Не сбежать, не спрятаться, не скрыться...

Леонид находился в бешенстве и отчаянии. Чего в этом забористом коктейле было больше — он не знал. — Чёрт! Чёрт! — мечась раненным зверем то и дело повторял он. — Почему он? Почему они похитили его? — Мы думаем, что это случайность, — ответил Тихонов, с раздражением глядя на Субботина. Этот человек был ему неприятен, но Рогозина ясно дала понять, что сотрудничать с ним крайне необходимо. — Скорее всего, следили за всеми сотрудниками ФЭС, но именно Степан оказался для них в идеальном месте, в идеальное время. Леонид не ответил. Присев на край светлого стола, он устало прикрыл глаза и потер лоб кончиками пальцев — голова болела ужасно. Стрелки часов еще не пересекли отметку полдня, а ему казалось, что прошел месяц, а не каких-то несколько часов с того момента, как Степан вышел за дверь конспиративной квартиры. А их совместная и такая потрясающая ночь и вовсе казалась теперь сном или вымыслом. Сладкой галлюцинацией. «Вечером приду. Пока» — сказал Стёпа перед тем, как за ним захлопнулась дверь. Перед тем, как он отправился прямиком в лапы к чудовищу. «Пока. Пока. Пока» заезженной пластинкой крутилось в голове у Леонида. Господи, за что? От страха мутило. Белая клетчатая рубашка прилипла к спине, воздух в груди застревал, выходя с огромным трудом, с хрипом, толчками. Казалось, что чья-то ледяная рука держит Лёню за горло, сдавливая, перекрывая доступ к кислороду. Некстати в памяти всплыли воспоминания о смерти родителей — даже тогда он не ощущал такую боль, что рвала сердце на мелкие ошметки. «Степан жив!» — осадил он сам себя. Родителям он не мог помочь, но для Степана сделает все, что от него зависит. И тут же пришло понимание. Он вспомнил про родителей именно сейчас, потому что в их смерти был виноват тот же мерзавец, который отнял у него Степана. Ненависть забурлила в крови, запенилась, поднимаясь неукротимой волной внутри Леонида. Чудовищная, яростная, разрушительная волна, готовая вырваться на свободу. — Покажи запись еще раз, — процедил Субботин сквозь зубы. С экрана монитора на Лёню смотрел капитан Данилов. В его глазах горели решительность и непоколебимость, но если присмотреться, можно было заметить в них отчаяние и страх. По его лицу стекала струйка крови — рассечена бровь. На скуле виднелся свежий синяк, ворот рубахи разорван, к горлу приставлен нож. Свет лампы отражался в тонком, блестящем лезвии, то и дело вспыхивая алым, и от этого казалось, будто нож создали в самой преисподней. Нутро Леонида ошпарило гневом — он знал и этот нож и руку, что сжимала рукоять. Голос сочился арктическим холодом и проникал в самое сердце и душу, от чего внутри все словно покрылось инеем. Леонид поежился — холодные мурашки скользили по спине, кусая кожу острыми зубами. — Вы забрали у меня кое-что очень ценное, крысы ментовские. Я хочу, чтобы вы мне это вернули. Взамен на вашего дружка, — острие ножа царапнуло кожу и Степан непроизвольно дернулся. Леонид сжал руки в кулаки — невыносимо было глядеть на то, как его мерзкий родственник изгаляется над человеком, который стал для него роднм и жизненно необходимым. Отчаяние в голове вопило ультразвуком, кровь в висках шумела, сердце словно обезумило. В этот самый момент Леонид понял, что хочет убить Барышникова. — И что ты собираешься делать? — голос Тихонова, холодный, как северный ветер, ворвался в сознание Субботина. — Только не думай, что сможешь отсюда сбежать. — Что? — Лёня резко вскинул взгляд на программиста. — Сбежать? — Только не делай вид, будто тебе есть дело до Степана, — губы Ивана презрительно скривились. — Наверняка ты уже думаешь, как бы слинять отсюда. Имей ввиду — я тебе не верю ни на грамм, даже если сама Рогозина считает тебя ценным свидетелем. Так вот он о чем, понял Леонид. Ну, разумеется! А как иначе? Теперь к отчаянию и страху присоединились обида, горечь и безысходность. Но ведь никто не знал, что он чувствует к Степану! Как они могут судить его, даже не пытаясь заглянуть к нему душу и разглядеть ее? Для них он преступник, перешагнувший через совесть и человечность, лишенный чести, благородства и моральных принципов. Никто. Но они ведь не понимают… Сглотнув вязкий комок желчи, Леонид тихо произнес: — Мне все равно, что ты обо мне думаешь. Если ты считаешь, что мне нет дела до Степана — не буду тебя переубеждать. Видеозапись закончилась. В лаборатории повисла напряженная тишина, которую разбавляло гудение системных блоков да жужжание ламп. Страх не отступал. Запустив в нервную систему Леонида свои наглые, цепкие щупальца, он разрастался все сильнее, мешая сосредоточиться и все как следует обдумать. Животный, первобытный, удушливый страх. Неконтролируемый, безотчетный, безудержный. Страх потерять того, кого только-только приобрел. Страх от осознания, что больше не обнимешь, не прижмешься всем телом, не почувствуешь тепло, не услышишь биение сердца. Страх не признаться… И лишь это чувство было сильнее страха, и оно не позволяло Леониду удариться в панику и потерять осколки рассудка. Это чувство жило в сердце, наполняя его надеждой и верой, не давая страху завладеть им полностью. Но если бы не это чувство, страх и вовсе бы не появился — на его месте было бы безразличие. Любовь вообще делает с человеком невообразимые вещи. — Где Рогозина? — спросил Леонид. — Нам нужен план действий. Когда любишь, боятся нормально. Когда любишь, пойдешь на все ради любимого человека. Когда любишь и умереть не страшно.