Время

Часы тренировок пролетели будто за секунду, ведь она не могла перестать думать о том, что ей нужно работать ради него и его программы. Напрягая до предела каждый мускул своего тела, София стремилась сделать ещё больше, вспоминая лицо маэстро, наполнившееся грустью под конец прогулки. Приятное ожидание встречи сменилось чуть ли не физической болью от отсутствия Линдеманна. Акробатке было жизненно важно снова его увидеть, поговорить, обнять… Жан угрюмо смотрел на девушку под куполом цирка, изгибающуюся в неестественно изящную позу, так, что даже издалека было видно какие судороги проходят по ее мышцам голени. Тренер понимал, что София надрывается, и это уж точно не скажется положительно на программе, но продолжал молчать. Очевидно, теперь каждое слово в ее адрес — это слово в адрес Тилля. Жан меньше всего хотел связываться с девочкой, которая не угодила маэстро. Мужчина не сдержал разочарованного вздоха, когда София, спрыгнув с высоты, не смогла удержать равновесие и распласталась на жестком мате. Очевидно, ей нужно было хоть что-то съесть. Просто безумием было не кормить человека, который уже завтра должен отработать сложную и важную программу на огромной высоте без страховки. Время репетиции подходило к концу. Завтра будет их последний день, когда они хоть что-то смогут поправить. Сегодняшние результаты не устраивали Жана, больше всего же волновала София. Она и так нередко падала, теряя равновесие, а на сегодняшней тренировке из-за голодовки сделала это просто рекордное количество раз. Тренеру оставалось надеяться лишь на то чудо, что происходило с девушкой на сцене. Неужели она так боится кары Линдеманна, что становится сама не своя перед зрителями? — Все свободны! — протяжно крикнул Жан и артисты посыпались из-под купола, будто листья в октябре. София, не удостоив никого на прощание даже взглядом, быстрым шагом направилась к душевым. — Постой, — вдруг окликнул девушку Жан, уже сам ненавидя себя за этот порыв. Артистка раздраженно обернулась и метнула на мужчину взгляд, полный недовольства. Ей нужно было бежать. — Пойдём со мной в трактир в городе, я собираюсь тебя накормить. На голодный желудок ты сможешь показать зрителям только свои разломившиеся кости. — Помните, что маэстро сказал? Мне нужно прийти в форму, — София горько усмехнулась. Хоть Тилль и попытался ее разуверить, девушка по-прежнему считала, что для того, чтобы стать для него идеалом спортсменки и женщины в целом, нужно ещё поголодать, чем она и собиралась заниматься в ближайшее время. — Он музыкант, а не тренер. Но я как тренер тебе заявляю — ты дура. Последний раз предлагаю, пошли, — Жану было до боли жалко эту загибающуюся от гнета Линдеманна девочку. Если бы он давал ей время и адекватное питание, сейчас она была бы лучшей акробаткой во всей Германии. — Нет, я не могу. Спасибо, что предложили, — София улыбнулась. Милый мужчина. Жаль, что он вообще не понимает, что происходит в ее жизни, и почему сейчас так важно ничего не есть. Девушка, обогнув тренера, проследовала дальше к душевым. Она торопилась, сердце трепыхалось, как раненая синица. Скинув с себя на ходу спортивный костюм и засунув его в корзину для белья на стирку, артистка запрыгнула на холодную плитку и, собравшись с духом, окатила себя ведром ледяной воды. Конечно, она могла дойти до отеля, где стояли водопроводы, но тогда бы она потеряла слишком много драгоценного времени. Не обращая внимания на других обнаженных спортсменок, которые смеясь плескались под холодной водой, София продолжала остервенело намываться жестким дегтярным мылом. Последние полгода она уже не могла и сосчитать, сколько раз за день мылась, и все равно чувствовала себя недостаточно уверено. Ее раздражал пот после тренировок, раздражали ее коротко остриженные кудрявые волосы на голове, раздражало все тело. Девушка иногда хотела побриться налысо или со всей силы отрубить от себя кусок мяса огромным тесаком, лишь бы ее хоть немного стало меньше. До красноты растерев тонкую кожу на груди, акробатка опрокинула на себя финальное ведро воды. София наконец выдохнула. Конечно, она все ещё не могла соответствовать его изысканному парфюму со своим дешевым дегтярным мылом, но теперь она хотя бы могла без стыда показаться ему на глаза. Наспех высушившись видавшим виды полотенцем, которое объездило с ней пол-Европы, девушка принялась одеваться. Сегодня она осмелилась надеть белоснежное платье с открытыми плечами, которое ей когда-то подарил в Берлине поклонник, тщетно надеясь от получить ее снисхождение. Она бы тогда с радостью отказалась от подарка, но Жан по привычке схватил все, что протягивали после концерта зрители, поэтому Софии пришлось ещё долго избегать надоедливого мужчину, которому не знала, как отказать. Не скажешь же ему: «Извините, я влюблена в своего пятидесятилетнего концертмейстера, мы не сможем с вами иметь ничего общего». Повертевшись со всех сторон у маленького зеркала, девушка в последний раз поправила тонкие оборки одежды. Это платье удивительно ей шло, нежно подчёркивая кроткие, серые глаза. У Софии снова все сжалось в груди от предвкушения свидания и она, выпорхнув из фургона, побежала к главной репетиционной палатке. Когда акробатка достигла места встречи, на улице снова начало темнеть. Простояв в невероятном трепете минут пять, София наконец заприметила вдалеке фигуру маэстро. Ее лицо расцвело от одного лишь взгляда на него. Несомненно, если бы ей отрубили ноги и руки, и она бы искала способ покончить со своим жалким существованием из-за этого, одного взгляда Линдеманна хватило бы, чтобы ее переубедить и заставить обрести надежду. Ещё издалека София увидела, что Тилль идёт с тростью, что прибавляло каждому его шагу ещё больше жесткости и энергичности. Маэстро часто появлялся в таком виде, и для всех было загадкой, зачем же нужна эта трость. Так и не придя к разумной догадке, труппа решила, что это лишь экстравагантный аксессуар. Эта версия устраивала и Софию. Металлическая трость Линдеманна обладала массивными серебряными набивками, сверху же ручка представляла из себя исказившийся человеческий череп с сияющими чёрными драгоценными камнями в глазницах. Очевидно, она стоила целое состояние. Не в силах выстоять на месте пару секунд, София побежала на встречу Тиллю и, обняв его за шею, начала покрывать лицо маэстро поцелуями. Линдеманн, улыбнувшись, обхватил свободной рукой девушку за талию. — Чудесно выглядишь, — сказал Тилль, оглядев сияющую акробатку с головы до ног. — Спасибо, — не сдерживая порывов, София снова обняла его, изо всех сил стараясь не помять выглаженную белую рубашку маэстро. Сейчас, вдали от брусьев, жестких матов, труппы и вечно недовольного Жана девушка чувствовала себя человеком. Надо сказать, что находясь рядом с Линдеманном и ощущая его увлеченность ею, София даже допускала мысль о том, что она по-настоящему красива и талантлива. Тилль был единственным человеком, который мог заставить ее себя ненавидеть или любить. — Пойдем? — Линдеманн указал тростью на массивную репетиционную палатку. — Я хотел сыграть тебе. Все-таки столько времени уже с улицы под окнами слушаешь, даже невежливо. — Так вы меня видели?.. — девушку накрыла волна неловкости. Она ведь считала, что хорошо пряталась. — Конечно видел. Меня восхищает твоя артистичность на сцене, но прячешь ты чувства и саму себя просто отвратительно, — маэстро рассмеялся и повлёк за собой в палатку окончательно смутившуюся девушку. Софию окутала темнота, пахнущая парафином и деревянными струнными инструментами. Она вдруг поняла, что никогда толком не была здесь — Жан не подпускал никого из подопечных к этой палатке, так как там слишком часто обитал Линдеманн, и меньше всего тренер хотел его беспокоить. Девушка потеряла во мраке маэстро и уже была готова споткнуться о ближайшую виолончель, как вдруг мягкий желтый свет озарил репетиционную. Тилль поставил подсвечник с парой горящих огоньков на лакированный чёрный рояль. София невольно улыбнулась, взглянув на этот инструмент. Любые трудности, связанные с перемещением труппы возникали из-за этого огромного рояля, который ненавидели все грузчики и извозчики, работающие со «Временем». Сколько скандалов застала лично девушка, когда обычно хладнокровный и угрюмый маэстро вдруг начинал кричать на грузчиков и угрожать им расправой, если они выражали недовольство наличием инструмента в фургоне. Дело чуть не дошло до драки, когда один простодушный мужчина предложил отпилить ножки, ведь «потом на месте и прикрутить можно». Поистине редкостью было видеть этот рояль, которым маэстро, наверное, дорожил больше чем своим статусом, карьерой, а может быть даже и жизнью. София мягко облокотилась на крышку инструмента неподалёку от Тилля. От волнения она затаила дыхание. Пьянящая темнота, нестойкий свет свечей, отражающийся в украшениях маэстро и сосредоточенное лицо Линдеманна убеждали ее в том, что она становится свидетелем немыслимо прекрасного таинства. — Наверняка ты уже слышала новую пьесу, — задумчиво начал Тилль, перебирая клавиши. Сейчас, в молчании мрака, его голос звучал еще глубже и красивее. — Конечно! Она великолепна. Это одно из лучших ваших произведений, — оживилась София. — О, я польщен, — улыбнулся маэстро. Он все так же не отводил взгляда от рояля. Пляшущее пламя свечей отражалось одновременно и в его глазах, и в отполированной крышке рояля, что создавало впечатление, будто они вместе составляют единое целое. Когда замолк последний отзвук его голоса, тот начал играть. Непередаваемые ощущения наполняли душу завороженной девушки, которая не моргая впивалась глазами в маэстро, поглощенного инструментом. Тревожные квинтаккорды, тягучая басовая линия, нарастающая динамика в скрипичном ключе, поражающая своей мелодичностью и в то же время трауром. Это отличалось от всего предыдущего творчества маэстро. Это отличалось от любой музыки, что вообще существовала на свете. Безысходная, красивая, как погибель, она не могла оставить равнодушным. Линдеманн будто бы попал в другой мир, всецело слившись со своим гениальным произведением. Что-то утонченное и непостижимое было в движениях его рук. София, поражённая до глубины души происходящим, просто хотела, чтобы это не заканчивалось. Сейчас она там, где должна была быть. Девушка чувствовала, что является свидетелем чего-то прекрасного и вечного. Неожиданно Линдеманн остановился и мрачно исподлобья взглянул на Софию. — Я уже очень давно не могу ее закончить. Это и правда лучшее, что я сделал за всю свою жизнь. Но никак… никак не могу найти финал. Это невыносимо, — маэстро порывисто встал и захлопнул клавиатуру инструмента. — Я уверен, что скоро ее допишу, но это всё никак не придёт. Он, подхватив свою трость, последовал за рояль и устало опустился на кожаный диван, который София сначала даже не заметила в тусклом свете. У девушки больно сжалось сердце от вида его волнения и нетерпения касательно новой пьесы. Очевидно, он стоит на пороге грандиозного музыкального открытия, и незаконченность его томит. Не в силах сдвинуться с места из-за услышанного, девушка так и стояла, восхищенно любуясь маэстро. — Иди сюда, — наконец сказал Тилль, насытившийся созерцанием озарённой слушательницы. Что-то снова пугающе кольнуло в сердце, и София послушно последовала к маэстро, мягко сев на край кожаного дивана. Линдеманн притянул ее за плечи к себе, одарив дурманящим поцелуем. Таинственный мрак репетиционной и жар его рук моментально разожгли в трепещущей девушке желание. В жалких попытках восстановить сбившееся от волнения дыхание, София прильнула к шее Тилля, осыпая ее поцелуями. Тот, коротко вздохнув, приблизил девушку к себе, аккуратно расстегивая платье. Как лавина нарастало пугающее, нечеловеческое возбуждение в сердце девушки, трясущимися руками избавляющей возлюбленного от рубашки. Она больше не хотела быть сдержанной, воспитанной или галантной. Она хотела его. Линдеманн поспешно откинул платье в сторону и, подхватив трепещущий стан Софии, аккуратно уложил ее спиной на диван. Свеча снова колыхнулась, осветив их обнаженные тела. Слившись в страстном поцелуе с девушкой, маэстро вошёл в неё. София снова не сдержала короткого вздоха, обхватив Линдеманна за талию. Близость с ним лишала разума, и с каждой минутой девушка все больше распалялась, изгибаясь, чтобы чувствовать тепло его тела ещё сильнее. Когда он снова крепко обхватил ее запястья так, что она не могла пошевелиться, София и вовсе почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Ее пугало собственное дикое желание грубости с его стороны. Ей хотелось, чтобы он ещё сильнее схватил ее руки. Она жаждала, чтобы он сделал ей больно. Чувствуя дрожь по всему телу Софии, что уже находилась на грани, Линдеманн ускорил темп. Девушка видела чёрные круги перед глазами, окончательно теряя рассудок, ее сводило с ума его опаляющее тяжелое дыхание и нарастающее ощущение того, как сокращаются мышцы маэстро при каждом движении. София уже потеряла счёт времени, когда Тилль отстранился от неё и нежно поцеловал в губы. Аккуратно отвечая на поцелуй, девушка в полуобморочном состоянии неловко спустилась рукой к его бедру. Вдруг ее дрожащие пальцы прикоснулись к пульсирующей, тёплой, густой жидкости. Она мгновенно отрезвилась. Отдёрнув руку обратно к себе и взглянув на огромное красное пятно, девушка прошептала: — Это кровь?.. Ещё абсолютно не понимая, что происходит, София настойчивым движением оттолкнула от себя Линдеманна и резко вскочила. Тот даже не пытался сопротивляться. С нарастающим чувством ужаса в груди она увидела кошмарный багровый порез, пересекающий все его бедро. Вот поэтому сегодня он и пришёл с тростью. Очевидно, во время близости с ней он забыл об осторожности и сорвал рану. — Откуда?.. — не в силах вымолвить больше одного слова, София впилась взглядом в разверзнувшееся мясо. Только сейчас у неё появилась возможность разглядеть его тело полностью. Вопиющий ужас поглощал ее с каждым увиденным шрамом. Они были повсюду: на руках, на животе, на бёдрах, сейчас она даже заприметила небольшой зарубцевавшийся порез на губе. Блестящие белые полосы, мирно вздымающиеся с каждым вздохом его могучей груди, которые когда-то были такими же багровыми ранами. Тилль, не изменяясь в лице, мягко притянул к себе вскочившую девушку с дрожащими от страха руками. София ещё до конца не осознала, что происходит, но была готова разрыдаться прямо сейчас. Конечно же, он сделал это всё сам. — Почему? — девушка настойчиво впилась в него глазами. Чтобы хоть как-то унять всепоглощающую тревогу, она с силой схватилась за его запястье. — Прошу тебя, успокойся, — Линдеманн нежно улыбнулся и провёл рукой по щеке Софии. Это стало последней каплей, она больше не могла сдержаться. Плач боли вырвался из ее груди, она вцепилась в его плечи, прижимая к себе маэстро, будто так она смогла бы остановить поток крови. Линдеманн терпеливо обнимал ее за талию. — Зачем? Скажите, зачем вы это делаете?.. — ее голос сбивался, она, как ни старалась, не могла умерить хлынувших рыданий. — Понимаете, что вы можете погибнуть, это очень опасно? А если вообще заражение крови?.. Девушка снова прервала свою несвязную речь из-за немыслимого спазма в груди. Она даже не могла сама осознать, что сейчас чувствовала. Любовь всей ее жизни, идеал человека искусства, ее кумир и святыня — самостоятельно наносил себе порезы, после которых любой другой слёг бы с тяжелейшей болезнью. София все сильнее прижимала его к себе, тщетно надеясь, что этот жест как-то его убережёт. Она не могла представить ничего страшнее. Девушка просто не знала, как ему помочь. Когда она немного успокоилась, Тилль мягко поцеловал девушку в лоб и, приподняв ее голову за подбородок, заглянул Софии прямо в глаза. — Милая, раны не стоят твоих слёз. Я это делаю последние лет двадцать, и самое страшное, с чем я сталкивался — запачканный кровью костюм. Прошу, не плачь. От его заботы она чувствовала, что стало ещё больнее, ещё тяжелее на душе. Наконец, найдя в себе силы унять слёзы, девушка снова тихо спросила: — Почему? Линдеманн усмехнулся. О, каждый шрам имел свою неповторимую историю, но все их объединяло одно — без увечий он не смог бы считать себя полноценным музыкантом. — Как бы это сформулировать… Моё творчество стоит на двух китах — разрушение и саморазрушение. Без этого я буду посредственностью, понимаешь? Мне нужно чувствовать боль, чтобы сосредоточиться на работе. С трудом удерживая очередной крик отчаяния и обиды за него, София спросила: — Та самая пьеса? — наконец девушке хватило смелости прикоснуться к пульсирующему порезу. — Именно. София не могла собраться с мыслями и продолжала с нескрываемым ужасом глядеть на остатки кожи по краям раны. Очевидно, смертельный испуг после оргазма подкосит сознание любого, не говоря уже об истощенной акробатке. — Маэстро, я… Я до смерти вас люблю. И вы прекрасно сами это знаете. Вы удивительный человек, потрясающий музыкант и самый нежный любовник. Каждый раз в течении этого года, когда я мельком видела вашу улыбку… — София невольно вынуждена была прерваться из-за накатившей боли. Она должна была это сказать. — Каждый раз, когда я видела, как вы улыбаетесь, мне казалось, что это самый лучший день на свете. Никто и никогда так не поражал меня. Все, что вы делаете западает мне душу, заставляет вспоминать об этом ежедневно. Да даже если забыть о том, что вы величайший музыкант и поэт, вы просто до боли красивы, я не… Я не знаю как описать, что чувствую, когда вижу, что вам больно. Мне кажется, что хуже ничего быть не может, чем ваши страдания. Прошу вас, если вам нужно будет… вдохновение… У неё предательски срывался голос и тряслись руки. София из последних сил сохраняла трезвость ума. — Если вам нужно вдохновение, боже мой, не знаю, можете резать меня, только не причиняйте себе вред, мне физически больно смотреть на этот… порез… — скомкано выразив свои чувства, девушка позволила паре слезинок снова упасть на широкую рану. — Мне правда хочется верить, что мы с вами будем вместе. Маэстро, мы бы могли стать семьёй… Линдеманн, хоть и пытался никогда чрезмерно не демонстрировать своих эмоций, не мог не расчувствоваться от сбивчивой речи девочки, полной отчаяния. — Господи, до чего же ты влюблена, — он аккуратно вытирал слёзы с лица Софии, пронзительно смотревшей прямо ему в глаза. — Меня пленяет твоя очаровательная наивность. Правда, я очень ценю всё, на что ты решилась ради нас. Девушка улыбнулась, не скрывая довольства от его ответа и покорно опустилась к нему на плечо. — Вы перестанете? — едва слышно спросила София. — Обещаю, ты больше не увидишь порезов после того, как я закончу эту пьесу. Девушка кивнула. Она сделает всё, что в ее силах, чтобы уберечь его от новых увечий. Маэстро ещё некоторое время мягко прижимал Софию к себе, ожидая, пока ее тело перестанет вздрагивать от плача. Теперь, когда животный страх и рыдания чуть отступили, она снова надеялась на лучшее. Может быть, после этой пьесы он даже сделает ей предложение?.. — Пожалуй, нам стоит одеться. Ещё немного, и я околею, — Линдеманн отстранил от себя успокоившуюся девушку и встал с дивана. С трудом управляя непослушным телом после пережитой бури эмоций, София принялась надевать своё изящное белое платье. Застегивая пуговицы на платье, девушка украдкой продолжала смотреть на его рану. Кровь уже запеклась, но зрелище от этого было не менее пугающим. Дай бог, если это хотя бы затянется кожей через полгода. Одевшись, София снова вернулась на нагретый кожаный диван. Тилль, поправляя рубашку, мягко опустился рядом с ней. — Кстати, забыл спросить. Хочешь поесть? Жан ведь наверняка тебя больше не пускает к ужину. Девушка не сдержала улыбки. Надо же, он помнил о таких мелочах. В ее душе разрасталось приятное тепло от того, что он, судя по всему, привязывался к ней. — Нет, не стоит, спасибо. Я никогда не ем перед премьерой программ. Чувствую себя увереннее, что ли… — Надо же, я тоже. Последнее, что я употребил в пищу за последние дней пять, это тот самый Шпетбургундер на лугу, — Линдеманн тихо рассмеялся. Его занимала их странная схожесть с этой юной дамой. — Вообще, когда назревает что-то грандиозное, нельзя допускать земных удовольствий. — Вы думаете? — София была удивлена. Наоборот, ей казалось, его творчеству помогает богатство и связанные с ним преимущества. — Естественно. Единственные пути вдохновения, которые могут привести к чему-то значимому, это увлеченность и горе. Искусство не может родиться из радости. Девушка всерьёз задумалась. Неужели все, что стоит внимания и восхищения, было создано самыми сильными страданиями и страстями? Вспомнив о чём-то, София улыбнулась и тихо проговорила, уведя взгляд: — Вы сейчас чем-то напоминаете Эрика. — Знакомишься с новинками французской литературы? — оживленно спросил Тилль. — Что ж, надеюсь, я тебе его не лицом напоминаю. Девушка неожиданно для себя рассмеялась. Удивительно, как быстро она ушла от недавней истерики. — Честно говоря, я украла «Призрака Оперы» у тренера из комнаты два года назад, потому что он не пускал нас в библиотеку, ведь считал, что это отвлекает от тренировок. Кстати, это было прямо накануне моего бегства. — Роковые были у тебя времена в шестнадцать лет, — улыбнулся маэстро. — Что ж, я удивлён, у тебя прекрасный вкус в литературе. Чудесная книга, меня в своё время поразила. Я действительно много своих черт нашёл у Эрика, он был так же увлечён своим делом. Линдеманн, о чём-то вдруг задумавшись, поглядел вдаль сгустившегося ночного мрака. Зашедший о литературе разговор взволновал Софию, ведь она чувствовала, что здесь их взгляды во многом похожи с маэстро. — Наверное, если бы он не был уродлив и не страдал бы из-за любви к Кристине, он бы не был таким великим, — продолжила мысль София. — Пожалуй, вы правы. — Вообще, любое искусство — вещь вредная, — Тилль снова взглянул на девушку. — Я очень поздно понял, что таких ощущений, как от творчества, не получится найти ни в женщинах, ни в алкоголе, ни в кокаине. Иногда мне кажется, что созиданием вообще невозможно управлять. Я стал заложником этих эмоций и теперь, видимо, буду нести этот крест до конца. Девушку до глубины души трогал этот миг откровенности маэстро. Она знала не понаслышке, что Линдеманн редко беседовал с кем-то искренне, поэтому хваталась за каждую секунду этого мгновения. София не могла отделаться от острого ощущения собственного несоответствия ему. Ей казалось, что сейчас она ляпнет что-то до боли глупое, что разрушит едва наладившуюся связь. Девушка потупила взгляд и замолчала, не рискуя комментировать то, что сказал маэстро. — Спортсменов, получается, вообще в приютах не пускали учиться? — Тилль, вероятно, вспомнил то, что сказала девушка о воровстве книг. — Ну как, в школу пускали, это было их обязательство, но на дополнительные занятия у нас никогда времени не оставалось. Непрофессиональным считалось обсуждать на тренировках книги, музыку или театр. — Какой ужас, — Линдеманна не на шутку удивило это заявление. — Раз уж ты здесь, наверное, регулярно нарушала регламент? Девушка покрылась легким румянцем. Себя она никогда не могла назвать бунтаркой, но то, что Тилль допустил такую мысль, не могло не порадовать ее. — Можно сказать и так, — София засмеялась. — Хотя, на самом деле, мне до сих пор кажется, что все сверстники образованнее меня. — О, можешь даже не волноваться. Образованность в нынешнем понимании это очень субъективный критерий, — заметив, что акробатку это замечание удовлетворило, Линдеманн добавил. — Слышал, Леру ещё что-то написал. Попытаюсь достать для тебя роман на следующей неделе, когда разберёмся с выступлениями в этом городе. — Спасибо вам! — поддаваясь детской радости, София порывисто поцеловала его в щеку. — Я бы очень хотела больше читать… — Это похвально. Я не устану повторять, что меня поражает твоё старание, когда смотрю на тебя на сцене. — Благодарю вас. Мама всегда говорила мне, что таланта не существует, есть только трудолюбие и желание. Линдеманна явно ввело это в ступор. — Я ещё не решил для себя этот вопрос. Может быть, она была права. София не верила происходящему. Так близко к своей мечте, к своему счастью, к нему, она ещё не была. Девушка чувствовала, что он начинает доверяться ей. Распираемая восторгом, акробатка вновь подалась к Линдеманну за поцелуем, нежно обняв его за шею. Отстранившись от девушки, Тилль снова опустился взглядом по телу Софии. — Ты очень красивая. Я бы хотел рисовать тебя, если мог, — не выпуская прильнувшую к нему акробатку из объятий, маэстро достал из кармана папиросы и массивную металлическую зажигалку. — Будешь? Линдеманн протягивал ей кубинскую сигарету, ещё издалека обдавшую девушку пряным табаком. София замерла в замешательстве. — Я бы хотела, но не умею их… курить… — ей снова казалось, что она выглядит до ужаса глупой. Маэстро тихо рассмеялся. — В самом деле, невинная душа. Какой я ужасный! — Тилль щелкнул зажигалкой, и неровный свет озарил лицо девушки, неуверенно подставляющей к огню принятую сигарету. — Втягивай воздух. София, послушавшись, моментально закашлялась, наглотавшись едкого дыма. Линдеманн, усмехнувшись, прикурил сам и удовлетворенно откинулся на спинку дивана. Когда девушка восстановила дыхание, вторая затяжка далась ей легче и она присоединилась к маэстро. Украдкой взглянув на него, акробатка почувствовала, что ее сердце вновь встрепенулось от восхищения. Пьянящий аромат, исходящий из сигареты и окутывающий маэстро, мягко обволакивал его изящные украшения и мужественное лицо. Линдеманн, освещаемый лишь отблесками догорающих на рояле свечей и выдыхающий густой дым, был самым потрясающим, что она видела за всю свою жизнь. Зачарованная этой картиной, София ещё раз вдохнула заморский пряный табак и, снова ощутив невероятное желание к нему приблизиться, аккуратно села к маэстро на колени. Поцелуй со вкусом душистого сигаретного дыма, его изумрудные глаза, полные чувственной тоски, трепещущее пламя, отражающееся в чёрном, как смоль, рояле. Приятное тепло наполняло Софию, с каждым новым шагом погружения в эту разгульную жизнь с ним. Девушка была уверена, что несмотря на то, что ее воспитывали очень строго, она бы с радостью опустилась до любых соблазнов, если бы только он предложил ей к нему присоединиться. Они не заметили, как на улице начало светлеть. Огоньки в подсвечнике давно потухли, и София просто лежала у него на коленях, стараясь не задевать рану маэстро. Линдеманн, глядя во мрак репетиционной, аккуратно перебирал ее кудрявые волосы и неоднократно повторял за этот вечер, что у неё удивительная внешность. От каждого такого комплимента по всему ее телу разливалось колюще-приятное чувство. София знала, что он говорит это искренне, от чего это мгновение становилось ещё более невероятным. Она едва верила своему счастью. Тилль, наблюдая за тем, как София ненароком проводит рукой по глубокому порезу, проверяя, не кровоточит ли он, поймал себя на мысли, что девочка ему необходима. Сейчас для того, чтобы закончить эту пьесу, нужна именно она. Он казался сам себе забавным. Давно его так не увлекала женщина, тем более такая юная. Очевидно, когда маэстро видел, как она воодушевлена своей работой и им, что-то новое просыпалась в его истерзанной душе. Когда рассвет окончательно вошёл в свои права, Тилль шепнул Софии, что ему уже следует довести ее до отеля, пока никто из труппы не проснулся. Нехотя поднявшись с его колен, девушка медленно направилась к выходу из палатки. До города они шли молча, не выпуская рук друг друга. Лишь иногда Линдеманн ловил на себе ее неизменно влюблённый взгляд и мягко улыбался в ответ. Доведя Софию до отеля, Тилль напоследок поцеловал акробатку, аккуратно прижимая ее стан к себе. — Вы очень красиво курите, маэстро, — прошептала ему девушка, когда он разорвал поцелуй. — В таком случае, будем делать это чаще. Окончательно распрощавшись с возлюбленным, девушка побежала к своей койке. Мысли сменяли одна другую, София даже не знала, на чем сфокусироваться, после всего произошедшего. Страсть, страх, огромный кровоточащий порез, его внезапные откровения и забота, новизна кубинских папирос, а самое главное — музыка. Теперь, после того, как она чуть больше узнала о том, что его тревожит, чувства взыграли в ней с новой силой. Раньше ее любовь к нему была безгранична, но только сейчас София стала уверенна в том, что сможет одной лишь своей привязанностью сделать их обоих счастливыми. Ей не спалось от воспоминаний о том, как же он был великолепен. Глупая, влюблённая девочка. София была готова воспеть каждое сказаное им слово, каждый его шрам и каждую секунду страданий. Девушка знала, что сможет ему помочь. Ей не давало покоя ощущение того, что она вдохновляет маэстро на написание гениальнейшего произведения. София никогда до этого не чувствовала себя нужной.