Время

Тревога и бег. Паника и спешка. Первая палатка, вторая, третья, его личный фургон, репетиционная, закоулки отеля для персонала, ближайшие трактиры и бары. С утра София оббежала все места, где он мог быть. Везде была лишь отвратительная липкая тишина, без намёка на присутствие здесь маэстро. Ещё при пробуждении она была полна воодушевления и мечт, намереваясь свидеться с ним ещё раз перед тренировкой, теперь же, проведя около сорока минут в безуспешных поисках, девушка абсолютно лишилась энтузиазма. София ничего не понимала. Куда он мог деться сегодня, в день, когда будет финальный прогон программы и самое значимое выступление? Смутная тревога, возводящаяся в абсолют от утреннего запаха пыльного пригорода, неприятно разрасталась в ее душе. Выхода не было, девушка обреченно направилась на финальную репетицию. Жан был весь как на иголках из-за предстоящего концерта, и от души накричал на опоздавшую акробатку, чтобы хоть как-то выплеснуть эмоции. София терпеливо вытерпела шумные претензии тренера и, наспех переодевшись, встала в строй. В воздухе витало колющее напряжение, волновался каждый, даже самые опытные и невозмутимые артисты. Слишком много ставок было сделано на этот город Линдеманном, слишком больной размах для премьеры программы, слишком страшна была кара маэстро, если хоть что-то пойдёт не по плану. София заставила себя сейчас забыть обо всем, даже о вчерашней ночи с ним, и сфокусироваться на работе. Долгие часы репетиции и сознательного погружения себя в невозмутимое состояние были настоящим испытанием для истощенного организма, на который обрушивался стресс за стрессом. Если бы девушка хоть ненадолго ослабила хватку в собственной голове, тотчас же начали бы лезть очевидные, сковывающие сердце вопросы. Где он? Не сделает ли он что-либо с собой снова? Почему он не пришёл на финальный прогон?.. Закрывшись от всего происходящего, через силу выключив голос в голове, София репетировала вместе со всей труппой. Жан вдруг решил не давать им даже короткого отдыха перед самим выступлением. Нервы артистов были на пределе, и если бы они сейчас ещё посидели без дела час-другой, окончательно бы сошли с ума. Было принято решение тренироваться до упора. София с удивлением отмечала, что сегодня ни разу не ошиблась, не упала, и не промахнулась с ритмом. Очевидно, выступление будет триумфальным. Лишь бы он пришёл… Девушка не была, к своему сожалению, железной, поэтому тревожные мысли о маэстро все же проскакивали время от времени, от чего все ее нутро болезненно сжималось в комочек трепещущих нервов. Прерывало ее напускное спокойствие и чувство голода, уже притупившееся на третий день отсутствия пищи, но тем не менее сворачивающее желудок в пружину. Под вечер акробатке казалось, что у неё кровоточит каждый внутренний орган. Спазмы в животе не позволяли ей иногда контролировать мимику и та болезненно изменялась в лице. Скоро выступление. После премьеры будет время лишь для них. Все изменится. Нужно просто ещё немного потерпеть. На улице уже стемнело, когда вымотанный Жан наконец отпустил изможденных артистов привести себя в порядок перед выступлением. София, не дождавшись окончания речи тренера, бегом направилась к душевым, сшибая других акробатов. Под конец репетиции сдерживаемые эмоции накрыли ее лавиной. Она была просто уверена, что Тилль придёт сегодня утром к ней. Его отсутствие сводило с ума. Через полчаса начнётся выступление, на пустыре уже собрали массивную сцену и начали подходить зрители, а его ещё никто не видел. И все это при том, что он должен был дирижировать оркестром. Девушка яростно приводила себя в порядок, сама поражаясь резкости своих движений. Обессиленная, погружённая с головой в тревогу о маэстро, она становилась вдруг болезненно энергичной и стремительной. Ей нужно было его увидеть и убедиться, что все в порядке. С опаской поглядывая на часы, София облачилась в костюм для выступлений. Несомненно, на форму для своей труппы маэстро не скупился. Девушка была блистательна. Не портили ее облик даже бледность лица, и выступившие от голодовки синие тонкие вены по всему телу. Утонченная и скромная, она в последний раз поправила волосы, и со всех ног побежала к собранной сцене. Осталось двадцать пять минут до выступления. На улице уже расцвели густые сумерки. Бегущую акробатку поглотил гвалт собравшейся толпы зрителей, жаждущих поскорее увидеть маэстро и его великолепную труппу. Какая-то компания мужчин с хохотом и свистом проводили Софию жадными взглядами. Мысленно наградив их самыми отборными ругательствами, акробатка проскользнула за кулисы. Она не могла заставить себя перестать обращать внимание на похотливых гостей. Очевидно, это была специфика работы, но девушка просто отказывалась мириться с их животными повадками. Раздраженно откинув непослушную прядь волос со лба, она с ходу уселась на свободный стул. Половина труппы не могла сидеть от волнения, тихо шепчась о всякой чепухе, лишь бы немного отвлечься. София молча наблюдала за своей дёргающейся мышцей на икре. Она больше не могла пребывать в неведении. До концерта двадцать минут, маэстро ещё не появлялся. Раньше Тилль никогда не поступал так. Очевидно, произошло что-то экстраординарное, раз он так задерживался. Тревожные мысли девушки прервал резкий крик из-за кулис: — София, выйди на минуту. Она так и подпрыгнула на своём стуле от взорвавшегося фейерверка противоречивых чувств. Это был голос маэстро. Акробатка, как подстреленная косуля, побежала за кулисы. Увидев его, она затаила дыхание. Он был великолепен как никогда. Превосходно сидящий белый мундир с черными застежками, вычищенные до блеска кожаные массивные сапоги, подведённые чёрной тушью глаза и небольшая серьга с опалом, удивительно подчеркивавшим его бездонные глаза. София уже была готова осыпать его комплиментами о потрясающем внешнем виде, как вдруг увидела трость, которую Тилль сжимал до белых костяшек. Очевидно, появились новые порезы и он испытывал сейчас страшную физическую боль. Девушку будто ударили с размаху дубиной по голове. Она молча потупила взгляд. София знала, что сейчас он не желает ни ее объятий, ни поцелуев, ни пустых слов. Один лишь его взгляд говорил о том, что он на грани. Линдеманна будто бы убили и оживили сегодня ночью. Мрачный, как майское ночное небо, он почти что с ненавистью осматривал девушку, не решающуюся даже взглянуть на него. — Прости, что не пришёл, — дымка злобы вмиг слетела с его лица. Услышав его мягкий, тихий голос, тот, которым он говорил только наедине с ней, девушка в надежде подняла глаза. Он устало выдавил из себя улыбку и ещё сильнее сжал серебряную трость. Софии хватило смелости лишь на то, чтобы неуверенно взять его за руку. Она даже не знала, что сейчас чувствует. — Всё в порядке. Мы прогнали программу пять раз, выступление будет идеальным. Настойчиво глядя в его уставшие глаза, девушка надеялась увидеть хоть каплю отклика. Линдеманн, очевидно, не придал никакого значения этому замечанию. — После того, как мы попрощались, я весь день провёл в попытках дописать свою пьесу. Я чувствовал такой подъем, такое вдохновение, я уже был готов… Линдеманн с трудом сдерживал себя от того, чтобы сорваться на крик. Он был в отчаянии. — Ничего. Абсолютно. Я провёл этот день впустую. После вчерашней ночи во мне была такая сила, что я был уверен — пьеса будет готова сегодня вечером, — Тилль резко взял девушку за плечо. — Ты так меня вдохновила. Я знал, что допишу, я должен был дописать. София не отрываясь смотрела в его глаза, улавливая каждую искорку тоски. Видеть его в таком состоянии для неё было все равно, что путешественнику лицезреть могучего зверя, разбитого болезнью и извивающегося в предсмертных муках. Тилль не заслуживал ни секунды этих страданий. Мягко прикоснувшись к его щеке, девушка прошептала: — Вы не должны торопиться. Прошу вас, подождите, мы со всем справимся. Уверена, эта пьеса будет готова, как только придёт время. Маэстро притянул к себе девушку и порывисто поцеловал. Это было не похоже на все, что было между ними раньше. Он был в отчаянии, он искал надежды, спасения в ее губах. Девушка сходила с ума от пьянящего парфюма и его нетерпения. Даже когда он был полон страха, он был ещё более прекрасен. С таким же нетерпением отстранив от себя Софию, он не выпускал из рук юного тела. Линдеманн хотел что-то от неё услышать. — Маэстро, мне так жаль видеть ваши страдания… Скоро и пьеса, и премьера нас отпустят, мы сможем быть вместе. Я знаю, она скоро будет готова, — девушка больше не могла сохранять в себе остатки рационализма. — Господи, сегодня вы ещё более красивы, я так счастлива, что могу разделять вашу жизнь хоть немного… Девушка запнулась. Ей показалось, что сейчас это было до безобразия неуместно. Она снова портила все своими чувствами. Ей просто хотелось, чтобы он перестал страдать. — Ах, нимфа, — Линдеманн не сдержал улыбки и нежно поцеловал ее в последний раз в щеку. — Уверен, ты стала моей музой. От сегодняшнего выступления зависит весь мой творческий путь. Мне нужно увидеть тебя на сцене. Только тогда я завершу пьесу. — Вашего «Торжествующего Дона Жуана»? — улыбнулась в ответ София, но тут же осеклась, густо покраснев. Она снова ляпнула что-то невпопад, решив, что сослаться на пресловутого «Призрака оперы» будет хорошей идеей. Девушка чуть ли не задыхалась от радости, слыша, что стала его музой и просто перестала думать о том, что говорит. Однако такие моменты торжества по-детски ярких эмоций Софии над разумом грели даже закрытое на тысячу замков сердце Линдеманна. Он тихо рассмеялся над этим внезапным замечанием. — Именно так, мисс Дое. Пойдём за кулисы, мне нужно внести маленькую правку в выступление. Ты натолкнула меня на замечательную идею. София послушно последовала за стремительно поднимающимся по ступенькам маэстро. Несмотря на очевидное обилие порезов, двигался он по-прежнему уверенно. Приход Тилля мгновенно заставил всех присутствующих умолкнуть и с опаской взглянуть на вошедших. — Добрый вечер, господа. Всем удачи, — Линдеманн удостоил коротким взглядом всех присутствующих и обратился к тренеру. — Жан, в финальном номере должна выступать только София. Одна. Гробовая тишина повисла за кулисами. Каждому, в том числе и самой новоиспеченной сольной артистке, стало дурно. — Вы что, с ума сошли?! — воскликнул Жан, явно не давая себе отчета в том, что он говорит. — Я месяцами готовил мощный номер под стать заключительной песне, чтобы вы за пять минут до выступления оставили там одного человека? Одного взгляда Тилля хватило, чтобы тренер моментально замолчал. Неожиданно из толпы ошеломлённых артистов выступил Ян: — Как это будет выглядеть, герр Линдеманн? Крайне эмоциональная песня вкупе со всем оркестром и одинокая девчонка на огромной темной сцене? — В этом и смысл. Контраст, — маэстро всем своим видом давал понять, что его решение неоспоримо. — Вперёд, друзья, от этого концерта зависит всё. Никто толком не успел вникнуть в происходящее, как маэстро стремительно удалился в оркестровую яму, чтобы занять своё почетное место напротив музыкантов. Первым из всех в себя пришёл Жан: — Что ж, давай, красотка, сияй. Ты сегодня была молодцом, всё получится. Наверняка Тилль знает, что делает. София боязливо подняла голову в сторону тренера. Она ощущала себя огромной чёрной дырой. Большой, тёмной, бесполезной, пустой и не понимающей своего предназначения. Маэстро возложил на неё все надежды. В горле комом встала боязнь не справиться. Она была к этому не готова. Вдруг София почувствовала, что свет ей загородила чья-то фигура. Напротив стоял рассерженный Ян. — Дорогуша, мне уже плевать, какие амуры вы вертите с Линдеманном, я просто хочу вернуть своё место в финальном номере. Пока не поздно, сбегай к своему ненаглядному и попроси вернуть все в изначальный вид. — Это его окончательное решение, — отрезала девушка, с трудом собирая свою волю для выхода на сцену. — Пожалуйста. Мы слишком много работали. Ты можешь упасть, если будешь там одна, это же катастрофа. — Ян, ты сам падаешь не реже меня. Маэстро доверил финал мне, значит я справлюсь, — разозлённая не на шутку акробатка с силой оттолкнула юношу и, надев свою самую очаровательную улыбку, вышла на сцену. Туман. Сплошной туман перед глазами. Оглушительный оркестр, замысловатые па, проникновенные стихи. Не думать. Не думать о нем. Сейчас нельзя думать о нем. Вообще нельзя думать. Просто работай. Просто покажи, на что ты способна. Он ждёт. Он ждёт от тебя гениальности. Девушка мастерски заблокировала любые эмоции до самого финала. София делала это сотни раз, просто ещё раз выступить. Конечно, чувства нужно поберечь для него, чтобы окончание программы было незабываемым, так, как и хотел маэстро. Ее не смущали ни овации толпы, ни ослепляющий свет прожекторов, ни мольбы о помощи от изможденного тела. Не смущали до финального номера. Как пробуждение ото сна подействовали погасшие прожектора. Остался лишь один, освещающий ее хрупкое, напряженное до предела тело. Тилль. Неужели их всё-таки ждёт счастье? Он всю жизнь прожил, бросая вызов спокойному существованию. Он его отвергал, презирал, отталкивал. И каждый раз, страдая, ненароком искал спасения, вдохновения и новизны. И на этот раз всем этим для него стала она. До смерти влюблённая, несчастная девочка. Оркестр уже нарастил мощь и от Софии требовалось все больше старания, чтобы передать экспрессию произведения. В права вступил вокал великолепного трио, окутывающий изгибающуюся на высоте акробатку. «Я могу отказаться от счастья, раз оно несёт в себе горе» Стихи Линдеманна всегда погружали Софию в безысходную, неизбежную тоску. Она физически чувствовала на себе сотни взглядов людей. Ослепляющий фонарь, нарастающая тревога музыке, один из вокалистов, срывающийся на крик. Именно за этот приём многие любили или ненавидели выступления маэстро. «Не должно быть так, что я радуюсь. Тот, кто меня любит — погибнет» Вокалист кричал. Хоть девушка слышала эту песню сотри раз, как в первый побежали мурашки по всему телу. Тилль слился с одиночеством и страданием, которые и взрастили его гениальные, полные безнадежности произведения. И теперь она захотела его спасти. Она — восемнадцатилетняя истощенная девочка, посвятившая свою жизнь этому человеку. Люди в зале затаили дыхание. Одинокая акробатка на колоссальной, практически чёрной сцене, чувственно подчеркивающая невероятные стихи и тревожные, многопартийные крики боли послушных музыкальных инструментов. Поистине удивительное зрелище. Ее тело говорило всё то же, что и эмоциональный вокалист, который каждый раз исполнял эту песню, как в последний. Каждый мускул Софии, будучи на пределе, сокращался в такт ударам массивного барабана. Всё выступление слилось воедино, как торжество бесконечной, раскатистой боли. «То, что я люблю — сгниёт. То, что я люблю — погибнет.» Вступление подошло к концу. Не узнать наверняка, что именно привело к этому. Может быть, мысли о том, что он никогда не полюбит ее так, как искусство. Может быть, то, какую ей выпало нести ответственность. Может быть, многочасовая изнуряющая репетиция. А может быть просто трехдневный голод. Так или иначе, под финальный крик вокалиста и сильный удар барабана София покосилась и, будто подстреленный лебедь, упала на деревянный пол мрачной сцены с пятиметровой высоты. Нечеловеческий крик вырвался ее груди. Это конец. Она все уничтожила. Не обращая внимания на сломанную ногу, девушка зашлась в рыданиях. Невероятные овации, крики, свист заполонили пригород Лейпцига. Толпа рукоплескала в полнейшем восторге. Ни один человек не понял, что падение было случайным. Оно было таким органичным, таким эмоциональным и утонченным, что публика решила — это новый, необычный и до глубины души пробирающий ход Линдеманна. Чёрные портьеры начали поспешно закрываться. Труппа, оглушаемая не успокаивающейся от увиденного толпой, окружила упавшую акробатку, извивающуюся от нечеловеческих рыданий, полных стыда, горя и ненависти к себе. Из оркестровой ямы выбежал маэстро. Он был разъярён. Глаза пылали ненавистью, каждый шаг отзывался в огромной сцене. Держа в правой руке трость, тот направился к содрогающемуся телу в кругу испуганных до смерти артистов. — Сука, — прорычал Тилль, со всей силы размахнувшись тростью и ударив Софию металлической накладкой прямо по лицу. Девушка взвыла, не прекращая рыдать и даже не пытаясь закрыться. Труппа в ужасе отшатнулась от маэстро на несколько метров. — Бесталанная, непрофессиональная тварь! — Тилль кричал, нанося девушке металлическим носом сапога несовместимые с жизнью удары по животу и груди. Сейчас его рёв, наверняка, слышал весь город. Он был ужасен. Маэстро сорвал все порезы, которые растеклись тошнотворно-багровыми пятнами по белому парадному костюму. Пряди волос падали ему на глаза, мешая смотреть, куда именно он бьет задыхающуюся девушку. Что-то отвратительно захрустело при новых ударах. Ломались рёбра. — Слишком жирная для акробатки, слишком тощая для любовницы! Слишком не грациозная, чтобы работать, слишком жалкая, чтобы выгнать! Непоследовательная и глупая, ты смогла всё сломать! Ты испортила всё, ты убила мое произведение, ты убила мое творчество! Я потратил столько времени, теперь я безвозвратно потерял вдохновение! И эти твои вечные, по поводу и без, невыносимые слёзы, слёзы, слёзы, слёзы!!! — с каждым словом он, все сильнее размахиваясь, бил ее по лицу тростью. Изо рта Софии, уже не имеющей права издать ни звука, с каждым ударом вылетали сгустки крови. Скула была раздроблена, лицо начало синеть. Маэстро уже не контролировал себя, с каждым последующим взмахом трости крича все громче и ударяя все сильнее. Девушка вдруг восстановила дыхание и наконец смогла издать хоть какой-то звук. Завывая, как рожающая собака, она трясущимися руками хваталась за сапоги маэстро, отплевываясь от крови и даже не пытаясь закрыть лицо от страшнейших побоев. Артисты с ужасом смотрели на представшую пред ними картину. Никто не смел ни пошевелиться, ни издать звука. Они никогда не видели Линдеманна таким, и не хотели повторить участь акробатки. Неожиданно из толпы, полный мстительной ярости, вырвался Ян и бросился на руку маэстро, замахнувшегося для очередного удара. Тилль незамедлительно оттолкнул юношу, попав кулаком по печени акробата. Тот отлетел на жесткие доски, болезненно вскрикнув и моментально схватившись за расцветающую на его животе гематому. Вольность Яна немного привела маэстро в чувство. Тот наспех поправил волосы и пиджак, оторвал взгляд от согнувшейся изломанной девушки и с презрением посмотрел на труппу. — Не трогать, — резко указав окровавленной тростью на Софию, выкрикнул он и поспешно удалился. Когда последний оглушительный шаг Линдеманна прозвучал за кулисами, лишенная дара речи труппа разбежалась, подхватив под руки Яна, потерявшего сознание. Воющее тело осталось лежать на полу.