Надежда

      Они не разговаривали уже семьдесят два часа.       Когда Теодора оставалась совершенно одна, то ничего не могла с собой поделать: чересчур внимательно вслушивалась в тиканье старых настенных часов, противное настолько, что создавалось впечатление, будто по мозгам с двух сторон били крошечными молоточками, и с остервенением наблюдала за стрелкой, издевательски-медленно ползущей по циферблату, сжирая по секундам, минутам, часам, суткам…       Дни проходили мимо, сливались в один бесконечный: вот она с Лоуренсом собирает необходимый для статьи материал, опрашивая местных жителей (а в душе надеется, что мимо пройдёт Фридрих, застенчиво прячущий взгляд), вот сидит в таверне, попивает кислое вино и перекидывается бытовыми фразами с Питером, слушая безупречную игру доктора Робертса на пианино (а сама выискивает взглядом знакомую светлую макушку), вот ласково шебуршит тёплую шерсть кота Йоке, шмыгая воспаленным носом, вот снова горбатится над записями в своей комнате, слушая проклятые часы, вот бесцельно прогуливается по пустынным улочкам Химворде, вглядываясь в лицо каждого проходящего мимо немецкого солдата (а его всё нет, куда бы она ни пошла и где бы ни появилась). Фридрих будто провалился сквозь землю или испарился в воздухе — вот насколько мастерски он избегал любого столкновения с ней.       Теодоре не хотелось думать о том, что он решил молча закончить их только завязавшиеся романтические отношения; потому что боялся рассказывать о всех тех злодеяниях, которые ему приходилось совершать на службе? Боялся еë реакции? Боялся, что она его возненавидит, оттолкнет и сбежит, как последняя трусиха, даже не дав ей малейшего шанса разобраться самой? Уже всё решил и додумал за неё?       Теодора раздражённо цыкнула языком, подавив в себе инфантильное желание пнуть ближайший камешек, подобно озлобленному на весь мир ребëнку, так как в поле еë зрения появился знакомый силуэт Курта. У него, к слову, было совершенно бесполезно спрашивать про Фридриха — упрямо молчал, переводил тему или всячески избегал разговора, не желая сдавать своего товарища, поэтому Теодора больше не лезла с расспросами; порой она могла быть жутко навязчивой, что свойственно многим журналистам, но умела вовремя остановиться, не пересекая черту дурного тона.       Женщина приветственно кивнула Курту и хотела было пройти мимо, продолжая мысленно проклинать нерешительность Фридриха на всех иностранных языках, что успела выучить за свою жизнь, как вдруг еë деликатно остановили за рукав одежды.       — Здравствуйте, Теодора, — Курт бегло огляделся, чтобы удостовериться, не подслушивает ли их кто-нибудь из немецких солдат, любящих почесать языками, затем заговорил тише. — Фридрих просил, чтобы я передал вам кое-что. Держите.       Сердце пропустило несколько ударов, когда в еë руку легло письмо; сначала Теодору охватила всепоглощающая и неудержимая волна счастья, которая так и грозилась расплескаться прямо на Курта в виде спонтанных объятий и необоснованного смеха, но затем пришло резкое осознание — острое, колючее, раздирающие изнутри — Фридрих вполне мог написать о том, что хочет расстаться, и решил преподнести болезненное решение в виде письма, а не лично. Это был бы очень трусливый, малодушный поступок… Женщина не верила, что еë Фридрих — такой смелый и напористый, когда это действительно необходимо — способен на подобную трусость, поэтому не позволила себе расстраиваться раньше времени.       — Благодарю, Курт, — Теодора тепло улыбнулась, надежно пряча конверт за складками своего платья.       Курт улыбнулся в ответ, заглянул ей в глаза с тихой поддержкой — в его тёмно-зелёных радужках, обычно по-волчьему отчужденных, искрилось обнадеживающее заверение: «всё будет хорошо», и она поняла это по одному только взгляду; как же много мыслей и эмоций в нëм можно прочитать, если вглядываться особенно внимательно, глубоко, а не поверхностно, как большинство людей, больше отдающих предпочтение пустым, временами лживым словам. На душе стало легче, а с плеч упал метафорический булыжник, который мешал дышать все эти жутко долгие, тянущиеся как целые века дни… Теперь она была уверена, что письма ей не стоит бояться, ведь улыбка Курта, хоть и совсем крошечная, еле уловимая, выглядела искренней.       И предчувствие не обмануло женщину. Ей стоило небывалых усилий сначала прийти домой, в свою маленькую комнатку, подальше от любопытных глаз госпожи Ваутерс и Лоуренса, а уж потом развернуть письмо, едва не задыхаясь от волнения — хотелось прочесть прямо на улице перед Куртом, упиваясь въедливым запахом его самокруток. Аккуратный и изящный почерк сразу давал понять, что обладателем письма являлся творческий, тонкой души человек. Витиеватые каллиграфические буквы складывались в не менее красивые слова:       «Дорогая Теодора… Моя милая Дора.       Я хочу извиниться за то, что так долго держал вас в неведении и нарочно избегал встречи. Каждый миг важен, а я бездарно трачу наше драгоценное время на такие ненужные сейчас размышления. Я больше не намерен терять те часы, которые бы мог провести с вами, на бессмысленную жалость к себе. Вы — потрясающая женщина, и не хватит одного жалкого письма, чтобы перечислить все ваши качества, заставляющие моё сердце трепетать от восхищения. Всë, что я хочу, всë, что имеет для меня хоть какое-либо значение — это осчастливить вас, стать вашей опорой и поддержкой, стремиться быть храбрее, потому что вы, как никто другой, вдохновляете на это. Вдохновляете на опрометчивые, даже безумные поступки, и кто я такой, чтобы противостоять вашему бесконечному очарованию? Вы, вероятно, догадались, что ради вас я готов рискнуть многим, даже собственной жизнью, если позволите мне такие громкие заявления… Готов рискнуть всем, но не вашим собственным благополучием. Если вы хорошо подумали над тем, нужны ли вам эти опасные отношения столь же сильно, как и мне, то приходите ранним утром в наше тайное место. Я расскажу обо всём. Без утайки. Учтите, это будет не самый приятный рассказ, и я пойму, если вы не придете… Но, пожалуйста, знайте: для меня, Дора, вы навсегда останетесь самым светлым и родным человеком, что бы ни произошло и как бы вы ни отреагировали.       Только ваш,       Фридрих Блумхаген».       Теодора дала волю облегчённым слезам, едва не засмеявшись от ощущения лёгкости, внезапно пронзившей всë еë миниатюрное тело, и хотелось взлететь до самого потолка, до лазурных небес, а то и до струнных колец вселенной — он, наконец, решился! И Теодора готова к этому серьёзному разговору, как никогда прежде. Время, проведённое порознь, такое мучительное и тоскливое, помогло ей всё осознать в полной мере; принять свои чувства к немецкому солдату, больше их не стыдясь. Потому что Фридрих — человек творчества, с длинными музыкальными пальцами, ангельским голосом, любовью к кошкам и аллергией на них же, но не убийца.       У них всё будет хорошо. Какие бы отвратительные подробности он ей ни рассказал, как бы ни пытался оттолкнуть, она не даст себя запугать, потому что знает, что Фридрих — не монстр. Он доказывал это много раз и докажет столько же.

* * *

      Плотный туман ниспадал на землю сизым водопадом, а утренний воздух по-настоящему освежал, щекотал ноздри приятной прохладой, но больно цапался за обнажённые части тела, оставляя после себя укусы в виде крохотных мурашек. Их секретное место — пышный лес за городом — приглашающе шуршал листвой, чирикал ранними птицами и жужжал назойливыми насекомыми, зазывая скрыться за могучими стволами деревьев, спрятаться от всех насущных проблем, забыть о том, что происходит в мире, и просто позволить лесу укутать тебя своим вечнозелëным покрывалом.       Теодора усиленно пробиралась сквозь колючие кустарники, цепляя на подол платья репейник и царапая нежную кожу о недружелюбные шипастые ветви; она забиралась всё глубже и глубже, периодически оглядываясь назад, чтобы понять, не следит ли кто за ней, но, к счастью, надёжная чаща бережно скрывала еë местонахождение. Не зря они с Фридрихом выбрали это место в качестве тайных свиданий — самое труднопроходимое, охраняемое «зубастыми» кустарниками и высокой крапивой, которая больно жалила каждого названого гостя. Пройдя ещё немного, нахватав по пути колючек в волосах, Теодора, наконец, вышла к небольшой поляне, цветущей клевером, одуванчиками, колокольчиками и прочими дикими растениями. Фридрих уже был здесь — сидел на каком-то старом жёстком покрывале, разложив на нём еду из своего… пайка? Он сначала не обратил на Теодору внимания, разглядывая небольшой букетик полевых цветов в своих руках.       Когда женщина подошла ещё ближе, случайно хрустнув сырой веткой в траве, Фридрих резко обернулся, тут же вскочил с места и только спустя время додумался спрятать букетик за спину, хотя было уже поздно — сюрприз не удался; Теодора подавила игривое хихиканье, нацепив на лицо непринужденную маску безразличия. Она всё ещё не знала, как реагировать: продолжать строить из себя смертельно обиженную леди или, быть может, просто махнуть рукой на всю эту показушную гордость и стиснуть любимого мужчину в жарких объятьях? Долго думать не хотелось — времени у них действительно осталось не так много.       Теодора метнулась к Фридриху и, обвив руки вокруг его шеи, крепко обняла, изо всех сил прижимая к себе; до одури хотелось вновь ощутить на себе такие знакомые мозолистые руки, вдохнуть запах хвои и нежности, которым мог пахнуть только и только он, вдоволь налюбоваться этим красивым, благородным лицом с бесконечно добрыми глазами. Женщина отстранилась от него спустя несколько секунд, но лишь для того, чтобы крепко обхватить ладонями гладко выбритые щеки и оставить горячий след от поцелуя на каждом сантиметре его болезненно-бледной кожи, не обделить вниманием ни губы, ни скулы, ни подбородок, ни даже уголки глаз, под которыми залегли тëмные круги от недосыпа — она не успокоится, пока всего его не расцелует. Фридриху оставалось лишь тихонько хихикать, наслаждаться женской лаской и заботливо стягивать чертополох с каштановых волос.       — Фридрих, я зла на вас, так зла! — сетовала Теодора в перерывах между поцелуями. — Ну как так можно! Три дня от вас ни слуху, ни духу…       — Д-Дора, — голос мужчины заметно дрожал от нахлынувших чувств, ему точно так же хотелось расцеловать еë лицо невозможное количество раз, но он ограничился лишь трепетными поцелуями обеих еë ладоней с розоватыми отметинами, ужаленных крапивой. — Простите… Я безумно п-по вам скучал, и днём и ночью д-думал только о вас, но поверьте, так было н-нужно… Ох, — Фридрих, опомнившись, выудил из-за спины скромный букетик диких цветов. — Э-это вам.       Теодора улыбнулась, принимая букет и сразу же зарываясь в него носом, вдыхая тонкий аромат диких, но оттого не менее красивых цветов; нос щекотали капельки утренней росы. Она достала из букета веточку синих незабудок и обыденным движением заправила Фридриху за ухо, предварительно убрав мешающую прядь его светлых волос.       — Вам так идут эти цветы, — проворковала Теодора, получив в ответ нежную улыбку.       — В-вам тоже, — сказал Фридрих, вытянув из букета самый крупный цветок колокольчика и таким же обыденным движением заправив женщине в каштановые волосы; колокольчики смотрелись на ней причудливой заколкой.       Они жадно вглядывались друг другу в глаза, стремились запомнить каждую незначительную деталь: каждую морщинку и шрамик, каждую ресничку и едва заметную веснушку, чтобы ещё надолго сохранить образ возлюбленного человека в своей памяти.       — Я… Я хотел у-устроить сюрприз, — первым приходит в себя Фридрих, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Пикник. Что-то вроде т-того… — он приглашающе указывает рукой на растеленное покрывало и разложенную еду из пайка, не самую аппетитную, однообразную, но он правда старался ради неё, ради их скромного свидания; подобная забота с его стороны не могла не тронуть.       — Это чудесно, Фридрих, благодарю, — Теодора, подобрав полы платья, устроилась на покрывале, положив букет рядом с собой. — Я бы хотела… Услышать то, что вы скажете. Не пытайтесь избегать кровожадных деталей только потому, что я женщина. Я хочу знать всë, — рассеянно крутя в руках кусок бурого хлеба, произнесла Тео; тревожность сгубила весь аппетит, но обесценивать труды Фридриха она не собирается.       Мужчина глубоко вздохнул, присев напротив. Он долго смотрел куда-то вдаль, вглядывался в зазоры между кривыми деревьями, мыслями находясь совсем не здесь, а, может быть, где-то в далёком прошлом — там, где Теодоры ещё не было, там, где не было даже армии…       — Хорошо, — Фридрих повернулся к ней лицом; его лоб исчертила задумчивая складка. — Слушайте…       И он поведал ей абсолютно обо всём: о грабежах, убийствах, беззаконии, разгромах и насилии, которому не было видно конца — многие немецкие солдаты теряли голову от вседозволенности и безнаказанности, считали себя чуть ли не королями всякий раз, когда врывались в дом к очередному фермеру с требованием отдать еду, скотину или даже красивую безделушку, если приглянется. Было много бессмысленных убийств — в основном показательных, чтобы запугивать мирное население — и очень много рукоприкладства. Фридрих никогда не поднимал руку на человека и не спускал курок, старался выполнять максимально нейтральные приказы, но ему приходилось бесчисленное количество раз видеть, как на его глазах убивали людей: стариков, мужчин, женщин, детей… Обычно тех, кто посмел противостоять немецкой армии, даже косого взгляда или неправильного слова в адрес великой Германской империи хватало для оправдания безразличного убийства, но многим даже повод был не нужен — импровизировали на ходу, цеплялись к каждой мелочи, чтобы убрать раздражающего бельгийца, возомнившего себя невесть кем. Или бельгийку… Чтобы можно было оправдать и массовые изнасилования. Им нравилось держать маленький городок в страхе, на коротком поводке, сотканном из тотального контроля и запугивания.       Фридрих не был способен противостоять этому беспределу.       Лишь наблюдал. Всегда. То, что мужчина до сих пор был способен чувствовать жалость и эмпатию после стольких смертей, происходивших то тут, то там — чудо, но он уже перестал считать. Их было слишком много. Тошнотворный запах крови теперь ощущался чем-то привычным, а от вида простреленной головы больше не мутило, как раньше. Нойманн — беспощадный и жестокий ублюдок, но хитрый, и определённо знает, что делает. Он закаляет: будет и дальше заставлять Фридриха смотреть на ужасные последствия оккупации, потом — вынудит убивать своими руками, это лишь вопрос времени. Пощёчина — безграничная милость, второй раз еë точно не будет.       Фридрих замолчал, облизнув пересохшие губы. Нащупал флягу и глотнул немного воды, стараясь не поднимать пустой взгляд на Теодору; он решился рассказать обо всём — сухими фактами — даже не пытаясь себя обелить, но ему всё ещё не хватало смелости посмотреть ей прямо в глаза. Столкнуться со страхом… Разочарованием… Отвращением.       — В прошлый раз… Я н-не захотел ваше тело, — мужчина сжал флягу до дрожи в пальцах. — Потому что вы напомнили м-мне… О том дне. Д-девочку насиловали мои сослуживцы. В-втроём. По очереди. Самым жестоким образом. У-убили еë дедушку. З-знаете, за что? Недостаточно д-дружелюбно принял немецкую армию и отказался отдавать п-последнюю еду, что у них была. Мои сослуживцы предложили вместо хлеба и скотины взять… Его в-внучку… Как какое-то сырьё, Дора, с-словно она н-не человек вовсе. Старик набросился на одного из солдат, получил прикладом в висок и у-умер. Ни за что, — его глаза моментально увлажнились, а внутри смешалась жалость к бедной незнакомке и ненависть к собственному бессилию; сердце забилось где-то в глотке, мешая говорить. — В итоге мы всё равно изъяли у них и хлеб, и скотину. Д-девочка п-просила прекратить… Так ж-жалобно. Смотрела на меня, д-думала, я их остановлю, но я… Я н-ничего н-не… Н-не…       Фридрих окончательно стих, опустив голову в беззвучном плаче — столько грехов за его спиной, столько крови на руках, которую не отмыть уже никогда, как бы он ни пытался; намертво прилипла к коже, будет служить вечным напоминанием, невидимым клеймом. Теодора — такая чистая душой, сильная, справедливая, добрая женщина — не должна строить какие-либо отношения с таким пропащим человеком, как он. Ни дружеские, ни товарищеские, ни тем более романтические. Как же ему мерзко от самого себя. Он всегда маячит где-то посередине — не кровожадный немецкий солдат, о котором мечтал отец, но и не самоотверженный герой, способный спасти чужие жизни.       Он никогда не забудет эту девушку с сальными чёрными волосами и тощим, почти костлявым телом, не забудет еë душераздирающие крики, не забудет кровь, стекающую по еë тоненьким, спичечным лодыжкам, не забудет блаженные стоны своих сослуживцев, которых только возбуждала абсолютнейшая беззащитность жертвы.       Она была не виновата. Она ничего не сделала немецкой армии, совершенно ничего… Но им и не нужен был повод. Им почти никогда не нужен повод для подобных зверств над слабыми, не умеющими постоять за себя девушками, а порой и совсем девочками. Ведь таких людей, как Нойманн — до глупости амбициозных, упивающихся собственным превосходством, не имеющих и капли сострадания к другому народу — было немало среди немецких солдат.       — Фридрих, — тихий шёпот Теодоры коснулся его уха обжигающим дуновением; когда она успела пересесть к нему так близко? — Посмотрите на меня.       В первую секунду ему хотелось сбежать, совсем как в детстве — пожалуйста, пожалуйста! — он сделает всё что угодно, лишь бы не видеть отвращения в еë красивых глазах, как в глазах отца когда-то.       Он всë-таки медленно поднимает голову; фляга скрипит металлом и нагревается в его пальцах. Девочка из его страшных воспоминаний захлёбывается слезами и собственной кровью.       В туманно-серых глазах Теодоры стоит… Сочувствие. Даже понимание. И безмерная печаль. Она не должна так на него смотреть, не после того, что Фридрих ей рассказал, обнажая самые тёмные, самые потаённые места своей души, к которым Тео жаждала прикоснуться, измазаться в порохе, крови, трусости и людских страданиях.       — Не знаю, на что вы рассчитывали, но я всё ещё считаю вас хорошим человеком. То, что вы пережили, не поддаётся никаким объяснениям, но вам удалось сохранить внутри себя такую хрупкую человечность — это заслуживает моего глубочайшего уважения.       — Уважения? — переспрашивает Фридрих, его хриплый голос сквозит издевательскими нотками. — К-какого, чëрт побери, уважения? О чëм вы говорите? Я н-ничего не сделал! Абсолютно ничего… Ж-жалкий слабак, в-вот и всё.       — Послушайте меня, — Теодора решительно коснулась щеки Фридриха, отчего тот вздрогнул, но послушно прижался к еë ладони, прикрыв влажные ресницы. — Чего бы вы добились своим бунтом? Заточения в концлагере? Нужно быть максимально неразумным человеком, чтобы идти против целой системы в одиночку. Сражайтесь за тех, кто всё ещё жив, а я буду рядом. И не только я: Джон, Лоуренс, Курт, Йоке… Все мы. Боритесь с режимом, но не будьте слишком безумны. Сколько жизней погубили ваши бесчестные товарищи, но, прошу, задумайтесь на минутку, сколько жизней вам удалось спасти? — взгляд Тео пылал огнём решимости, она нисколько не сомневалась в том, что говорит. — Та женщина с ребёнком, в которую вы отказались стрелять. Она жива благодаря вам. Научитесь ценить спасённых людей тоже. Любой на вашем месте бы давно сломался, но не вы… Пожалуйста, Фридрих, молю, посмотрите на себя моими глазами. Вы сильный человек, но, увы, не всемогущий. Не берите на себя чужие грехи, не несите за них ответственность. А если хотите заслужить прощение той девочки — сохраните столько жизней среди мирного населения, сколько сможете.       Фридрих судорожно выдыхает всё то напряжение, что скопилось в его теле за этот невероятно долгий разговор, и тянется широкой ладонью к лицу Теодоры, чтобы бережно смахнуть слëзы с еë глаз. Конечно же, она тоже плакала вместе с ним, делила эту боль, этот груз, эти тяжёлые грехи… Его любовь к ней не описать даже самыми красивыми эпитетами, даже самыми виртуозными стихами и песнями.       — Я н-не заслуживаю в-вас…       — Нет, Фридрих, это мир не заслуживает тебя.       Мужчина пораженно распахнул глаза, на короткий миг забыв, как надо дышать — такое заветное, желанное, недосягаемое «ты»… Он обхватывает Теодору руками и утыкается лбом ей в шею будто только для того, чтобы скрыть непрошенные слëзы: то ли скорби, то ли облегчения. Запах еë духов был самым настоящим упоением.       Женщина обняла его в ответ, мягко поглаживая по спине, а сама размышляла о всех тех военных преступлениях, что совершали его сослуживцы… Скольких людей они погубили из-за своего раздутого эго и животных потребностей. В ней бурлила ненависть, кипела ярость и злоба, но взорваться тирадой перед Фридрихом она себе не позволила.       Теодора обязана написать правдивую статью. Чего бы ей этого ни стоило. И надеяться, так слепо и по-детски надеяться, что эта бессмысленная война скоро закончится, что восторжествует долгожданная справедливость, злодеи будут наказаны, а такие, как Фридрих, найдут со временем душевный покой.       Ведь надежда всë ещë теплится в ней маленьким, неугасающим огоньком.