Покоряя Небеса

Date: 7 сентября – понедельник; 18:58.

– missio | sing to me †

It's like, all day my vanity is for sale

Take it away, my head is in my own hel

– Хён, ты мне сегодня снился, – начинал с хитрой детской улыбкой, не полностью выполнив свою часть вчерашнего случайного обещания. Из-за того, что он обычно просыпался ночью, был ещё один сон, но и первый нисколечко интереса в вампирских глазах не зажёг. – Что, даже не спросишь…? – а в этом сне Сону был немного ниже его и носил высокий цилиндр. Они учились танцевать... Второй сон оставался тревожным и неясным: было очень-очень темно – ни единой звёздочки на небе. Вон видел себя, стоящим ночью у бесконечной, но знакомой дороги на перекрёстке с желанием его перейти; похожий есть ближе к этнической части города – в девяти остановках отсюда на четвёртом трамвае. Вдали тянулись оранжевые цепи фонарей, горели тускло окна домов, и он на том перекрёстке не сразу заметил машину, стоящую чуть дальше светофора, на котором красный сменялся зелёным светом и неприятным звуком, подгоняющим переходить через дорогу. Чонвон во сне был уверен, что хочет уйти как можно дальше от дома, потому что хотелось ему какой-то другой свободы. А когда ещё одни шаги на пути к этой свободе были сделаны, машина начала ехать прямо на него. Машина без водителя. И быстро, но в его глазах это тянулось вечно. Он не мог сдвинуться с места, сколько бы не пытался посылать спящему сознанию сигналы о помощи – закрыл глаза, а проснулся только в последний момент, когда клубящийся внутри страх достиг пика. ☪ Значение второго сновидения: «Вас ожидают значительные перемены в жизни – пора научиться правильно трактовать сигналы интуиции». – Нет, – обычно вампир чувствовал себя вполне комфортно рядом с Чонвоном – из-за его энергии: каждая искорка этой энергии – словно невидимый для человека источник, из которого прорастут прекрасные вечноцветущие розы там, где только ступит его нога. Но сейчас, пристально глядя на спичечный коробок в чужих руках, уточнял, недоверчиво понизив голос: зачем тебе это? – Догадайся с первой попытки. Ты был согласен, – Чонвон чиркнул спичкой о коробок – отлагая его на кипу книг в углу подоконника, временами поглядывал в окно, чтобы не пропустить самое замечательное время заката. Время, когда уходящее солнце будет выглядеть несказанно ярким и завораживающим. Он очень любил заход солнца, любил больше, чем рассвет, и любовался им, если небо не застилали облака и если не упускал момент. Если бы ему предоставили скромную возможность выбирать место, в котором он бы хотел оказаться, то это была бы планета Маленького принца, где закат можно лицезреть вечно, всего-то лишь передвигая стул. Это же и во снах такого не снилось! За этот месяц посчастливилось наблюдать лишь девять закатов, всего лишь девять, а за прошлый тринадцать... О рассветах говоря – сегодня такого чуда наблюдать не пришлось, потому что поднять его ни свет, ни заря, никто не пришёл. Проходили минуты, тянулись часы, как скрипучая дверь запела за окном птица – количество времени, в которое удалось проваляться в постели полусонным, казалось подозрительным и без телефона в руках слишком скучным – пришлось встать самому. Чистить зубы и выпрямлять светло-каштановые кудри было скучно одному, когда никто не рассказывал чепуху под дверью и после одного поворота замка не рисовал пальцем по запотевшему зеркалу. Пройдя на кухню за стаканом воды, юноша увидел: отец завтракал в одиночестве, намазывая варенье на ломтик хлеба, как закуску к кофе, и выглядел напряжённым, но будто бы старался не показывать это. Поэтому захотелось составить ему молчаливую компанию: взяв пачку сомнительно-свежего овсяного печенья, пришлось запивать его водой, пока не получил указание позавтракать чем-то полезным. За завтраком он задумался о том, почему же сегодня Сону, который всегда утром имел особенное настроение и, будто бы соловей, будил его по раньше, не пришёл.

Связано ли это с тем, что они

вчера вместе поднялись на второй этаж?

Связано ли это с чем-то, что своими глазами удалось увидеть в лаборатории: старый клинок и колокольчики, цепь и настойки, таблетки в капсулах и ключ? И если бы утром наблюдающий со стороны за всем Сонхун не треснул его по спине за бессовестное убийство осанки, то овсянка бы точно остыла под этими мыслями. Сейчас же напевал себе под нос строчки из любимой песни, пытаясь ещё и не пританцовывать, но ещё каких-то десять минут назад у него кружилась голова из-за того, что Сону решил «вылить» на себя полфлакона духов в комнате. – Girl I ain’t with playing’ games, – поджёг фитиль свечи, что стояла на старом сундуке, – ф-ф-ф… – задув спичку, вдохнул приятный аромат дыма, который нравился ему одному, и запихнул её в карман чёрных бархатных джинсов, что выглядели заношенными. – I wanna take you home I’m just being frank – oh, yeah, – ссомкнул пальцы по центру медного подсвечника – осторожно поставил его на подоконник, предварительно убрав книгу, которую ему вчера читали перед сном и потрёпанные временем игрушки по разные стороны окна, чтобы освободить немного места. Только золотисто-рыжая кукла в пышном изумрудном платье со своими замершими эмоциями наблюдала. – Вчера ты не спрашивал, согласен ли я на это, насколько мне помнится. Погаси, прошу… – делая три шага от окна, Сону широко распахнутыми молящими глазами наблюдал за движением яркого двухцветного пламени. Особенно страшно оно выглядело в первое мгновение, когда только-только загоралось и было очень ярким. Он всей душой, до непривычной дрожи в теле, ненавидел горячий огонь из-за зарождающегося страха при его виде. Ненавидел эксперименты, которые так или иначе с ним связаны. Ненавидел, потому что единственный, кто чувствовал боль от огня. Чувствовал только этот вид боли, потому что огонь – причина начала новой жизни, начало проклятой бесконечности, причина смерти. Также ненавидел каждого, кто знал об этом страхе – намеренно что-то поджигал, не слыша никаких просьб прекратить затею, будто его голос – часть мёртвой тишины… Будто слова льются, но вокруг него сказочное облако, которое впитывало в себя звуки и от каждого значительно увеличивалось в размерах, не пропускало ни звука. – «Меня кто-нибудь вообще слышит?» Чонвон точно не слышал, будто в нём жил дух упрямого Питера Пена. Тогда все вампиры в этом доме были как на острове, где каждый заменим, кроме него – профессорского сына; и все они здесь только из-за того, что остальным людям не сдались, поэтому и не должны были желать свободы.

Должны быть счастливыми.

Так, как этот упрямец себе представлял.

Тому, что сейчас происходило имелось объяснение, ведь так было почти всегда: птицелюб брал близко к полному сказок сердцу любой момент или слова и чувствовал себя очень несчастным. Например, когда Сону злился на него за попытку зажечь свечи. А когда же вампир уже выкинул это из головы, то ожидало что-то дивное, чтобы намекнуть, что когда-то его необдуманные слова задели чувства. И важнее было то, что сказано на эмоциях, чем причина тех эмоций – Чонвон даже не интересовался этим никогда, якобы не должен, в обязанности не входит, к счастью не относится. Поэтому никто никогда не слышал историю про то, как одного нераскаявшегося убийцу однажды на закате сожгли на запруженной городской площади Звезды. Перед глазами сотни людей, среди которых родственники тех, кто пострадал от его рук и те, кто жил в ужасе. Среди народа в том воспоминании привлекала к себе внимание группа из троих людей в мантиях – на их счёт всё было неоднозначно: это могла быть как его семья, так кто-то из королевского двора. Никто никогда не должен услышать об этом событии из прошлого. Никто не должен узнать те воспоминания, связанные с его смертью, вернее, узнать о смерти того, кем он когда-то был – убийцы, привязанного верёвками к столбу, вокруг которого аккуратно сложены дрова. Люди непредсказуемы – нет гарантии, что, узнав об этом, его не запрут где-то подальше отсюда, как золото науки; где-то в месте из воспоминаний, где каменные стены и пол, железные решётки и цепи. Ни одно воспоминание не должно просочиться в реальность, дабы не стать её частью. Это тяжело – помнить такое, но не понимать мотивы своей давно упорхавшей души, не понимать, кем и почему был выбран этот способ казни и по какой причине не получилось обжаловать это решение в течение семи дней или обратиться к королю… а если задуматься, что в те былые года совершённых грехов, когда ему было двадцать пять лет, публичная смертная казнь ещё не была нововведением в землях Кореи и появилась лишь в конце девятнадцатого века, то воспоминания наполнялись огромным количеством просветов и залатать их не получалось – это как пазл, в котором пытаешься поставить подходящую деталь, но понимаешь, что подходящей она казалась лишь на первый взгляд. Ещё какое-то время назад Сону пытался разобраться во всём, что о себе помнил – примерно тогда он познакомился с Джейком и остальными ребятами. Он много про что их спрашивал, надеясь, что у кого-то будут догадки, а то сам уже подумывал, что это была не казнь, а какой-то обряд, подобный жертвоприношению. Джеюн рассказывал, что для обряда в те века был важен несколько духовный мир, сколько телесные запросы, а Джей спросил о наличии каких-либо пятен на коже и узнав, что ни одного у накрутившего себя вампира не имеется, сказал не переживать – это точно не связано с магией. До такой степени нет желания видеть прошлое в своём будущем, что в случае дежавю дайте нитки покрепче, иглу и пуговицы… – I’ve been fantasizing about you girl all night… – так трепетно голос звучал вместе с тихим звоном церковных колоколов, что была бы ночь и звёзды одна за другой срывались бы со своих непостижимых высот, дабы услыхать это несовершенное пение – их все можно было бы сосчитать. Вон отрицательно помотал головой в ответ на просьбу – волосы каштановым золотом упали на глаза, поэтому наклонял голову влево-вправо, чтобы их убрать. – Чонвон, прекрати! – обычно, ему нравилось, как беззаботно подросток мог напевать что-то. Нравилось, а особенно, когда он не знал текст и путал все слова, бормотал их, чтобы казалось максимально неразборчиво, чтобы остальные подумали, что просто не поняли перевод слов или не расслышали… В какое-то другое время желал бы отнюдь не то, что сейчас сказал. Чонвон для него, как сойка, песнь которой может звучать празднично, как дудка-язычок – как только доверишь этому звучанию, то однажды придётся услышать звук, который таким уже не покажется... Когда перед глазами огонь, то хочется зажмуриться и не видеть ничего, но вместо темноты будут картины прошлого; картины ручной работы, собственного авторства, нарисованные пролитой кровью ни в чём не провинившихся людей. Чонвон услышал его – бубнил под нос мелодию, но слова не произносил. – Перестань раздражать меня, я уже сказал тебе прекратить! Погаси свечу… слышишь? – Ты можешь сам это сделать, – мягко улыбнулся, чтобы скрасить обстановку. Он снова поднял взгляд – перевёл его с солнца на вампира: тот выглядел, словно беззащитный белый мышонок неземной красоты, с острыми коготками, бледно-розовыми вспухшими губами, но всё же без длинного хвостика и закруглённых ушек. Таинственно-волшебные чёрные глаза-пуговицы сейчас выглядели почти, как его собственные и сияли в скудлом освящении свечей. Всё так будто вампир – сошедший со страниц персонаж сказки, автор которой затерян во времени. Вон пытался рассмотреть в тех глазах узкие зрачки, но не смог. – Не могу, – Питер Пен любил играть с чужими страхами, но было не ясно, делал ли так же Чонвон. – Просто подойди и без паники задуй свечу. Не сложно же, верно? Нужно всего-то посмотреть страху в глаза и ты сможешь с ним справиться, – эти слова в детстве часто говорила мама, потому что он боялся темноты, – разве, побороть свой главный страх – это не счастье..? Чем меньше в сердце страхов, тем больше там места для счастья. – Погаси уже, ради всего святого! Сону, подобен картине, нарисованной грустным художником-жнецом акварельными красками: дивная молочная кожа, которую так любят романтизировать люди в каждом втором издании своей литературы, и выделяющиеся тёмные густые ресницы, что придавали взору бессмертное выражение усталости; мягкие детские черты лица, а мимика всегда выглядела живой. Мимика, но не глаза – в них застыли светлые грёзы... Светлые пряди волос спадали на лоб – в них переливами играло освящение, что было единственным ярким оттенком в искусстве греховно-унылого художника. И, к сожалению, он останется таким, каким его нарисовал тот жалкий художник, ведь серотонин в крови не вырабатывался, поэтому ему не известно это чувство счастья и известно в будущем не станет, как бы Чонвон не старался. Можно только выучить поведение людей в определённые моменты жизни и запомнить, когда стоит радоваться – научиться быть счастливым. Как маленький ребёнок, повторять всё – радоваться и смеяться, когда радуется и смеётся Чонвон. Это трудно, потому что поговорка «Смех без причины – признак дурачины», кажется, именно про него – иногда хотелось бы объяснения, например: что смешного в том, чтобы скитаясь по лабораториям, никогда не видеть петухов и поэтому не знать, как они выглядят? И даже, когда Чонвон над ним смеялся, раньше, он мечтательно находил это милым… но не сегодня. – Послушай, Сону: раз ты не участвуешь в экспериментах, то я хочу показать, что огонь не так опасен, как ты думаешь... – пока распинался, пытаясь внушить про то, что от горячего пламени бывает не только вред, но и польза, примеры которой приводил, он отвлекся. Когда снова обернулся на подоконник – от огонька и след простыл. – «Как такое возможно? Реально приведения завелись что ли? Почему это всегда происходит в самый не подходящий момент?» – Но я не хочу! Я просто хочу уйти в лабораторию – одним глазком взглянуть, в порядке ли всё, – Чонвон пошёл за ним в лабораторию вчера, но лишь до широких дверей, освящённых синей светодиодной лентой, что не пропускали ни один звук. Впервые поднявшись на второй этаж, понял, что зря всё это время был так заинтересован тайнами того тёмного коридора, ведь так и не получил ответы – все секреты спрятаны ещё за десятком дверей. Складывалось впечатление, будто его вообще не беспокоило ничего из того, что открылось его глазам. – В порядке! – с вечера вампир выглядел встревоженным, оставлял на коже более бледные полосы или небольшие, но глубокие ранки от ногтей – маленькие капельки густой крови едва заметно пропитали рукав, который опускался вниз, как только он прекращал переносить свои эмоции на тело. – «На левой руке больше нет браслета… Может, потерял? Или случайно порвал? Нужно занять его чем-то», – взглянул в окно и видел: зари последний луч горел. Ничего страшного, ведь завтра можно увидеть ещё один закат. Сейчас важнее, что происходит с Сону – хотелось как-то поднять ему настроение, но не затрагивать тему с работой отца… Чонвону не нравилось то, что он успел увидеть в лаборатории, поэтому хотелось вернуться в тот мир, в котором все жили до того момента – в котором всё хорошо.

† «Блеклая роза печально дышала,

Солнца багровым закатом любуясь

Двигалось солнце, – она трепетала,

В тёмном предчувствии страстно волнуясь…»

– Александр Блок | Роза и Соловей.

– Я в этом не увер… – Отец говорил, что тебе туда не нужно, но вчера ты ушёл. Давай не будем злить его ещё и сегодня? Мне вчерашнего скандала на всю жизнь хватило! Теперь же без телефона до завтра...– вновь зажёг свечу, погасил спичку, кинул её куда-то под ноги – опустил указательный палец над горящим огоньком, – видишь? Я жив, значит, ты можешь повторить – это не больно. – Когда люди говорят, что будет не больно – больно бывает всегда, – он буравил гонца за счастьем своим тяжёлым взглядом, подпитываясь его энергией, – «эти способы поведать о радостях жизни уже переходят все границы!» – думал, но такое людям никогда не высказывал прямо, – откуда мне знать, что ты ничего не сделаешь, если знаешь мои страхи и умеешь ими пользоваться? – Ладно-ладно, если ты мне не доверяешь, сделаем иначе: я отойду, только повтори так же. Договорились? Сам погаси све-е-е-чу… – в этот момент остался только дымящий фитиль, а огонь погас, будто по щучьему велению. Теперь Чонвон поверил, что в этом жутком доме было приведение короля, – ладно… можем поговорить или почитать. Что выбираешь? – А у меня что, правда есть выбор? Да и ты разве не все книги в этом доме нам перечитал, за исключением Дориана Грея? – от этих слов веяло безразличием. – Нет, не все. Хочешь, почитаем мою любимую сказку? – парень зажимал уголки губ, изображая нелепую рожицу, чтобы поднять Хёну настроение, пытался смотреть в глаза, а не на пластырь на шее. Это не то, чтоб его любимая сказка, а скорее всего та, что больше всего подошла бы Сону – из шестерых он единственный не верил в существование души, считал, что она может быть у кого угодно, только не у вампиров, поэтому лучше был бы он человеком. Вероятнее, он поверил бы, что в прошлом веке – стёртом из памяти, разозлил Зевса и был проклят. Но если улучить немного времени, возможно, получится подтолкнуть его к другому мнению. – Любимых сказок у тебя через каждые две… и что самое странное – в каждой ты находишь что-то со своими птицами: то Старая Сорока в шаль кутается, то ещё что-то – это же такой вздор! Давай лучше сыграем? Без желаний, во что угодно – только не книги: я уже взрослый для этого. Все эти волшебники – выдумки для детей, – он только что назвал Джейка выдумкой, но какая разница, он же этого не услышал, наверное, – я не люблю читать! – Я похож на любителя читать? Мне нравятся сказки, вот и всё. – Вообще-то похож. – А ты похож на того, кто признаётся в любви на второй день знакомства, но я же молчу! – напущено пыхтел он, – я шучу-шучу, не обращай на меня внимание… – Кажется, мне будет тяжело не обращать на тебя внимание, – некоторое время была тишина, во время которой юноша пытался определить свои эмоции относительно той шутки. И не смог определить даже опираясь на всю ситуацию: с шуток люди смеются, а Чонвон не смеялся. – «Почему понимать эмоции так сложно?» – О, я утром читал, что Платон определил человека, как двуногое без перьев, – вампир напротив помрачнел, ещё больше, ведь у него всё ещё плохо получалось быть таким, как люди, а когда услышал глубокий вдох, то понял, что сейчас ему предстоит услышать очень длинное и быстро произнесённое предложение о птицах. – Я согласен читать! Только давай сейчас немного приберёмся и почитаем – через минут двадцать? – если Вон хотел читать сказки, в конечном итоге, с чего бы всё не начиналось, они будут читать сказки, но потянуть время стоило. Он не знал, что хуже: сидеть здесь или пойти в свою комнату, которую разделял с Хисыном и слушать, как он в сотый раз перечитывает историю про Фауста, что, по его словам, пожелав вновь прожить молодость, отдал свою душу дьяволу, будто бы это могло преподнести ему счастье на ладони.

***

– Fytch | Promise †

Never let go of your promise

Always remember your promise.

Идея с уборкой была общепринята скучной и была оставлена на завтра. Двое сидели на полу, вокруг разбросаны игрушки, что были на подоконнике ранее, подушки, которыми они в друг друга кидались и тридцать деревянных кубиков, из которых пытались строить башенки, соревнуясь, кто выше и быстрее сделает. Чонвон почему-то всегда проигрывал, будто приведение всегда заставляло его башню шататься, как пшеницу в поле в ветреный день, поэтому ему это быстро надоело. И выстраивая кубики он начал рассказывать, что когда-то считал птиц своими единственными друзьями – хотел странствовать с ними. В ходе разговор пришёл к рассказу об остроклювых земляных вьюрках, что сами собой крохи (как самые маленькие воробьи) – в начале своей истории они выбирали всяких жуков из перьев более крупных птиц, но в наше время питаются их кровью, пробивая клювом кожу жертвы у хвостовых перьев или крыльев. Именно после таких рассказов чтение сказок уже было по обоюдному согласию. – «…Мне очень нужна Синяя Птица. Я ищу её для своей внучки. Она, к несчастью, больна. – А что с ней случилось?..» Выбранным сюжетом стала сказка с названием «Синяя Птица», не смотря на красноречия старшего, что кроме птиц в голове Чонвона ничего нет, вообще ничего.

19:44.

– Хочешь сказать, что дети сидели на лавочке, и через дверь в их же комнату, к ним зашла какая-то старушка, ещё и спрашивает… нет ли у них Синей Птицы? Это, по-твоему, логично? Что за день открытых дверей? А они нормально отреагировать не собираются? К ним там каждый день кто-то вламывается и по какому-то волшебству остаётся незамеченным их родителями? – Сону сузил глаза – выглядел как тибетская лисица, пытаясь найти логическую цепочку в каждой строчке, каждом слове, потому что к выбранной сказке его жизнь не готовила. – В мой дом почти так же пришли вампиры – это, по-твоему, логично? Пришли и спросили, могу ли я разрешить им в дом зайти! – он продолжил читать: «Да не знаю, она так бледна. Всё время грустит о чём-то. Думаю, только Синяя Птица поможет моей внучке снова стать здоровой и весёлой. Не зря ведь говорят, что волшебная Синяя Птица приносит… счастье. Да вот только найти её очень-очень не легко», – не успел и сообразить в чём схожесть упомянутого персонажа сказки и вампиров, как услышал: – Можно сразу к сути? – пытался не думать о том, что это прекрасное сердце способно биться быстрее, но в голове шипели подобные мысли с того момента, как отпустил страх перед огнём. Если человек испытает то, что чувствовал он, как же будет прекрасно биение… – Она дала им зелёную шапочку, сказала надеть её и повернуть алмаз на пряжке, чтоб увидеть всё, что закрыто для глаз. И они видят мир иначе. Вместо старушки прелестная Фея, а стены в хижине сияли таинственным голубым светом – прямо как наша комната сейчас, – Сону не перебивал и внимательно слушал. Если пожелать, то вместо философского камня, у него в кармане может оказаться обсидиан – по словам Джейка, один из сильнейших оберегов от неверных мыслей и поступков? Он пообещает использовать его с добрыми намерениями, лишь отсечь бы те мысли. – Они видят сущность оживших вещей: души Огня и Хлеба, души Сахара и Воды, Пса и Кота. Ожила прекрасная Света душа. – Да ну? Остановите Землю – я сойду… – коварно подступала нервозность. Вампир пытался не обращать внимания на запах крови и сосредоточиться на других ароматах: от Чонвона приятно пахло клубничным йогуртом. Джей любезно предлагал сварить макароны на ужин, но забросил эту идею после того, как прочитал в рецепте пугающее объяснение: «…соли на вкус...» И любитель сладкого додумался ужинать йогуртом, а не помочь с приготовлением. – «Какие на вкус вода, сахар, молоко, хлеб и…клубничный йогурт?» – на запах, не очень, честно говоря. – У всего есть душа, – настаивал на своём сказочник и светился от счастья. Сияла его невинная улыбка – на щеках румянец и видны ямочки. Прекрасные карие глаза таили, что причина той улыбки крылась в слетевшей из чужих уст фразе. – Допустим. И что дальше? – поторапливал. – Они отправились на поиски той Птицы. Ожившие души отправились с ними, в страну Воспоминаний. И все, кто пойдёт вместе с детьми, умрут в конце путешествия, а те, кто не пойдёт, умрут на несколько секунд позже – так Фея в сказке говорила, но об этом не говорил Чонвон, дочитавший эту историю до середины из-за школьной программы. Он прижимал к себе книгу – молчал о том, что только Пёс и Душа Света сами пожелали идти в путь, а остальным не оставили выбора. Так же, как вампирам не оставляли выбора, участвовать в экспериментах или нет – их либо убивали до того, как назначить профессора, отрезая голову, либо уничтожали во время неудачного теста – это та информация, которую разной формулировкой одинаковых по смыслу предложений удалось вытащить из Джея. Они всё равно наткнутся на Сциллу, желая избежать Харибды. Но Джей не рассказал, что не только вампирам здесь выбора с участием в эксперименте не оставили: знал, что он мог рассказывать и что – нет; знал, зачем их впервые за век поселили под оной крышей с ребёнком. – И? – протянул. – И в той стране спали те, кого считали мёртвыми, но там смерти не существует. Всё проснётся, стоит подумать об этом живым, – он прикусил губу на последнем слове: наверное, не стоило его произносить, – там была Синяя Птица – старый дрозд. – Эту птицу, по-твоему, не просто найти? – спросил с лёгкостью, которой не чувствовал и сильно сжал зубы, пытаясь намекнуть организму, что сейчас не время удлинять клыки. Челюсть свело от неприятной боли в дёснах, жажда побуждала что-то внутри мёртвого тела и в ладонях появляется приятное покалывание, позволяющее ощутить себя живым. – Они посадили его в клетку – собирались вернуться домой, ведь Фея велела вернуться без четверти девять… – парень пересказывал пятое через десятое, замечая, что слушатель всё ещё напряжён, – но на солнце перья дрозда почернели. – Эх, солнце – источник бед! – он перевёл взгляд на руки, в которых книга была: на левой руке золотое колечко – никаких серебряных деталей. Сону заметил, что странный мечтатель очень любил разные кольца и хранил их в деревянной голубой шкатулке, что стояла на трельяже, где часто оставалось холодное кофе, но редко носил. – Птица была не той. Настоящая Синяя Птица, единственная, что выносит дневной свет, пряталась в тёмной зале Ночи, среди Синих Птиц Сновидения, питающихся лунным сиянием и умирающих на солнце. – Они её найдут? – он рассматривал естественную человеческую кожу оттенка карамели – сам всегда мечтал иметь такую же. Любовался рельефом чужих вен; было бы легче, если бы в них текла лунная пыль, а не ароматная кровь. – Я и сам не знаю… – пожал плечами, – мы можем попробовать поискать. Обещаю, мы её найдём. – Обещаешь? – одно слово дёрнуло за нужные красные ниточки сознания, и вязаный самоконтроль распускался. Сону ненавидел обещания, потому что слышал их достаточно много и большинство были нарушены или забыты, а хуже того – в них было вложено несколько смыслов. Что на самом деле подразумевал Чонвон? Нужно искать подвох, когда вам люди дают обещания… Люди странные: им очень нравится наобещать с три короба – это в последнее время доводило до белого каления. Ритм сердцебиения стал быстрее – хотелось понять, как это ощущал Чонвон. – Вы все врёте, когда обещаете… или ты и впрямь поверил Чонсону? – неожиданно поинтересовался Ким, совсем запутавшись в том, что хотел бы сейчас сказать, – поверил Джеюну и остальным? – вертел в руках бархатного мишку. Вчера, когда увидел в лаборатории железную цепь и с десяток проклятых деревянных колокольчиков на столе, хранитель снов был в панике. Господин был зол: пришёл бы Сону несколькими минутами позже и звон колокольчика подействовал бы на всех. А когда профессор увидел Чонвона, который не ушёл и остался ждать, поверив в звучавшие слова: «Вернись в комнату – я спущусь через пять минут», что превратились в двадцать, то оказался во власти негативных эмоций. Двадцать минут Ким пытался отсрочить что-то неизвестное, ожидающее его лучшего друга. Пытался предложить себя в качестве лабораторной мыши, но Чонин всё время повторял: «Твой тест прошёл». – Да, поверил: Джей пообещал, что… – речь перебил смех, но не тот радостный и заразительный, который всегда был приятен для слуха, подобно чудесному пению птиц. Это был другой смех – более хриплый, незнакомый. Чонвон дышал через раз, вновь испытав чувство страха. – Когда кто-то обещает то, что сложно выполнить – скорее всего, он лжёт, – таков был ответ на первый вопрос, – говорить правду, не значит, что нужно говорить всё, – клыки задели его нижнюю губу, когда закончил говорить, но боли не было, только запах крови. – Ты и своему отцу доверяешь? – наконец озвучив капитальный вопрос, услышал то, что меньше всего хотел услышать: – Сону, если ты хочешь о чём-то поговорить, то… – Ян боковым зрением заметил, что старший сейчас смотрел на него, а не рассматривал мелкие пылинки на двери, как это делал он. Хотелось встать и уйти. Таинственный синий свет, заливающий комнату, что его дарил вечер, померк в считанные секунды – всё снова виделось тусклым, словно печаль окутала каждый миллиметр своими тенями. Вновь появилось то чувство – будто на стенах есть острые шипы, которые вот-вот насквозь проткнут тело, зальют всё кровью и растворятся в воздухе. Он слишком напуган такой перспективой, поэтому цепляясь за свою последнюю надежду, смотрел в глаза, в которых никогда не видел жизни. – Ты не ответил на вопрос... Издеваешься надо мной что ль? – выводило из себя то, что при попытке Сону поговорить с Чонвоном об экспериментах, тот отмахивался или переводил тему.

Не хотел узнать что-то лишнее?

Узнав, он не сможет оставаться идеальным сыном для неидеального отца – это всё, что от него требовалось… – Что я должен ответить? – Не пускать меня в лабораторию лишь из-за того, что я принимаю препараты – причина не кажется странной? – обстановка была не из приятных – для полного «счастья» не хватало мелодии из фильмов ужасов, которые младшие из вампиров практически не выключали по выходным. Сону продолжал говорить сам с собой, говоря разные и не совсем связанные реплики из своих мыслей полушёпотом, пока не задал вопрос: твой отец часто обещал, что не будет брать в руки колокольчик, если мы будем себя вести, как положено… думаешь, он выполняет обещания и в лаборатории действительно всё в порядке? – Я не знаю то, что касается экспериментов. Вы – его эксперимент… – Ты тоже его эксперимент, – тон вампира изменился – стал на октаву ниже. Глаза окрашены оттенком безумия, чёрным по белому рисовали узоры изменившие цвет кровеносные сосуды. Чонвон уже перестал понимать смысл звучавших слов и забыл, как они пришли к этой теме. Уже не узнавал того испуганного мышонка и даже кого-то похожего на человека в нём не видел – будто кто-то вырвал три заколдованных золотых волоска из пепельной шевелюры и теперь перед ним восстала строптивая сущность Ким Сону.– Живёшь с ним шестнадцать лет, и ничего не знаешь? – нависло долгое молчание, выводящее из себя.

† «Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца

Ряд волшебных изменений милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слёзы

И заря, заря!» †

– Фет | Шёпот, робкое дыханье.

– Мы редко общаемся. Большую часть времени он проводит в лаборатории или за компьютером… – А если бы дверь в твою комнату оказалась порталом в другой мир, то у твоего отца всегда бы находилось время с тобой поиграть в настольные игры или почитать вместе твою любимую сказку. Он никогда не уставал бы от тебя. С ним ты был бы в безопасности. Он бы понимал твои шутки! После обеда ты мог бы играть в своей комнате с мышами… – Сону каждый день наблюдает за белолапыми с балкона, потому что у Чонвона получилось убедить его, что они совсем не страшные, и не стоит их бояться, только из-за того, что многие люди их боятся. Они забавно скачут по траве и гоняются за маленькими птицами, возле которых на короткий период времени находились в состоянии спокойствия. – Твой отец желал бы тебе хорошей прогулки и ждал бы твоего возвращения. Можно было бы не есть ничего кроме шоколада… он читал бы тебе сказки и рисовал красками закат. – Звучало это всё как детские забавы, но и шестнадцать грех отказаться от всего этого, если раньше в жизни была мама, которая разделяла с ним детство, а не свою взрослую жизнь. – Он знает, какая твоя любимая сказка? Знает ли, что ты до сих пор их перечитываешь? Знает, что тебе нравится овсяное печенье? Знает, что ты до безумия любишь птиц? А ведь в другом мире он был бы таким, каким ты желаешь его видеть: был бы частью счастливой, полноценной семьи. – Хён, хватит... – Он бы понимал тебя. Ты же тоже хочешь, чтобы тебя понимали? – заметив кивок на последний вопрос, продолжал монолог, хоть и думал, что говорил со стенами: тебя устраивает считать, что мы здесь счастливы, пусть даже это «Страна Кошмаров»? Чтобы человек был вашим слушателем, нужно вызвать у него эмоции – не важно, хорошие иль плохие. – Я так не… – притих, раздумывая, стоит ли затевать глупый спор. Он не любил с кем-то ругаться и обычно просто соглашался со всеми словами окружающих, даже если они его задели. – Не считаешь? – переспросил Сону, – а разве не ты тут свято веришь в то, что тебе дана великая миссия – сделать нас счастливыми? Не знаешь, зачем ты здесь нужен, если некоторые из нас будут более чем счастливы… избавиться от тебя? – этот вопрос, как лишний кубик на «башенке» – после него рушится всё, что долго и аккуратно приходилось выстраивать. «И в правду, зачем я здесь нужен?» – не озвучил свои мысли Чонвон, потому что такие вопросы он задавать не должен, не должен забивать голову «глупостями». Он заметил, что кожа Кима теперь не напоминала про лепестки ромашки, а была мёртвенно-серой. На вопрос лишь пожал плечами, ведь не хотел говорить и слова сейчас. – Без причины нельзя оставлять с нами того, кто говорит о счастье, читая про него в книгах – тебя можно считать ещё одним его экспериментом. Ты действительно ничерта не знаешь о том, зачем мы здесь? – Сону повторил себе, что говорить правду – не значит, что нужно говорить всё, и причины при себе оставил. Пододвинувшись влево, шептал, словно опасаясь, что тени подслушивали разговор и передадут всё Бесу: вчера я сказал ему, что сделаю с тобой, что захочу, если он что-то проверит на Ники – он меня не услышал, – холодным тоном произнёс, зная, что так только разжигал страх в живом сердце и зная то, что этого он ни за что бы не сказал в глаза профессору. Наконец-то, наконец-то слышна та скорость биения, которая ему нравилась больше всего – будто бы внутри Чонвона сердце маленького котёнка... но этого было мало.

– SYML | wheres my love †

Does he know

that we bleed the same?

Вырванная из рук книга полетела на пол. Это заставило владельца книги наконец-то посмотреть в глаза. Наконец-то. Сейчас Сону хотел сделать этот вечер злополучным, хотел быть таким, каким его видели люди, чтобы появилась капля правды в их легендах. Тёмная сила коварно наложила пару швов на его сердце, вышивала свой прелестный узор. Всё до жути неправильно, но было придумано первое оправдание самому себе: «Я делаю всё, чтобы помочь Ники». После реализации самых ужасных мыслей, есть вариант развития событий: эксперимен будет приостановлен и всё внимание перейдёт на новый объект изучения. Но это всего лишь предлог, что легко сводится к нулю при здравом уме. Предлог навредить тому, кто не умел слушать других. Остальным всё равно, что с ними сделают, пока рядом такой жизнерадостный Чонвон, что пытается подарить счастливые воспоминания, вместо воспоминаний о прошлой жизни. Именно поэтому Джей говорил не всё: чтобы рядом был кто-то, кто наклеит пластырь на израненный мыслями уголок сознания. – Ты дурак, если доверяешь своему отцу, – Ким знал это наверняка: когда Вон был уверен, что ответ, который хотелось бы дать, кому-то не понравится – уклонялся от ответа, либо молчал и почти не смотрел в глаза. Также он знал, что его никто не остановит, не сможет остановить, кроме него самого. На последние реплики не следовало ответа – тишина легко развязывала руки, мысли вращались в замкнутом круге. – Ты даже мне доверяешь... представляешь, скольких я убил? – говорил тихо-тихо; тепло исходящее от живого тела было приятным, в отличие от пламени огня. На крыльях замысла носимый, он чувствовал страх своей кроткой жертвы.

***

Ощутив дыхание на своей шее, которое уже не казалось приятным холодом ночи, Чонвон крепко закрыл глаза: пытался представить другой мир, чтобы потерять связь с реальность, потому что в реальном мире чувствовал себя персонажем сказки, у которого не было осознания настоящего. Даже белого мышонка Элджернона не смог вообразить – сильно сжал в руках край собственной рубашки. Чудная птица сопротивления будто свила себе укромное гнёздышко под рёбрами и дремала. А был ли смысл её тормошить? В таком случае высока вероятность, что Сону промахнётся и всё: прощай пение птиц, прощай очаровательный закат, что разжигал воспоминания. На протяжении своей жизни, мечтатель был как ворон: избегал всё, что казалось опасным или подозрительным, запоминал всех странных людей, которые могли бы ему навредить и всячески сторонился их, лишь со стороны наблюдая и анализируя чужие действия. Иногда считал, что другие не являлись частью реальности, ведь только так чувствовал себя в безопасности. Теперь-то уж точно не хотелось встретить всех своих предков на небесах.

† «Несчастными людей делают не только порочность и интриги,

недоразумения и неправильное понимание,

прежде всего, таковыми их делает неспособность

понять простую истину: другие люди так же реальны». †

– Иэн Макьюэн.

Был слышен звук обрывающейся котоновой нити, на которой держалось белое пёрышко. Ощущалось ледяное прикосновение помертвевших губ к шее и то, как вампир намечал шершавым языком место укуса, пробуя вкус кожи. Неприятная дрожь пронеслась по всему телу – хотелось растереть ладонью шею, чтобы согреть. Чонвон почти сразу почувствовал резкую боль, потому что полуночник вонзил клыки слишком медленно и неуверенно. Сцепил зубы и плотно прижал ладонь ко рту, и впервые в жизни это не для того, чтобы прикрыть чрезмерную радость, а для того, чтобы сдержать вырывающийся из напряжённой груди крик: он испугал бы птиц, дремлющих в закрученных ветвях деревьев... Это крик застрял в горле и стал приглушённым звуком, что эхом отразился в сознании полуночника. И был бы какой-то другой день, Сону попытался бы отозваться на эти отголоски боли, но так ли делают люди, когда знают истинный источник своих негативных эмоций и выплёскивают их буквально на каждую оставшуюся рядом душу? Запах крови дурманил – оставалось лишь хорониться в тылу собственных желаний. Ощущения пробирали до костей, чувство голода обострилось, но призрачное пламя болезненно разгоралось внутри – от этого в груди появилось ощущение тяжести. Чёрные васильки радостных и таких прекрасных кукольных глаз, хотелось окропить солёными слезами и без капли раскаяния сорвать, как люди срывали понравившиеся им цветы. На их месте пришить пуговицы, как та одна, что пришита у мишки. Накрест продеть в четыре отверстия чёрные нитки и прошить несколько раз, чтобы держалось крепко. Чонвон не глазами выбирал, кому доверять, а сердцем: видя перед собой монстра, искал в том добро – с пуговицами будет всё так же слеп. Хотелось пройтись тугими неровными швами по тонким губам, чтобы наконец-то видеть причину молчания и закрепить всё узелком, чтобы точно знать – он больше не увидит яркую улыбку, когда у самого кошки на душе скребли, оставляя пекущие царапины печали, как часть искусства. Для Сону всё происходило слишком быстро, как в иллюзии познать что-то новое, вдыхающее в него жизнь, а для Чонвона всё происходило в замедленной съемке – для него тени восставали из-за тёмных углов комнаты, чтобы найти укромное место за детскими куклами с нарисованными улыбками. Он уже не разбирал, по шее слюна стекала или кровь, а может, и то, и другое... Острые зубы, хоть и не глубоко, но пронзили наружные яремные вены. Когда ещё одна неприятная волна дрожи пробежала по телу, почувствовал: теперь его одной рукой за левое плечё придерживали. Острая боль постепенно проходила, оставляя сказочника тет-а-тет с паникой. Хоть прикосновения были ледяными, но в комнате стало слишком душно из-за нахлынувшего смятения. Он слышал гулкое биение собственного сердца, что билось птицей слева, но звук отдавал в уши.

Это что, победа в первом раунде игры с судьбой?

Разве что, тот победный лавровый венок подожжён и языки яркого пламени неприятно пылали в районе висков, раздражая помутневшее сознание – хотелось, чтобы всё закончилось как можно быстрее и тот «венок» сняла с головы судьба. А превратная судьба кисти в воде долго не держит – снова берёт их в свои призрачные руки, но рисовать чёрными красками ей запрещает смерть – тогда остаётся кровью аккуратную, но неровную полосу вести́; если та полоса – импровизированная линия жизни, то пусть дева продолжает её рисовать, пусть не прекращает своё смертельно интересное хобби и вкладывает в него частички души, пусть превратит эту линию в красивые маленькие цветы счастья. «Всё хорошо. Всё хорошо… всё хорошо», – пытался успокоить себя Вон, но это совсем не помогало, только сделало хуже, ведь веры собственному голосу в голове не было. Чтобы утихомирить панику нужно называть вслух предметы, которые их окружали (так учила мама), но сейчас не самый лучший момент для произношения слов: мир перед ним кружился, словно в медленном танце на балу – трудно рассмотреть хоть один предмет, да и в комнате стало значительно темнее. Вот бы сейчас снова зажечь много свечей и жить так, как раньше. Забыть про данное отцу слово, забыть про прошлое и настоящее, сгореть в неведенье будущего. Воздуха стало критически не хватать и сковывающий тело страх за то, что он задохнётся здесь и сейчас, превозмогал над всеми остальными чувствами. Вдохнуть ещё немного кислорода было бы самым плохим вариантом: так слишком ярко ощущался аромат карамельного яблока и цитрусовых, который теперь точно будет ассоциацией к слову «опасность». Позволив себе допустить эту ошибку, сделал вдох и ощутил тянущую боль в шее, странный привкус во рту – привкус крови, но слабый. Слёзы намеревались затянуть взгляд унылой красотой небес, чёлка на лбу постепенно слипалась из-за пота. Чонвон слышал треск стекла, а Сону обрывистый крик кота за окном и скрип калитки. Лёгкий, почти не ощутимый холодок и свежий воздух пытались прокрасться через трещины в окне, – «как… могло треснуть стекло?» «Учёные же это от меня ожидали?» Клыкастый не спешил делать глоток крови: в первую очередь ждал, пока пойманный ранее взгляд перекроет страх и растворит его в крови (кровь от таких резко выраженных эмоций вкуснее) и наслаждался ритмом пульса, к которому сейчас прислушивался крайне внимательно, чтобы услышать малейшие в нём изменения при утрате более пятнадцати процентов крови. Пытался привыкнуть к тому, что бушевало в нём, испепеляя изнутри. За две сотни лет он слышал много бьющихся сердец, но сердце того, кто знал, что связался с чудовищем, и всё равно доверял, для него билось иначе – по-сказочному. Сердце того, кто пообещал найти Синюю Птицу, пробуждало множество красочных оттенков, которые Сону добавил в свою палитру из разбитых людьми эмоций. Он до смерти ненавидел людей, потому что они его уничтожали и продолжат уничтожать, но ему нравилось то, как ощущалось биение у сонной артерии, находящейся так близко от места укуса. Постепенно пропадали накопившаяся в теле усталость и опустошающее ощущение, которое подобно тому, что его изнутри разъедали мотыльки, количество которых равно количеству звёзд на небе. «Боль от укуса должна была ослабнуть в течение нескольких минут…» – должна была, но Сону вновь почувствовал дрожь и слышал тихий стон, что ещё больше будоражил сознание; чувствовал также запах эмоции, которую мог классифицировать как негативную, но понимать ещё не научился. К слову, стекло треснуло по его вине: нужно было перевести эмоции в другое русло и потратить тот ураган внутри, используя способности, которые он не мог контролировать. Долгожданный первый глоток лисеглазый решил распробовать. Чертовски приятный сладкий привкус ему несомненно понравился: это вам не костлявые птички, это несомненно самая вкусная еда за последние лет семьдесят. Тёплая жидкость наполняла его – быстрее, чем хотелось бы, стекала вниз по узкому горлу, полностью обволакивая. На языке оставался солёный привкус, что компенсировал дерущее ощущение в горле. Это не сравнить с кровью животных, которую закупал Чонин на деньги, выделенные государством: та холодная и до тошноты солёная (– чтобы кровь не сворачивалась в один большой сгусток, вступая в реакцию с молекулами, её нужно посолить). Не сравнить с кровью пойманных на улице воробьёв – той слишком мало и питательных веществ в ней не такое уж огромное количество. Приятный жар наливал вены. Хотелось остановить этот момент, или растянуть секунды до пределов вечности, невзирая на то, что те растянутые секунды омрачены параллелью реального течения времени, потому что сейчас Сону чувствовал себя по-настоящему живым и наконец-то понял, что может испытывать боль и усладу от прилива новых сил. Считая, что ситуация под контролем – имея собственные рамки для понятия слова «контроль» – продолжал начатое, не задумываясь, какого сейчас было Чонвону, который слышал ещё один шумный глоток собственной крови и ещё один... чувствовал, как свалившееся 7 июля с небес счастье помогало себе языком, чтобы не растерять ни капли. Вампир поставил крест на чувства донора, так же, как люди ставили крест на его собственные чувства. Человеческие эмоции всё равно никогда не проживаются настолько ярко, как его эмоции. Закрыв глаза от блаженства, дирижер сердечного биения полностью отдавал разум в коготки желаний. Воспоминание 28.05.1829: словно через завесу тумана видел перед собой тёмноволосого парня, распростёртого на холодном бетонном полу. На жабо рубашки можно различить пятно крови, ниже от которого тот положил руку.

Каким был её запах?

Каким был блеск в тех стеклянных

глазах, что остались открытыми?

Освящением в этом моменте служили тяжёлые стеклянные люстры, развешенные вдоль высоких потолков, поэтому всё что тогда было в поле зрения и сейчас можно было разглядеть. Скользя взглядом по скрюченным пальцам молодого юноши, постепенно расширял кругозор этого момента и также усиливался запах того неясного чувства, которое он мог определить у людей, но не у себя настоящего. Воспоминание всплывало не в первые – уже известно, что перед ним паж при дворе 22-го вана соседнего королевства от государства Чусон, в картинной галерее которого всё и происходило. Первую сотню прожитых лет Киму так и не удалось найти информацию об этом человеке. Хотелось знать свои ошибки поимённо, понять, за что он так поступил с тем или иным человеком в период своих несовершенств, в свою первую прожитую жизнь, но всё что удалось разведать из первых газет в далёких 1890 годах – социальный статус и имя – Юдай Кога. Выпуск газеты, из которой было прочитано имя, позже запретили за разглашение пострадавших лиц без ведома их потомков. Из воспоминаний вырывал девичий крик, который и мёртвого поднял бы из могилы – вампир в ужасе распахнул глаза, полностью возвращаясь к реальности, где слышал дыхание и пульс, где пропускал мимо ушей хаос, творившийся на улице, шум листвы и когтей по асфальту. Даже в растерянности Сону не позволял себе сжать губы на шее сильнее: так кровь будет хлынуть быстрее – можно попросту оставить на рубашке жертвы всё, что не получится проглотить, можно подавиться в конце концов. Приятное покалывание в кровеносных сосудах было подобно тому, что из мёртвого тела прорастали тонкие стебли розы, что словно обвивали каждую венку изнутри и царапали сосуды: это странное чувство зарождало внутри тепло, которое продержится ещё полчаса после трапезы.

† «Мы новых сладостей и

новой тайны грязной

Ища, сжигаем плоть, как

перезрелый плод» †

– Шарль Бордер; цветы зла.

***

Клыки постепенно возвращались в нормальное состояние. Сону не догадывался о том, что это не всё, что от него требовалось: ученые не теорию превращения в вампира после укуса опровергали, а другой миф. – Это должно быть больно…» – он провёл языком по месту укуса, чтобы остановить кровотечение – запах его слюны, конечно, отвратителен. Облизав окровавленные губы, прошёлся языком по зубам – пришлось их сцепить: когда кровь больше не доставляла удовольствия, то было лишь неприятное жжение. Дивная эмоция: вампир был доволен тем, что ритм биения сердца задал сам – это его «музыкальный» шедевр, его мелодия страха и мелодия слёз. Не было чувства вины за то, что сотворил: упрямое безрассудство – последнее прибежище вины. На лице нервная улыбка. Выли голоса в голове, повторяя одно и то же: «Нет никакого извинения поступку, даже если сделаешь его ради друга. Ты сделал всё, не потому что хотел остановить эксперимент Ники! Ты хотел, чтобы Чонвон тоже был экспериментом…» В голову пришло прогнать эти мысли, несколько десятков секунд выстукивая ногтями по полу. Источником света служили мигающий светильник и холодный лунный свет, но сверхъестественное зрение позволяло различать всё, как и при дневном свете. Развернув Чонвона к себе, держал за плечи, чтобы посмотреть в мутные глаза, – «Прекрасный…» – глядя на то, как бледнели его бархатные щёки, как быстро на них увяли розы, как слёзы становились высохшим серебром, Сону ничего не чувствовал. Чужие губы больше не улыбались – так же стремительно бледнели на глазах. Если кровь Чонвона – колючие стебли цветка, то он – это прекрасная роза, которой можно ослеплёно любоваться, наблюдая, как осыпались нежные лепестки. В сей час мечтатель фигурировал как символ проклятия, которое обрушилось на плечи одного принца-чудовища, как только кровь коснулась его губ. Когда рывком были вытащены клыки, Вонни думал, что он вдруг стал персонажем «Божественной комедии», только вместо духа Вергилия ему явился Ким Сону – решил провести через все круги Ада и Чистилища. У врат Ада не хотелось поведать вампиру про свои страхи, потому что сейчас он и есть его главный страх, а до заветного Рая они точно не доберутся, потому что этому «главному страху» там места нет. Мальчишка перестал бороться с желанием закрыть потяжелевшие веки, когда услышал щелчок дверного механизма и почувствовал, что теперь старший крепче держал его за плечи. Стоило лишь закрыть глаза и стало так хорошо: ни жара в висках, ни ледяных прикосновений больше не ощущалось – все переживания вмиг отступили, будто бездной сознания поглощены, будто он провалился в глубокий колодец, но пока что так и не догнал белого кролика – не оказался в стране Чудес, а просто бесконечно тонул в этой темноте. Откуда-то он слышал собственное имя, которое повторяли очень много раз и даже мысленно отвечал, пока та самая бездна не поглотила и доносящийся голос Ники, который с беспокойством спрашивал, слышал ли он его. –Чонвон… – впервые Рики чувствовал что-то от того, что не видел обычно вызывающею ужас кровь на месте укуса. Вампирская кровь имела заживляющие свойства, но он видел лишь измазанный слюной ворот рубашки, а ещё вспухшие от трапезы лисьи глаза, что рассказывали: ни капли крови в метод заживления не добавлено. Лишь заживление при помощи слюны получается таким: быстрым и практически идеальным – более применяемым от лица Сону, но ранее только между вампирами. И только из-за метода заживление переходил на повышенные тона, просвещая: ты из ума выжил!? Слюна содержит трупный яд, а это прямое его попадание в кровь! – его уже вообще не интересовало, что укус на шее, а не на запястье.      

– На часах без четверти девять.

Счастья у них больше нет?