сонхун, отстраняясь. — Думая только о себе, я бы не стоял сейчас перед тобой и не говорил, что забыл Черён. Я бы остался с Бомгю, снюхивал дорожки с неровного стола и умирал, медленно и мучительно, пока все работали и не обращали на меня внимание. Но, как видишь я здесь, живой… да поломанный, но стою на ногах… Сону шмыгал носом, смотря в размытый горчичный пол. Пахнет застоявшейся водой в трубах и сыростью. Это придавало ощущение безнадежности. Сонхун с каждый вдохом чувствовал, как его лёгкие наполняются грязью и пылью. Когда Сону поднял голову, Сонхуну на миг захотелось убежать. Стало тревожно. Заплаканные кукольные глаза, смотрящие точь-в-точь в душу, показались ненавистными. Сону облизнув губы, и скользнув ладошкой по руке Сонхуна, жалостливо спросил: — А Ёнджун… он умер? Сонхун не задумавшись, ответил: — Хочется надеяться, что нет. И не прозвучавшее от Сону: «А я надеюсь, что да»

***

      С каждым днём всё больше хотелось зарыться в глиняный песок с головой. Для того, чтобы Сону чувствовал вину за то, что позволил Сонхуну полностью опустить руки из-за одной фразы, сказанной на эмоциях. Но разве слова фальшивки, поломанной игрушки — стоят больше, чем слова лучшего друга, Рюджин или мамы? Никто из них не хотел умирать, никто из них не желал того же своим близким. Сидя на кухне в четыре утра, слушая, как хлопочут цикады, и поют утренние птицы на ветках возле деревянного окна, Сонхун пытался плакать. Вспоминал моменты с Черён из детства, например, как она распугала всех соседских мальчишек, что дразнили её обезьяной, японской легендой про безногую девушку, ищущую свои ноги на рельсах, где они все любили играть. Черён так громко смеялась от того, с каким визгом они убегали от неё, когда она спрятала свои ноги в платье и повторяла раз за разом жутким и хриплым голосом: «Где мои ноги?». Сонхун улыбался, глядя на неё, и гордился тем, что такая маленькая и хрупкая девочка способна постоять за себя своими способами. Черён обожала кроликов, искала их в деревне, перелезая через заборы на чужие участки. Крала самого красивого, белого, пушистого, а взамен оставляла бумажку денег, которую нарисовала сама. Все её кролики быстро умирали, но она никогда не расстраивалась, наоборот считала, что это знак того, что она до сих пор не нашла того самого безупречного, самого белого и самого пушистого крола на свете. Эти кражи продолжались на протяжении трёх лет, пока её не поймал местный мясник, нашедший её карандаш с обезьянкой у себя в сарае. После этого случая Черён реже выходила на улицу, а Сонхун приходил к ней и пытался включать ужастики, чтобы она смеялась с того, как он пугается, но всё было бесполезно. Сонхун рисовал для неё неуклюжие рисунки, где они вдвоём играются на поляне возле журчащей речки с множеством пиявок, но она выгоняла его за порог комнаты и просила оставить одну. Сонхун думал, что Черён погасла, когда умерли Джей и Чонвон, но это произошло задолго до этого. В те времена воспоминания о детстве вылетели из головы из-за пережитого настоящего и грозящего будущего. С Черён что-то случилось. Сидя на кухне в четыре утра, Сонхун взял свой блокнот и ещё раз прочитал свою прощальную записку. Всё-таки не умеет он прощаться и прощать. Винит во всём всех, кроме себя. За смерть Джея — Чонвона. — Почему… — жалобно выдыхает Сонхун. Потому что они были глупыми подростками с шилом в заднице. Никаких последних слов, никаких «пока» и «спасибо». Перед глазами ещё тёплое тело лучшего друга, лежащего на полу, а руки трясутся до невозможности, в глазах темнеет, в голове буря. «Только сильный человек решится уйти» — твердил Джей, а сам умер по случайности. У Чонсона были богатые и порядочные родители. Когда-то они жили за городом рядом друг с другом, часто заглядывали в гости. Мама Джея помогала маме Сонхуна, зная, как им сейчас тяжело вдвоём. Маленький Джей всегда был добрым, спокойным и озорным ребёнком. Он всегда дорожил Сонхуном, всё время стоял за него горой, помогал с английским, узнавал с ним много нового. Они вместе становились личностями, говорили, что вдвоём через огонь, воду и медные трубы. Прошло пять лет, а Сонхуна до сих пор мучает вопрос, а каким бы мог стать Чонсон? Смог бы он жить вместе с Чонвоном и Субином? Отучился бы в ботанике и открыл бы свой ботанический сад? Смог бы он достичь всех своих высот, а мечты оказались бы реальностью? Прошло пять лет, а Сонхун не может прожить и дня без мыслей о том, что было, если бы Джей остался жив. Прошло пять лет, Сонхун изменился, но он по-прежнему хочет, чтобы Джей был его самым любимым, неповторимым и лучшим другом до самого конца. Чонсон бы и не оставил записку. Это тревожит. Что виновато в том, что он умер. Слова Чонвона резали по ещё незажившим ранам, ковыряли острым концом, заставляли корчиться и всё-таки заплакать. И как он только не заметил, что Джей не в порядке. Сонхуну казалось, что у Джея жизнь удалась с самого детства, что он легкомысленный и особо не беспокоится о будущем, но он боялся не меньше других. Наверное, думал, что справится без помощи. В итоге захлебнулся и залёг на дно с тревожностью, страхом и беспокойством. Может быть, он даже не ожидал этого, то есть не хотел умирать, а возможно считал, что без наркотиков убьёт себя в два счёта. Выход был, но вероятнее всего, он ему не приглянулся. Джей был вредным до смеха, всегда стоял на своём, только Чонвону уступал. Сонхун наконец смог заплакать. — Сонхун? — окликает его Сону, вышедший из комнаты в одной футболке. — Четыре утра… Почему не спишь? — лживо беспокоится тот. Сонхун быстро вытирает слёзы, и опустив голову, отвечает: — Бессонница мучает, решил вот — кофе выпить, — показывает на кружку с давно выпитым кофе. — Думал будет легче заснуть… — И как? Сону садится напротив, полностью упав на стол. — Никак. — Иди спать… — зевает Сону. — Тебе вставать через три часа, я попозже подойду, не волнуйся. Сидя на кухне в пять утра, Сонхун тихонько плакал в такт тиканью часов. Тишину и покой нарушали лишь машины за окном, которые непонятно зачем, непонятно куда едут. Манго и мята стали пахнуть в точности как тело Сону, на нём тоже. Всё в старой, дряхлой квартире стало пахнуть мальчишкой, которого первым делом хочет забыть Сонхун, как уйдёт. Забудет — станет легче. «Мы обязательно заберём тебя, как только сможем» Соврали, наверное, как и все. Сонхун даже расстроился, ну немного, а может ему хотелось позвонить и попросить забрать, но он не признавал этого. Картина. Стук в дверь. Пять утра, пятое июня. Блестящая коробка. Сонхун взял с порога посылку, и закрыв дверь, вновь тяжело сел на диван. Веки устали, глаза закрывались от солёной воды, Сонхун отросшими ногтями разрезал малярный скотч посередине и боялся открывать. Он нервно кусал губы и тревожился. Руки неимоверно тряслись. Сонхун знал какой сегодня день. Черён должно было исполниться двадцать лет. Вздохнув, Сонхун открыл обе стороны картона, и дыхание замерло. Слёзы навернулись от до боли безвыходной картины, пары книжек, бисера и наконец завершенного свитера из блестящей розовой пряжи, сплетенной из прощения и, всё-таки, прощания Черён. «Я довязала его, как и обещала! И наконец простила её, Сонхун, с помощью тысячных ниток и спиц. Ещё хочу поздравить себя с днём рождения, спасибо за то, что помог мне. Пока, братец! Навечно, твоя глупышка Черён» «Но я не смогу простить тебя» — проскочило сквозь треск цикад и громкое сопение Сону. Рыдать во весь голос нельзя было, поэтому Сонхун медленно задыхался, скрутившись на полу. Он кашлял из-за боли в горле, потому что тот крик всё ещё не вырвался наружу. Он обнимал себя руками, сжимал глаза до звёздочек и так сильно хотел вернуться в детство, что лёг на спину и сделался звездой, держа в одной руке свитер, смотря в потолок, с которого сыпалась побелка. Почудился запах тыквы и тихий, но звучащий смех. Сонхуну так не хватает объятий, обычных, дружеских, наполненных теплом и поддержкой. Ему не хватает их. — Как же я устал… — шепчет Сонхун в никуда. Если бы люди были временами года, то Черён была бы мёртвым летом, а Сонхун живучей зимой.

***

      Провал Сонхуна можно считать не новостью. Сону вновь выиграл его в приставке, которую они купили на его первую зарплату. Этот мальчишка заливался протяжным смехом, прикрывая рот ладошкой, изредка говоря, что Сонхун совершенно не умеет играть. Черти попутали. Сонхун раньше побеждал даже Рики, а теперь не может победить человека, что никогда геймпад в руках не держал. Марио кард, Метал Гир Солид, Мортал Комбат — полный ужас. Сонхун разучился играть во всё. — Да ладно тебе! — запрыгивает Сону к нему на коленки. — Не расстраивайся! — и начинает потихоньку ёрзать на них. — Утешаешь так? — спрашивает Сонхун, взглядом показывая на бёдра, что хотели большего. — Если не хочешь, то могу приготовить тебе лимонный чизкейк. Сону поднимает наверх брови, как бы говоря «ну что выберешь?», а затем улыбается, видя, что Сонхун кивнул головой в сторону кухни. — Хочешь на кухне или…? — Замолчи! — кричит Сонхун, скидывая Сону с себя. Его лицо вспыхивает спелой черешней, и он вскакивает с кровати, идя к двери. Быстро проговаривает: — Не переборщи с цедрой. Сонхун пулей летит в ванну, закрывая дверь на щеколду. Падает на пол и почти плачет. В углу возле корзины с бельём пробегает таракан с крошкой в усах. Тревожно, страшно, вновь хочется домой. А где дом? Там, где тебя ждут, или место, в которое ты всегда можешь вернуться? Живот крутит, дыхание сбивчивое, заснуть бы и не проснуться. Нет. Заснуть бы и проснуться в прошлом. Хотя может было бы хуже. Сонхун не знает. Вдыхает запах сырости и стирального порошка, давится и надеется, что прямо сейчас он задохнется рядом с грязными носками и пролившимся кондиционером. Таракан, убежавший в свою уютную конуру, сожрёт, оставит кости и невкусные глаза. Ноги моментально сильнее прижались к телу, слёзы шли проливным дождём, словно как у Рюджин, когда она после похорон Джея и Чонвона лежала у Сонхуна на полу и пила фруктовое пиво, рыдая в голос. По ней прошлась целая буря, даже не буря — торнадо. Рюджин лучше всех умела проявлять эмоции и чувства, что оседают на груди, но говорить она не умела. Долгие разговоры не для неё, она предпочитала рассердиться, обидеться, засмеяться и обнять. Черён нужны были эти беседы, рассуждения, но Рюджин не могла дать ей этого. Рюджин, вероятнее всего, винила себя во всех проблемах своей хрупкой и маленькой девочки. Она понимала, что бесполезная и никогда бы не смогла ей помочь. Чувство вины полностью поглотило её, а Сонхун считает виновной Черён. И никогда не сможет простить её за смерть Рюджин. И ни за что на свете не простит за то, что она убила единственного человека, который являлся самым близким в самые тяжёлые для него времена. Рюджин не виновата, она просто боялась, как и все. Ей хотелось помощи, которую она, к сожалению, просить не умела. Если бы она только знала, что всё проблемы Черён были не из-за неё, и справиться она не может, потому что сама не хочет. Сонхун копался в прошлом, складывал рваные пазлы, уверял себя, что они подходят к другим частям. — Ты там? — постучался Сону. Ему нехорошо. — Оставь меня, — тихо просит Сонхун. — Что-то случилось? Сердце бешено застучало. Не хотелось, чтобы Сону вновь плакал из-за него, заливаясь песнями о том, что настоящее для Сонхуна пустой звук и белая плёнка. Он никогда не поймёт его, как бы не пытался, сломается, изранится, но не получится. — Ты всегда можешь рассказать мне, что тебя волнует, слышишь? Чудесно слышит, даже слишком. Руки тянулись к ушам, чтобы закрыть их, пока Сону ощутимо стоял за дверью и ждал. Бесполезно пытаться бороться с прошлым. Истратится абсолютно всё, но настоящих, верных, несамовнушаемых ответов никогда не найдётся, как бы ты ни извивался, копаясь всё глубже — напрасно. Сонхуну легче жить прошлым, чем смотреть вперёд и по сторонам. Для самого реального Сонхуна реальность ни к чему. Слышится звонок домашнего телефона. Трындит так, что голову сносит. Сонхун уверен, что все тараканы тут же разбежались к своим семьям, прятаться под плинтус с запасами засохшего хлеба и застоявшегося сиропа. — Ало? — почти неслышно из-за двери, но Сонхуну кажется, что Сону через несколько секунд резко и с грохотом положил трубку. Не уж то из-за отца звонят. Он вновь подходит к двери и тихонько стучится. — Прости, пожалуйста… Эти слова впервые звучат искренне. Сонхун на секунду теряется, чувствуя мизерную вину впервые после смерти Юны и мамы. Мама была улыбчивой женщиной, никогда не жаловалась, делала всё для Сонхуна. Она пережила смерть своих родителей в молодости, а затем и своего мужа. Сонхун знал, что она перестала уделять себе внимание после всего произошедшего, отложила свои нефритовые заколки и отрезала волосы по ухо. Её маленькая мечта о счастливой семье в уютном домике за городом провалилась, как только позвонили из холодного места, где жизнь и смерть борются каждый день за право быть. Мама Сонхуна была преподавательницей литературы, приучала его к чтению с самого детства и хотела, чтобы он нашёл себя в этом. Она безумно любила Черён, постоянно покупала ей блокноты, зная, что у её родителей нет возможности, а затем полюбила и Джея. Он стал для неё вторым сыном, которому до невозможности не хватало внимания, но Сонхун никогда не ревновал. Джей тоже был для него, словно брат. Он знает, что там его никто не ждёт, поэтому он, спрятав нос в коленки, вслушивался в сбивчивое дыхание Сону. Тот плакал. Сонхун долго думал, прежде чем встать и отворить щеколду. У него есть надежда, у Сону, скорей всего — нет. Остаётся верить во всякие глупости, например, что за ним придут, или Тэхён не умер, а просто Ёнджун и остальные решили так пошутить. Верить, что чёрные звёзды на потолке такие же яркие, как раньше, а из комнаты играют новые хиты. Верить в то, что звери в бетоне всё ещё живые, весёлые, с незастывшим сердцем. И Сонхун верит, но только в свою ледяную душу, которая действительно устала от всех надежд, правда, ничего больше не остаётся. — Извини… — всё так же шепчет Сону в мокрую футболку Сонхуна. Окружение походило на сон, ноги сделались ватными, дрожащими и неприятными, будто их ломают кувалдой, не щадя даже самые стойкие кости. Сердце Сонхуна рассердилось, почему-то почувствовало неприязнь во время того, как Сону крепко сжимал его талию, кусая губы и при этом задевая плечи своими зубами. Который раз он хочет убежать босиком по мокрому, грязному, покрытому лепестками азалии асфальту в сторону заброшенной высотки. Забраться на шумную крышу, где плакал ветер и души сильных людей, а затем вдохнуть запах свежего бетона, встать на краю свободы и шагнуть вперёд к своим близким. Больно и страшно. Всё-таки Сонхун слишком слаб. — Ты любишь меня? — шепчет Сону. Сонхун кивает. Опять ложь. — Обещаешь, что больше не будешь меня так пугать? И снова кивок, сияние глаз напротив и гулкий ветер за окном. — Давай останемся вместе чуть дольше, чем на бесконечность? — Хорошо. Только не в этой жизни, не в этом сюжете и не в этот час, но говорить правду всё равно, что убить в себе всё живое. Запахло древесным углём и ацетоном. Тэхён в детстве любил ездить верхом на отцовской лошади, кормил её яблоками и называл малышкой, когда та уже была слишком старая для того, чтобы кататься с ним. Он обожал проворачивать с ней фокусы, обманывать людей на деньги, говоря, что они нужны для её лечения. Верил, что его никогда не поймают, так и было, но отец вскоре усыпил её на вечность. Для Тэхёна эта вечность прошла слишком быстро, и он забыл её, как очередную игрушку. Родители выгнали его из дома за то, что тот не ходил в частную школу для мальчиков, пропуская занятия в подпольном казино, что значило позор для семьи, а Ёнджун подобрал его, словно был добрым и щедрым, но тогда он, наверное, был намного хуже, чем сейчас. Почему? Потому что Сонхун ненавидит Ёнджуна за то, что тот не спас Тэхёна, человека, который знал цену всем, кто с ним близко общался. Его вельветовые мешочки для дури всегда пахли ацетоном, а ногти неаккуратно накрашены жёлтым неоном и чёрным углём. Для Тэхёна существовала только реальность, будущее его не волновало, а прошлое стёрлось, как только его вышвырнули за порог особняка. Сонхуну казалось, что он сам по себе, но выслушав его пьяный бред на день рождение Кая, понял, что Ёнджун и вся его шайка для этого чёрствого — семья, самая настоящая, тёплая, любимая и незаменимая. Тэхён безумно любил Бомгю, когда тот всего-то играл каждый день в недавно вышедшую приставку и полностью погрузился в детство, которого у него не было. Тэхён нашёл в нём того, кем бы хотел быть всю свою жалкую жизнь, восхищался им и корил себя за бесчувственность и грубость по отношению к нему. Хотел без спроса трогать его отросшие волосы, но он так даже и не обнял его за всю их «бесконечность». А на Рождество подарил ему серёжки с медвежатами на украденные деньги, которые Бомгю не носил, потому что они не подходили к подарку Ёнджуна — кулону с голубым кристаллом. Второе, что Сонхун бы хотел забыть так это бессмысленную жизнь Тэхёна. Хотелось помнить лишь то, каким человеком он был, и что он для них сделал. Запах ацетона и древесного угля навсегда растворился в воздухе из лимона и сырости.