Надежда

      — Мне д-до сих пор стыдно перед ва… — Фридрих осёкся, прикусив щëку изнутри; пытаясь привыкнуть к новому, такому непривычному обращению, продолжил. — Перед тобой. З-за тот раз… Ты была великолепна, правда, а я всё и-испортил.       — Не говори так. Ты ничего не испортил, — вторила женщина, слегка отстранившись, чтобы заглянуть Фридриху в глаза. — Моё тело напоминает тебе о девочке, которую ты не смог защитить от своих… сослуживцев, — в горле першит грязное ругательство, абсолютно неприемлемое для леди; она глубоко вздыхает, успокаивая клокочущую ярость в груди. — И ты до сих пор не можешь простить себя за бездействие.       — Вы… Т-то есть ты, как обычно, п-понимаешь меня лучше всех, Дора.       Теодора долго размышляет, сказать ему о своей необычной идее, или не стоит. Это, вероятно, было бы жутко неуместно после всего того, что они обсудили, но… Ей было по-человечески страшно. Страшно, что их жизни сейчас такие нестабильные, дрейфующие на грани между жизнью и смертью, ведь уже завтра с Фридрихом может случиться что угодно, отправить куда угодно, точно так же, как и еë. Кто знает, сколько ещё продлятся их встречи — душевные, восхитительно-теплые, но такие короткие — и какая из них будет последней. Беспокойство, в миг охватившее разум женщины, достигло своего апогея, и она решается:       — Мы могли бы попробовать другой способ, — Теодора запинается от смущения, чуть ли не передумывает в середине предложения, но вовремя берёт себя в руки, потому что не хочет идти на попятную; сейчас или никогда, плохое предчувствие скорого конца вызывает дрожь в кончиках пальцев. — Если хочешь. Я не буду настаивать.       Фридрих заглядывает Теодоре в глаза, пытается понять, что она имеет в виду, силится разглядеть ответ на дне еë тëмных зрачков, и видит в них отражение собственного страха. Хмурится, но кивает, сжимая еë руку в своей — крепче, чем обычно. Ему тяжело, безумно тяжело, в голове — психологической барьер, не позволяющий зайти дальше поцелуев, потому что девочка из воспоминаний жалобно смотрит, пока массивный немец нетерпеливо двигается внутри неё, оставляя слюнявые поцелуи на тонкой шее и часто вздымающейся от рыданий груди.       — Я очень хочу, — тихо, но с твёрдой уверенностью говорит Фридрих; он хочет касаться Теодоры, вкладывая в свои прикосновения нечто большее, чем просто дружескую поддержку или целомудренную симпатию, и безумно хочет, чтобы она касалась его там, где ещё никто не касался. — Б-больше всего на свете хочу.       Взгляд незнакомки с жалобного сменяется на осуждающий, ненавидящий, презирающий. Она не может позволить, чтобы он жил дальше как ни в чëм не бывало; она хочет, чтобы он испытывал отвращение к сексу почти так же сильно, как и она; хочет, чтобы он мучился от чувства вины до конца своих дней, потому что слабак. Он заслужил этот крест.       — Хорошо, — женщина делает глубокий вздох, затем подсаживается ещё ближе и целует Фридриха в слегка приоткрытые губы, сразу же скользит языком по ровному ряду зубов, моментально углубляя поцелуй, словно боялась опоздать.       Ей охотно отвечали, хоть и с привычной неуклюжестью — Фридрих больше кусался, чем целовался, потому что совершенно не имел опыта в прошлом, но, несмотря на это, уже проделывал колоссальные успехи, отчасти потому, что Теодора была хорошим и терпеливым учителем, а он — способным учеником. Когда их языки коснулись друг друга, всё больше распаляясь, женщина прошлась ладонью по ненавистной ткани его кителя, спустилась ниже, огибая пуговицы, ещё ниже…       — Дора, — простонали ей прямо в рот от неожиданности. — Ч-что ты…       — Всё хорошо. Расслабься, — шепнула она, не отрываясь от поцелуя, и принялась наощупь расстегивать тугой ремень пояса, но еë пальцы слишком долго копошились с застежкой и постоянно соскакивали, отчего у Фридриха образовался давящий, почти болезненный ком внизу живота. — Ты такой очаровательный, — Теодора, наконец, расправилась с застежкой на ремне и принялась невесомо поглаживать чужое бедро, стараясь не торопиться, растянуть его удовольствие, или, может, совсем немного подразнить. — Замечательный… Невероятный. Мой любимый Фридрих.       Мужчина выдыхает сдавленный стон и тут же покрывается пунцовыми пятнами, стыдясь собственной бурной реакции: никто ещё не называл его так. Тео припадает губами к его бледной шее, чтобы оставить на тонкой коже несколько влажных поцелуев, и ощущает, как отчаянно чужие пальцы цепляются в еë плечи, словно он боится, что она исчезнет, превратится в полупрозрачную дымку тумана, стоит ему хоть слегка ослабить хватку. Когда еë изящная рука юркнула за жëсткую ткань штанов, она почувствовала, как резко Фридрих дëрнулся — от неожиданности, от того, как были сильны, незнакомы, незаслуженны эти чувства. Она не хотела, чтобы он испытывал стыд за то, что любит; за то, что ему нравятся неприличные прикосновения. Ведь еë ладонь уже ощущала его возбуждение: горячее, плотное, жаждущее. Своё тело не обмануть.       — Я люблю всего тебя, — свободной рукой она гладит юношескую щеку, вынуждает посмотреть себе в глаза. — Хочешь, чтобы я остановилась?       Мужчина качает головой из стороны в сторону, полностью потеряв дар речи, и продолжает цепляться за неё слепым щенком. Ощущать женские изящные пальцы на себе было чем-то невероятным, запредельным, заставляющим дыхание сбиваться, вырываться изо рта полустоном-полухрипом, а желудок изнывать в нетерпеливом ожидании; всё его тело дрожит в сладкой лихорадке. Образ несчастной девочки стирается и рябит, как круги на воде. Все его мысли занимает только Теодора: запах еë духов, недвусмысленные касания, глубокие поцелуи, серые глаза, в которых плескалась нежность, смешанная с желанием и бесконечной тоской.       Теодора окидывает обожающим взглядом его очаровательные щëки, сплошь покрытые лихорадочным румянцем, его растрёпанные светлые волосы и веточку синих незабудок, слегка съехавшую с уха и норовящую упасть — он был абсолютно безупречен сейчас. И пусть это она его ласкает, а не он еë, собственные внутренности всë равно скручивались в тугой узел, отдаваясь внизу живота легкими спазмами, словно в еë кишечнике поселился рой плотоядных бабочек, упорно выгрызающих путь наружу. Сам факт того, что еë действия приносили ему удовольствие, каждое незначительное касание так сильно на него влияло — возбуждал не меньше прямых прикосновений.       Женщина неосознанно сжимала-разжимала бëдра, бесстыдно тëрла друг о друга, чтобы тоже урвать хотя бы немного физического наслаждения, до головокружения хотелось обхватить сухую ладонь Фридриха и направить к себе под платье, но она держалась. Сначала он, иначе не сработает; пусть поймёт, как прекрасны чувства между ними, как они правильны и гармоничны несмотря ни на что; пусть поймёт, насколько сильно он может быть любим другим человеком; пусть поймет, что заслуживает этой неспешной ласки, которую Теодора ему безвозмездно дарит.       — Д-д… Дора, — свистящее шепчет Фридрих, и женщина не без улыбки замечает, как тот уже сам толкается к ней на встречу. — П-по…       — Побыстрее? — еë губы изгибаются в дразнящей ухмылке, а рука ускоряет темп, полностью расстегнув ширинку и высвобождая всё его естество. — Или помедленнее? — и тут же замедляет, только больше раззадоривая; она с постыдным удовольствием наблюдала за тем, как резко Фридрих отнимает руку от еë плеча для того, чтобы прикусить костяшки собственных пальцев, сдерживая такой непривычный для него гортанный стон.       — П-поцелуй… — он тяжело дышал, язык совсем не слушался, делая его заикание ещё хуже, чем обычно, но Теодора и не думала поторапливать. — М-можно я тебя п-поцелую?       Сердце сжалось от такой робкой, простой просьбы, а к горлу подступило горькое желание расплакаться; она так исступленно боялась, что это — их последний раз. Повторять дважды не пришлось — женщина мгновенно ткнулась в его губы своими в нежном, но совершенно бесстыдном поцелуе, а еë рука, уже порядком влажная от жара его тела, не останавливалась ни на секунду, остерегаясь сбиться с заданного ритма. Фридрих грубо простонал в еë припухшие губы что-то на немецком — возможно, ругательство — перед тем, как она ощутила на своих пальцах горячую жидкость.       Долгое время они сидели молча, переводя дыхание и пытаясь осознать, что произошло. Фридрих устало ткнулся носом ей в ключицу, опаляя кожу обрывистым дыханием, а она зарылась губами в его пшеничные волосы, невесомо целуя кожу головы; спустя время женщина замечает мокрые дорожки слëз на щеках, исчертивших еë скулы, подобно лезвию ножа. Поднявшийся ветер срывал зелёные листья с деревьев и охлаждал их мокрую от пота кожу, словно помогал быстрее прийти в себя. Как бы ей хотелось создать временную петлю, чтобы навсегда застрять в этом моменте, чтобы не было никаких сегодня, завтра, а лишь сейчас. Лишь они и этот лес, шелестящий высокой травой и стрекочущий кузнечиками.       — П-прости, — извиняется мужчина спустя какое-то время. — М-мне жутко неловко.       — Не извиняйся за то, чего не можешь контролировать, — беспечно улыбнулась Теодора и достала из кармана своей юбки расписной платок, чтобы вытереть липкие пальцы — доказательство того, что еë усилия не были напрасны; она всегда носила парочку таких на случай, если испачкается чернилами. — Я рада, что тебе понравилось.       — Дразнить м-меня — твоё любимое времяпровождение, да, Дора? — беззлобно спрашивает Фридрих, уже не зная, куда девать себя от смущения. — З-значит, этими пальцами ты не только хорошо п-пишешь, — он всего лишь хотел подразнить в ответ, тоже ощутить на собственных губах победную улыбку от вида еë покрасневших щëк и сконфуженного взгляда, но реплика вышла нелепой, в какой-то степени комичной. — Б-боже. Я ужасен. Забудь, пожалуйста. Я хотел сказать, что м-мне очень понравилось! Т-то есть… Черт. П-почему я такой неуклюжий…       Теодора от души посмеялась — но не над беднягой Фридрихом, а над ситуацией в целом. Глаза еë всё ещё выглядели воспаленными, а ветер обдувал влажные от слëз щëки; мужчина с упоением слушал еë восхитительный смех, но смотрел тоскливым, задумчивым взглядом, думая о том же, о чем и она. Как долго сохранится их хрупкий мирок?       Девочка из воспоминаний затихла, не спешила разъедать его разум нескончаемым чувством вины. У них… И правда получилось. И это было потрясающе. И Фридрих хочет пытаться ещё, до тех пор, пока они не сольются вместе по-настоящему.       — В следующий раз п-позволь мне тоже… — мужчина судорожно отводит взгляд, краснея, но тут же возвращает его обратно на лицо Теодоры. — Позволь мне тоже принести тебе у-удовольствие…       — Позволю, — коротко отвечает Тео, целуя своего любимого мужчину в лоб, предварительно зачесав влажную чёлку. — Я люблю тебя, Фридрих, — и пусть признание вышло спонтанным, даже немного невпопад, женщина чувствовала, что была обязана сказать об этом. — Несмотря ни на что.       Фридрих смиряет Теодору счастливым, но всё ещё задумчиво-тоскливым взглядом, словно он наперёд знал, что их отношениям грозит неминуемый конец, но уже смирился с этим. На данный момент будущее не имело для них никакого значения — лишь здесь и сейчас.       — И я тебя люблю, Дора. Несмотря ни на что.       Рассвет догорал красным за их головами. Но им было всё равно.