Надежда

      — …Вне всяких сомнений, лёд тронулся, и совсем скоро доктор Робертс позволит взять у себя интервью. Осталось лишь слегка надавить! От него не убудет, а для моей статьи это очень важно. Хочу быть максимально непредвзятой и посмотреть на ситуацию со всех сторон, особенно со стороны доктора Робертса. Жаль, что он такой неприступный, и… Ох, простите меня, Фридрих, я вас заболтала? — Теодора на секунду остановилась стрекотать, когда осознала, что уже долгое время её собеседник молчит, изредка поддакивая или кивая; может быть, он вообще её не слушает, а лишь делает вид, безучастно потирая ручку фарфоровой чашки.       — Н-нет, мне очень интересно. Простите, если оскорбил своим м-молчанием, я просто не хотел в-вас перебивать, да и не знал, куда хоть слово вставить… — Фридрих вдруг испуганно встрепенулся, едва не расплескав весь остывший чай на собственный китель. — Я вовсе не имел в виду, что вы б-болтушка! Д-да и это неплохое качество, мне нравится вас слушать, вы так красиво говорите, и… Надеюсь, у вас всё получится с доктором Робертсом. Уверен, что статья выйдет х-хорошей! — мужчина на секунду замолчал, раскрасневшись от стыда; буркнул едкое немецкое ругательство под нос и в раздражении нахмурил брови, мысленно проклиная самого себя за такое дурацкое поведение. — Ну вот. Т-теперь вас заболтал я.       Теодора беспечно посмеялась, махнув рукой. Она вовсе не обижалась и тем более не считала Фридриха каким-то странным чудиком или скучным молчуном — прекрасно понимала, что действительно заговорилась о своей работе, а для такого человека, как Фридрих, её литературные термины, жалобы на быстрое израсходование чернил и любые другие проблемы журналиста были далеки; это то же самое, если бы он внезапно начал рассказывать ей про военную доктрину… Ах, да. Женщина невольно прошлась потухшим взглядом по его военной форме, по мозолистым рукам, не раз и не два державших оружие, по сапогам, месившим грязь вперемешку с кровью… Порой Теодора напрочь забывала, что он — немецкий солдат, а не простой милый мужчина, любящий кошек и игру на скрипке, которого поразительно легко смутить. Даже сейчас он неуклюже прячет взгляд в чашке, чересчур внимательно наблюдая за тем, как остатки вкусно пахнущих трав медленно кружатся по часовой стрелке — словно не обыденный чай разглядывает, а наипрекраснейший звездопад. Такой очаровательный. До знакомства с ним Теодора даже и не догадывалась, что её может пленить подобный мужчина — мягкотелый, робкий, невинный и совсем неопытный в делах сердечных, но сильный духом, добрый сердцем.       — Не извиняйтесь, всё в порядке. Я рада, что вы меня действительно слушали, а не делали вид, как… — в голове сразу всплывает нечёткий образ родителей, которые всегда слушали её вполуха, считали проблемы дочери пустыми и бессмысленными, отмахивались, как от назойливого насекомого; Теодора постаралась выпутаться из сетей собственных мыслей и аккуратно взяла чашку из рук Фридриха. — Впрочем, неважно. Подлить ещё чая?       — В-вы тоже всегда меня слушаете, Дора. Никто никогда меня так не слушал, как вы… Никто никогда не хотел узнать меня так же сильно, как вы… Б-без повода. Н-наплевав на то, что я немец. Наплевав на всё. С-словно я хороший человек. Словно я вам… Интересен… — едва эти слова покинули рот, мужчина тут же прикусил нижнюю губу, словно пытался пресечь любые попытки своего бесстыдного языка вновь и вновь против воли высказывать нечто крайне смущающее или двусмысленное, даже если это его настоящие чувства, но они не всегда нужны другим людям; совершенно точно не нужны. — Спасибо за чай, и за то, что пригласили, я б-больше… Не хочу. Наверное, мне стоит уйти.       Как только Фридрих поднялся со стула, чтобы, наконец, убраться подальше из комнаты Теодоры, всей душой надеясь, что она забудет этот невероятно неловкий диалог на следующий же день, его крепко схватили за руку, отчего он вздрогнул и машинально сел обратно. Теодора тоже вздрогнула от того, какие жёсткие у него оказались ладони, и поспешила отпустить чужую руку, погладив собственную так, словно обожглась о свечу. Противоречивые чувства — симпатия к немецкому солдату и острый стыд за это — смешались в ней, как гречка с пшеном. Разбирать всё это по крупицам ей не хотелось. Не сейчас. Господь, только не сейчас. Она оставит это на потом.       — Почему вы всегда сбегаете, когда демонстрируете мне свою симпатию? Мы с вами уже целовались, но вы упорно делаете вид, словно ничего не произошло. По какой причине? — вопрос невольно соскочил с её губ и застыл в воздухе, но Теодора не станет боязно пятиться назад и отрекаться от своих же слов, как любит это делать Фридрих, наивно предполагая, что так будет лучше для них обоих; нет, нихрена не будет. — Хотите, чтобы я за вами побегала? Играем в кошки-мышки? — чёрт возьми, она не верит, что говорит всё это жутко смущающее дерьмо, что давит на него таким образом, но отступать было уже поздно; ей самой надоела эта невидимая стена между ними, которую Блумхаген не решается пробить, неуверенно топчась на одном месте, и это приходится делать ей.       — Н-н… — слова совсем не шли из глотки, вырывались наружу странными хрипами, как бы Фридрих не старался выдавить из себя хоть что-то адекватное, поэтому ему пришлось покачать головой.       — Тогда позвольте хотя бы в этот раз вас поймать… — Теодора слегка смутилась, когда поняла, что звучит сейчас как героиня из какой-нибудь низкосортной книги для сентиментальных домохозяек, для которых она обычно пишет статьи про хороших мужей и домашний быт; в мыслях всегда высмеивала эту ненужную пафосную драму, а сама-то?       Судя по тому, как дрогнул уголок губ Фридриха в улыбке, она не одна об этом подумала.       — Л-ловите, — всё-таки выдавливает он из себя, краснея ещё больше. — Потому что я х-хочу, чтобы вы меня п-поймали.       Минутная пауза… Затем он смеётся. Совершенно внезапно, искренно, от души, чуть ли не захлёбываясь смехом, который он отчаянно попытался приглушить с помощью ладони, изо всех сил прижимая её к губам, но даже это не помогло — хихиканье всё равно лилось сквозь пальцы. Впервые Теодора слышала, чтобы он так заливисто смеялся — над её, в конце концов, признанием, это же надо! — но ничего не могла поделать с улыбкой, расплывающейся на её лице. Ей радостно видеть такие живые эмоции, слышать такой редкий в сегодняшних реалиях смех, и пусть причиной стало её несуразное полупризнание в любви, словно содранное с самой дешёвой клишированной мелодрамы. Она подскочила к Фридриху и села на него сверху, устроившись на коленях, даже не подумав о том, как это дико неприлично может выглядеть со стороны. Схватила его за горячие румяные щёки, дразняще, будто в отместку за «оскорблённые чувства», потрепала, приговаривая притворно-обиженным голосом:       — Я вам, значит, признаюсь в своей глубочайшей симпатии, а вы надо мной смеётесь! — их хихиканье перемешалось, как и дыхание, а глаза заблестели, как у проказливых подростков. — Так очернить чувства женщины. Фридрих, честно, я поражена. Как не стыдно!       — П-простите, я не специально, вы просто… Такая забавная, такая р-решительная, — он опустил ладони на её спину, прошёлся пальцами по позвоночнику, ласково пересчитывая все бугорки. — И м-милая, и красивая, — он не возражал, когда она нагнулась ниже, чтобы звучно чмокнуть его в кончик носа, оставляя после себя ненавязчивый запах дамского парфюма. — И н-невероятная… Поразительная, — её губы переместились на две его гладкие щеки, целуя поочередно. — Д-дора… — на этот раз они поцеловались в губы, неуклюже обменявшись выдохами.       Сквозь тонкую ткань рубашки она хорошо ощущала его ладони, всё такие же шершавые и мозолистые, но ей не хотелось думать о том, сколько жизней этими руками Фридрих мог забрать — не после того, как он отказался стрелять в невинную женщину с ребёнком даже после приказа Нойманна, даже после того, как ему влепили болезненную пощёчину, и бог знает, что сделали ещё в наказание подальше от чужих глаз. Он будет бороться. Он выдержит. Ей хочется в это верить, ведь надежда — это всё, что у неё есть.       Их поцелуй становился раскрепощённее, глубже, и осознание того, что они сейчас были совершенно одни в её запертой комнате (не любила, когда тревожили без дела, врываясь к ней без стука), навевало на женщину странные, будоражащие, тянущие под ложечкой желания… Она слегка отстранилась, уперев ладони в мужскую грудь; кончиками пальцев ощущалось его учащённое сердцебиение, которое даровало спокойствие, даже безмятежность. Теодора взглянула ему в глаза с немым вопросом. Хочет ли он того же? Или им следует остановиться, пока не поздно? Сидеть на его коленях стало очень неудобно, и Теодора вспыхнула, когда поняла, почему именно. Значит, постыдные желания были не только у неё одной.       — Ох, — Тео дразняще улыбнулась, намеренно поёрзав, отчего Фридрих шумно выдохнул, уткнувшись лбом в её плечо и тем самым спрятав лицо; смотреть ей в глаза сейчас было невыносимо сложно. — Мне льстит, что я вам так нравлюсь, Фридрих.       — Д-дора, — пробубнил он, едва не умирая от стыда; женщина ждала, когда он станет отрицать, оправдываться, попросит не подшучивать над ним или безопасно промолчит, но его ответ заставил её сердце заколотиться в груди с такой силой, что грозило оставить трещины на рёбрах. — Да. Нравитесь. Б-безумно нравитесь. П-простите, что не могу это контролировать, и ставлю вас в неловкое п-положение.       То, как он трогательно извинялся за свои чувства, то, как не хотел торопить события, полагаясь только на её желания, а не на свои — всё это казалось таким сюрреалистичным по сравнению с её прошлыми романами; мужчины воспринимали намёк в любой мелочи, жесте или движении, бездумно брали её, наплевав, хочет ли она того же. Может, ей просто не везло с партнёрами, с романтикой в целом не везло… До этого момента. Впервые ей действительно хотелось заняться любовью — не из-за скуки, не ради того, чтобы забыться, а ради спонтанного всплеска чувств. Потому что хочет всеми способами показать, как она любит этого мужчину. Хочет отдаться… И взять.       — Пойдёмте, — Теодора встала с него, неловко поправляя длинную юбку, и еле сдержала предательский смешок, потому что лицо Фридриха потешно исказилось в ярком разочаровании. — Не гримасничайте. Я хочу переместиться на кровать, стул для таких дел весьма неудобен, — на этот раз она всё-таки деликатно посмеялась в кулак, когда скулы мужчины заалели, а он сам отвёл взгляд в сторону, будто стыдясь своей реакции.       — Д-дразнитесь… Опять, — пусть он и сказал об этом с хмурым, почти страдальческим выражением лица, в голосе не слышалось упрёка; к шуточкам с её стороны пришлось привыкнуть.       — Не смогла удержаться, — Тео нежно обхватила ладони Фридриха и потянула на себя.       Её слегка трясло от волнения, а желудок изнывал нервно-колющими спазмами от понимания, что сейчас все грани между ними сотрутся, что она сможет коснуться его не только через одежду, что они оставят позади безобидные объятья, тайное переплетение пальцев и взгляды украдкой, пока никто не видит или не обращает внимания — сейчас они наедине, и могут делать всё, что захотят, безрассудно наплевав на весь мир, потому что их собственный мир сузился до размера этой комнаты.       Когда Фридрих уронил Теодору на кровать, а сам навис сверху, то замер, разглядывая её робким, вопрошающим взглядом — будто не был до конца уверен, правильно ли они поступают, и позволит ли она зайти дальше, может, всё-таки передумает, а это её слепое желание окажется слабее здравого смысла, но она сама уже тянет его к себе в нетерпеливом поцелуе, потому что ей надоело ждать. Мужчина отвечает, до сих пор остерегаясь её трогать; эта его нерешительность, твою мать, так раздражает и очаровывает одновременно. Тео впопыхах хватает его за руку, не отрываясь от поцелуя, направляет к себе под рубашку, чтобы он смог коснуться её обнажённой груди, сжать так, чтобы у неё спёрло дыхание. Контраст его ледяной ладони с её чувствительной кожей заставил тихонько проскулить. Ни разу ещё её тело не было таким податливым и желающим.       Фридрих бормочет на немецком, слишком тихо и неразборчиво, чтобы хоть что-то понимать. Его рука неудобно скользит под её плотной рубашкой, огибает бока, талию, ласково проходится по животу, вызывая дрожь и мурашки; словно изучает, или… Запоминает. Все его касания были очень трепетными, но долгими.       — Вы можете… Расстегнуть… Если хотите, — предлагает женщина между короткими выдохами и поцелуями, затем заискивающе улыбается.       И Фридрих покорно расстёгивает, трясущимися от эмоций пальцами пытаясь справиться с маленькими перламутровыми пуговицами на её одежде. Несмело отодвигает ткань… Непривычно было видеть волевую и бесстрашную женщину такой уязвимой.       Она была такой красивой: все её небольшие, едва заметные родинки, аккуратная грудь, впалый пупок, глубокие ключицы… Фридрих никогда особо не был падок на противоположный пол, в отличие от тех же самых сослуживцев, которые могли обсуждать «наливные груди» и «аппетитные бёдра» всех знакомых и незнакомых женщин целую ночь, рассиживаясь у костра, то и дело перекидываясь сальными, омерзительными шутками. Он же был далёк от всего этого… Долгое время ему казалось, что, может быть, с ним действительно что-то не так. Многие солдаты кидали на него презрительные взгляды, то ли в шутку, то ли всерьёз бормоча: «этот смазливый петушок точно не по бабам». Учитывая лёгкую симпатию к Курту, их слова не звучали так уж бредово.       А на деле… На деле ему был важен сам человек — вне зависимости от его половой принадлежности. Впервые он кого-то возжелал, впервые не мог контролировать своё тело, свои чувства, а Теодора была только рада их принять. Чёрт. Как же ему было тесно в этих дурацких штанах.       Когда он снова припадает к ней в жадном поцелуе, уже смелее сжимая женскую грудь в руке, учащённое дыхание Теодоры превращается в сдавленный стон:       — Пожалуйста, — она умоляет о большем.       — Пожалуйста!..       Фридрих резко замирает. Страшные воспоминания, которые, казалось, выветрились из его памяти, вновь стали возвращаться, впечатываться под корку сознания, вращаясь перед его глазами серым калейдоскопом.       — Пожалуйста, хватит! Не надо, пожалуйста, оставьте меня в покое. Умоляю, мне больно! Пожалуйста! Пожалуйста! Дедушка! — тёмные спутанные волосы раскидались по полу, она была невероятно худой и бледной, кричала охрипшим, надрывающимся голосом, а всё лицо было в грязных разводах из-за слёз и засохшей крови.       — Рыпайся-рыпайся, птаха. Твоё сопротивление только больше возбуждает. Деда не зови, своё отжил. И поделом этому старому хрену, раз смеет противиться нашим законам. Встретили бы вы нас подружелюбнее… — массивный солдат лишь гадко ухмылялся на просьбы отпустить, обнажая жёлтые зубы в гадкой ухмылке; он был готов кончить уже от одной мысли о том, что все его действия останутся безнаказанными, что от него зависит чья-то хрупкая жизнь.       Подле него стояло ещё двое солдат. С такими же гадкими ухмылками они ждали своей очереди, как щетинистые гиены, желающие урвать кусочек мяса у льва. Мерзкие животные, в которых умерло человеческое начало.       Теодора, заметив, что Фридрих остановился, недоумённо заглянула ему в глаза. Они застекленели, словно смотрели сквозь неё.       Фридрих был там — тогда им отдали приказ изъять весь хлеб и скотину на нужды фронта, а часть ценного груза отправить в Германию. Ему было тяжело забирать единственное пропитание у бедной семьи, состоящей из слабого старика и его внучки, которой едва исполнилось девятнадцать, но его сослуживцы… Им было мало. Им всегда было мало. У них не было ни капли сострадания, а обезумевшие от власти над оккупированным Химворде, они возомнили себя богами, считали, что могли делать абсолютно всё что угодно, а против ружья в их руках мало кто пойдёт против.       — Фридрих, вы меня слышите? В чём дело?       Старик попытался защитить своё дитя, но получил прикладом в висок — так и упал, ляпая тёмной кровью обшарпанный пол, больше не поднимаясь. Фридрих до сих пор помнит, как громко и жалобно кричала девушка, когда на неё набросился самый коренастый немец, пригвоздив к стене, как засовывал язык ей в рот, как мял грудь волосатыми пальцами, как грубо ткнулся другой рукой ей под платье, а остальные подначивали, не собираясь его останавливать. Фридриха тогда чуть не стошнило… Он хотел что-то сделать. Он обязан был что-то сделать. Корова упрямо мычала, дёргая жёсткой верёвкой, пытаясь вырваться из его хватки.       — Блумхаген, харош пялиться, веди эту скотину, как тебе приказано, — один из солдат сплюнул, затем пакостно заулыбался, игнорируя женские всхлипы и мольбы о помощи. — Или чё, хочешь присоединиться? Бабы-таки нравятся? Вставай в очередь, если от неё чё-то останется.       Нелюди. Чудовища. Эта девчушка была для них не больше, чем расходной материал, которым можно воспользоваться и выбросить.       — Поговорите со мной! Фридрих!       — О-оставьте её в покое, — Фридрих попытался их осадить, хотя заранее знал, что не сможет выстоять против трёх амбалов, один из которых был самым крепким, плечистым и здоровым, как лось; любимчик, кстати, Нойманна, оно и неудивительно, оба те ещё беспощадные и самовлюблённые отморозки. — О-она н-ничего не…       — Как же ты всех за-за-затрахал, Фри-фри-фридрих! — передразнил один из сослуживцев, брызгая слюной, и грубо пихнул того в плечо ружьём. — Завали уже хлебальник и делай, что говорят.       — Фридрих, пойдём, ты этим ничего не добьёшься, — Курт, единственный, кто не хотел принимать участие в измывательстве над девушкой, потянул друга за предплечье. — Нас накажут и тебе это вряд ли понравится. Просто делай свою чёртову работу, — он никогда не участвовал в разгромах и насилием над мирным населением, но выглядел отчуждённым всякий раз, когда на его глазах совершалась подобная слепая жестокость. Наверное, он свыкся… Запечатал сердце — так легче. А Фридрих нет. Он никогда не сможет с этим свыкнуться.       — Фридрих! Очнитесь!       В итоге Фридрих ничего не смог сделать. Когда он уводил тощую корову вместе с Куртом, то ещё долго слышал, как из дома с перекошенной крышей раздавались жалобные стоны, а затем затихли. Навсегда. Безымянная девушка ещё неделю преследовала его в кошмарах, заливаясь слезами и спрашивая, почему он ей не помог.       — Фридрих, боже мой, наконец-то, — Теодора облегчённо выдохнула, когда взгляд мужчины слегка прояснился. — Что с вами случилось?       Он ненароком глянул на обнажённую грудь женщины и перед глазами, как вспышка, мелькнуло заплаканное лицо девочки, её разодранное льняное платье, руки сослуживца с волосатыми пальцами, сжимающие крохотное тельце, как кусок мяса, оставляя кровавые следы от ногтей. Фридрих лихорадочно задышал. Желание отступило почти так же быстро, как и накрыло его, заменившись отвращением к самому себе, безысходной печалью и злобой к солдатам, злобой к собственной беспомощности. Он мог что-то сделать… Хоть что-то. Хоть что-то! Почему в последний момент поджал хвост? Сколько ещё таких девочек пострадало от рук его сослуживцев? Разве такой отвратительный и трусливый человек, как он, заслуживает того, чтобы быть с такой женщиной, как Теодора? Имеет право трогать её? Любить?       Нет. Ни в коем случае. Что его заставят делать дальше? Сколько изнасилований, смертей и грабежей ему придётся увидеть перед тем, как наступит мир? И наступит ли вообще? Когда-то Фридрих смог спасти женщину с ребёнком и помочь потерявшейся бельгийской девочке найти дом, но скольких жертв обстоятельств он просто проигнорировал? Просто потому, что не хотел умирать? Не хотел получить наказание? Его жизнь ценнее, чем жизни этих людей? Почему? Почему она выбрала его?!       От разъедающих мыслей отвлекает тёплая рука Теодоры, нежно очертившая его скулу.       — Д-дора, простите… Простите меня. Я не могу. Я просто не могу. Почему… Почему я? П-почему не доктор Робертс, почему не м-мистер Баркли? П-почему, Дора, скажите мне… Почему…       Женщина опешила, не зная, что делать. Принялась успокаивающе поглаживать его по волосам, задумчиво нахмурившись. Так резко… Без всяких предпосылок. Неприятное воспоминание? Психологическая травма? Из-за секса? Её тела? Или тут кроется что-то ещё? Она не решилась спрашивать вслух.       — Потому что… — «я вас люблю» застряло в горле, словно рыбья косточка; ей казалось, что этими громкими словами она только ухудшит ситуацию. — Вы мне дороги, Фридрих. Вот почему.       — Немецкий оккупант. С-солдат… Я далеко не такой, каким в-вы хотите меня видеть, — шепнул мужчина, не поднимая глаз; почти обжигающая самоненависть припекала его внутренние органы. — В-вы не представляете, Дора, что меня заставляли д-делать. Что я видел… Но не в-вмешивался.       — Я видела достаточно, — резче, чем хотела, произнесла Тео, и поморщилась от собственного тембра голоса. — Можете сколько угодно переубеждать меня в обратном, но я вижу перед собой хорошего человека. Вы делаете всё, что в ваших силах, даже несмотря на то, какими последствиями это вам грозит.       — Вы ничего н-не знаете, — голос Фридриха тоже стал жёстче; впервые он на неё огрызнулся, но тут же извиняюще повёл плечами, судорожно выдохнув. — Не знаете, Дора. Или не хотите знать. П-потому что так проще меня п-полюбить.       Теодора сглотнула — во рту резко стало сухо, будто она съела песка; невольно набросила рубашку обратно, чтобы спрятать наготу, которая теперь была совершенно неуместна.       — Тогда расскажите мне, — вырвалось из её рта прежде, чем она подумала. — Расскажите мне всё, и я сама решу.       Некоторое время в её комнате было тихо. Напряжённая, вязкая, неприятная тишина, от которой хотелось спрятаться. Когда Фридрих встал, небрежно поправляя китель, Тео поймала себя на мысли, что ей стало легче дышать. На самом деле, хоть она и храбрилась, но была не готова к этому разговору — слишком трясло от разнообразных догадок и теорий.       — М-мне нужно вернуться в казармы, пока ничего не з-заподозрили, — ленивая отмазка, чтобы сбежать, но Теодора была не против, лишь коротко кивнув, но взгляд её стал грубее.       — Идите. Сейчас отворю дверь. Госпожи Ваутерс нет, а если вас застанет Лоуренс, то не страшно. Вы уже знакомы, — сухая констатация факта.       — Дора…       Она подняла на него хмурый, обиженный взгляд. Поджала губы, борясь с желанием расплакаться.       — Я расскажу вам обо всём… Позже. Обещаю. В-вы тоже мне дороги, Дора, о-очень, но я хочу, ч-чтобы вы ещё раз подумали над тем, нужны ли вам вообще эти о-отношения. Я… Я ведь и правда не такой х-хороший, как вы считаете, — он долго думает, стоит ли подойти к ней, чтобы оставить поцелуй на прощание. — До свидания, — но, в конечном итоге, порывисто выходит за дверь.       Дерьмо. Дерьмо! Дерьмо!!!       — Дерьмо, — Теодора со злостью прикусила язык, стараясь подавить слёзы, однако они всё равно заструились по её лицу, оставляя после себя противные липкие дорожки. — Лучше вернусь к статье.       Но и над статьёй работать совсем не хотелось. Чашки с остывшим чаем напоминали о Фридрихе… Расскажет ли он ей обо всём? А если расскажет — сможет ли она его принять без страха, несмотря на уродливые подробности его грехов?       Ведь надежда — это всё, что у неё есть.