Живая магия

После пасмурного дня к вечеру с моря налетел ветер, к ночи превратившийся в маленький ураган, который свистел тоскливым и жалобным пением за окнами, срывал в листву, гнул ветки, раскачивал вывески и подвесные фонари, которые скрипели давно не смазанными креплениями, и эти звуки в сумерках, наряду со свистом ветра, делали Киркволл похожим на подобие старого склепа с его цепями, удлинёнными тенями и запахом разогретого за день камня мостовой. Вот такая зима в Киркволле. Снег, лед, мороз? Нет, это не про эти места, здесь край противоречий: сушь и море, песок и скалы, ветра и дожди, насколько жаркий день – настолько же холодная ночь. Маленький фонарь над дверью в заброшенном саду болтался на короткой цепи, отчего огонек масляной лампы внутри за стеклом дрожал и в такт порывам ветра то бросал отсветы на узкие высокие окна поместья, будто заглядывая в них, то снова оставлял их в темноте, словно отворачиваясь. Окна были темными и тихими. По стеклам, будто нарисованные волшебной кисточкой, тянулись завитки ледяных узоров. Казалось, будто дома не было никого, однако недвижно и тихо за ними сидела на кровати эльфийка, прислонившись спиной к обледеневшей стене, поджав ноги и обняв озябшие колени. В руке Сурана сжимала смятый кусок пергамента, то самое письмо, полученное накануне, когда-то запаянное красным сургучом. Мабари лежал тут же, на полу, но не спал, а с тревогой и беспокойством поглядывал на хозяйку, понимая, что сейчас к ней лучше вообще не лезть. Улавливая её настроение, Урукхай всегда старался быть полезным и нужным, знал, когда остаться рядом, а когда не соваться и отойти в сторону – чутье и инстинкты подсказывали; а сейчас он не знал, что делать. Когда он подлез к ней под руку, она прогнала, а сейчас сидела недвижно и смотрела в одну точку на стене, а вокруг неё, наряду с холодом и льдом, словно черные слизни расползались запахи боли, тоски и отчаяния… Услышав шаги в холле, пёс насторожился, а когда раздался стук в дверь, приподнял голову, потом снова глянул на хозяйку – она не пошевелилась, будто не услышала. Второй раз стучать не стали, а сразу открыли дверь – в проеме маячила высокая сухопарая фигура, четко очерченная на фоне освещенного факелами холла. Мабари не надо было видеть, чтобы понять, что пришел постоянный обитатель этого поместья – запаха было вполне достаточно, а вот что с ним сейчас делать, инстинкты не подсказывали. Пустить или выгнать? Хозяйка менялась рядом с ним, становилась собранной и, на взгляд собаки, какой-то правильной. Именно поэтому Урукхай решил, что пусть… хоть он странный и в какой-то мере даже опасный, но, может, она отреагирует хоть бы и на него, а не продолжит сидеть вот так в углу, нагнетая вокруг себя эту черную ауру. Шестым собачьим чувством, но он понял, что так надо. * В её комнате оказалось очень холодно, даже морозно, Фенрис зашел, выдохнув облачко пара. По ощущениям было похоже, будто выскочил из бани в ледяную пещеру, настолько сильным был контраст температур между холлом и комнатой. Он вообще зашел повозмущаться тому, что из щелей её двери в его холл лезут ледяные узоры явно магического происхождения. Но заранее заготовленная колкая фраза застряла где-то между голосовыми связками и мозгом, потому что первое, что он увидел – целиком заледеневшая комната, полностью затянутые тонким слоем льда стены, немного на полу и потолке, эпицентром распространения холода оказалась кровать. Пусть было поздно и темно, но свет из окон, изредка разбавляемый отблесками подвесного фонаря, отсвечивал и играл на заледеневших поверхностях. – Зачем ты это колду…ешь? – в этот момент он разглядел магессу на кровати, что-то было в позе эльфийки такое, отчего ему стало не по себе, первым порывом было уйти и не мешать, дать ей продолжить упиваться тем, что её мучило, а самому не лезть не в свое дело. Но свернувшийся на полу у её кровати пёс, обычно такой расслабленный и спокойный, сейчас выглядел скрученным тугим комком мышц и нервов. – Почему ты не разожжешь камин? – звук голоса Фенриса казался в сложившейся атмосфере неуместным и лишним, в напряженной, холодной темноте тишина казалась заледеневшей и хрустальной, каждое слово её будто разбивало, но она снова затягивалась тоненькой корочкой льда, как вода на морозе. Эльфийка ответила не сразу, а, помедлив, хрипло и тяжело произнесла: – Оставь меня, пожалуйста, одну. И не надо вот так ко мне врываться. Первое, что должен был сделать эльф в этой ситуации, – равнодушно пожать плечами, послушаться и не наживать себе лишнюю головную боль. Он уже собрался уйти, развернулся, как вдруг увидел перед собой Урукхая: мабари стоял возле двери с явным намерением не выпустить эльфа отсюда. Фенрис удивленно посмотрел на пса, пёс виновато на эльфийку, а вот она, кажется, растерялась: – Урик, иди сюда, – позвала она довольно настойчиво. Мабари, вместо того, чтобы подойти, демонстративно сел возле двери, показывая, что слушаться не собирается. – Урукхай! – уже сердито крикнула эльфийка, видя явное неподчинение, и даже приподнялась на постели, в её голосе сквозили удивление и обида. Пёс виновато прижал уши, заскулил, но с места не сдвинулся. Фенрис остался стоять между упрямым мабари и не менее упрямой магессой. Он мог бы, конечно, сделать финт ушами – развернуться и выйти в другую дверь, но странное поведение собаки настораживало. Он вдруг заколебался. – Возьми ключи на каминной полке и выйди через сад, – тут же предложила она очевидный выход из ситуации. Эльф снова оглядел всех участников нелепой сцены: посмотрел на магессу, потом на собаку, потом на полку, наконец, на дверь и остался стоять в нерешительности. Тогда эльфийка повела рукой и в комнате одновременно загорелись все свечи; взревев, вспыхнул огонь в камине. Отблески рыжего пламени прокатились по гладкой поверхности обледеневших стен, сразу стало уютнее, хоть и совсем не тепло, а даже наоборот – Фенрис начал ощущать, как от холода немеют кончики ушей и пощипывает нос. Он сел на стул, ближе к камину. – Ты же не… – начал эльф, совершенно не представляя, как быть в такой ситуации, его, честно говоря, сейчас больше волновала ледяная магия, расползшаяся по стенам, чем только что сознательно наколдованный огонь, – не контролируешь сейчас эту магию? Магесса молча покачала головой. Но потом всё же произнесла: – Всё будет хорошо… Просто тебе не надо было этого видеть. – Оно в холл полезло. – А… – понимающе кивнула эльфийка и, немного поколебавшись, вдруг протянула ему пергамент, зажатый в руке. – Прочти. Если я начну говорить об этом – будет хуже. А так хоть как-то всё объясню. Извини за холл... Эльф привстал, без вопросов взял письмо, но, даже не взглянув, бросил на стол. – Я не умею читать. Если хочешь, скажи так. Она помолчала, но затем, мотнув головой, глухо произнесла: – Погибла моя наставница. Мне просто нужно это пережить… и принять. Фенрис задумался и понимающе кивнул: – Я понял. Тебе… действительно… лучше будет одной? – слегка нервозно спросил он. – Или ты просто не хочешь, чтобы кто-то видел, как ты плачешь? – Я не буду плакать… – тут же пообещала Сурана, – я уже давно не могу это делать. – Почему? – Не знаю, – говоря об этом, она казалась равнодушной, возможно, этот факт её действительно не заботил. – Кажется, в один момент вылила слез больше, чем было. С того раза как отрубило. Не могу, и всё. Хоть причин было предостаточно. – Может, было бы легче? Сурана грустно усмехнулась, дернув уголком губ. В ответ Фенрис неожиданно произнес: – Нелегко кого-то терять. Магесса посмотрела на него внимательно, ища хоть намек на издевку. Но вид у эльфа был, как всегда, суровый и серьезный. – Так странно, – снова грустно усмехнувшись, она покачала головой. – Что? – То, что в такой ситуации именно ты оказался здесь и даже пытаешься меня утешать. При всех обстоятельствах, мне казалось, ты последний, кто проявит ко мне сочувствие. Она надолго замолчала, меланхолично разглядывая свои колени, эльф тоже не спешил нарушать тишину. Молчание затягивалось, Урукхай, все еще сидящий возле двери, вдруг поднялся и, всё еще виновато поглядывая, подошел, улегся возле кровати и, тоскливо вздохнув, положил голову на вытянутые передние лапы. Сурана подняла глаза на Фенриса, ожидая реакции, и немного погодя спросила: – Так ты уходишь или нет? – Нет, – прозвучало уверенно, но при этом как-то простодушно. Хоть ему и было неловко, напряжённое молчание нервировало, но он видел, что с его присутствием ситуация изменилась. Эльфийка не пыталась больше утрамбовывать свое горе в себе, а просто расплескала его, но теперь будто намеренно погружалась в густую вязкую смесь тоски и горечи. Казалось, протяни руку – и вытащишь. И всё же он не знал, что предпринять. Что делать, когда маг расстроен? Но ладно маг, в данном случае это еще полбеды, а вот что делать, если девушка расстроена? Пусть и не плачет, но от того не легче. Сесть рядом и похлопать по плечу? Так она от него шарахнется, как от чумного, даже в таком состоянии. Принести вина? Но она не употребляет алкоголь. Уместным был бы горячий чай или отвар, но хозяйничать в её комнате он бы поостерегся. Вдруг эльф наткнулся взглядом на перетянутую бечёвкой стопку чистого, хорошо расправленного пергамента. Фенрис хорошо помнил, как однажды, еще в те, казалось, далекие три дня, что он провел здесь, она пришла очень измотанная, но вместо того, чтобы расслабиться и поесть, вдруг взяла из этой стопки лист и села рисовать. Закончив, магесса внезапно смяла рисунок и бросила в огонь, но после этого облегченно выдохнула и даже перестала хмуриться. Идея тут же влезла в голову и обосновалась. Растянув узел на веревке, стягивающей листы, он вытащил один из них и молча подал в руки слегка озадаченной девушке. – Я не знаю, где ты хранишь грифель. – На каминной полке, – растерянно ответила магесса, подняв на него изумленный взгляд. – Что ты хочешь, чтобы я нарисовала? – Сама решай. Эльфика опустила глаза на бумагу и, после того, как получила в руки грифель, зашуршала по пергаменту. Фенрис вернулся на стул и молча наблюдал. Его взгляд, казалось, ей совершенно не мешал. Время тянулось, свечи плавились, ветер тоскливо завывал за окном. Но молчание уже не казалось таким напряженным. Было позднее время, и эльф, даже сидя, немного задремал, когда магесса вдруг нарушила тишину: – Её звали Винн, – произнесла она так тихо, что Фенрис не сразу понял, что ему не показалось спросонья. – Она была очень сильным магом. Лекарем. Человеком. Она была моим другом и соратником. Моим покровителем, учителем, вразумителем, – эльфийка говорила спокойно и выразительно, будто не вытягивала из себя на свет свою скорбь, а рассказывала сказку на ночь. Эльф слушал очень настороженно. Магесса начала говорить, и ожидать можно было чего угодно, а он просто молчал и слушал. – Она воспитывала меня наряду с Ирвингом и Овейном, – всё так же спокойно продолжала она, не прекращая рисовать. – Прошла со мной всю мою войну, латала меня, излечивала, собирала по кусочкам. Если бы не она, я не пережила бы эту войну, не остановила бы Мор, не убила Уртимиэля, я бы вообще до него не дошла. И после… – в этот момент голос дрогнул, эльфийка сжала свободную руку в кулак, воздух помещения стал еще холоднее, по комнате пронеслось ледяное поветрие, пригнув язычки свечей. Но магесса прикрыла глаза и глубоко и медленно задышала, стараясь успокоиться, и постепенно холод в комнате отступил, Фенрису даже показалось, что стало теплее, чем тогда, когда он только вошёл. Эльфийка махнула рукой, и огонь в камине полыхнул жарче. – Я так открыто колдую при тебе, прости, – её голос прозвучал с толикой сожаления. – Знаю, что тебе это неприятно, но если сейчас этого не сделаю, ты тут совсем замерзнешь, – помолчав, она снова наклонилась над пергаментом. – Она ведь… жизнь отдала. Сама. И за что, Фенрис? У неё был сын, сын от храмовника. Его, как любого ребенка мага, забрали и вырастили в Церкви, потом отдали в Круг в Орлее, когда проявились магические способности. Винн спустя много лет нашла его, помогла бежать. С ним была женщина, которую он любил. И знаешь, что? Она была храмовником! Её смертельно ранили, и Винн решила, что должна сделать всё, чтоб они были вместе. Она спасла её ценой своей жизни. Создатель! Фенрис, я этого никогда не пойму. Я – Серый страж, я знаю, что такое жертвенность, но так… Она отдала жизнь! Добровольно! За что? За то, чтоб храмовник с магом были вместе. А я… просто этого не понимаю и никогда не смогу принять! Это всё несправедливо, неправильно! Мне очень плохо просто от осознания, что её нет, пусть бы она была далеко, но была. Теперь кажется, что я столько всего не сказала ей и не сделала. А я ведь сейчас злюсь и осуждаю, думая, что не должно было быть так, – эльфийка склонилась ниже над листом, пряча глаза. – Она ведь меня из Тени достала после победы, вынянчила, выходила, с ложки кормила, заново на ноги ставила. Я стольким ей обязана. И теперь Винн нет, а у меня в голове это просто не укладывается… Я будто отторгаю этот факт, не желая осознавать её смерть. Эльф молчал, он был несколько шокирован тем, что при нем совершенно неожиданно выплеснули ушат эмоций и горькой тоски по умершему дорогому человеку, но виду не подавал, внимательно наблюдая за тем, как эльфийка, бормоча всё это, продолжала увлеченно рисовать и будто разговаривала не с ним, а с рисунком. И тут она подняла на него глаза: столько живой печали отражалось в них наряду с десятком огоньков свечей, расставленных по всей комнате. Ей было плохо, но сейчас эльфийка не казалась напряженной и сжатой в комок, как в тот момент, когда он только вошел в комнату. Выпустив тоску, ядом разъедавшую её изнутри, она вдруг расслабилась. – Спасибо тебе, – грустно улыбнулась она, забавно склонив голову на бок. – За что? Я ведь… ничего не сделал. – Ты остался. Из всех, кто мог бы в данной ситуации сделать что-нибудь для меня, именно это и именно для тебя было самым сложным. А для меня оказалось нужным. Я это понимаю, и поэтому ценю. Мне правда лучше. Спасибо. Она встала, прошла мимо эльфа и бросила на стол рисунок, который только нарисовала. Это был портрет немолодой женщины с убранными назад волосами: лучики морщинок в уголках глаз, полуулыбка и доброта во взгляде. – Мне кажется… – вдруг неожиданно даже для себя заговорил Фенрис, глядя на портрет, – она отдала жизнь за счастье сына, а все эти маги-храмовники тут ни при чем. – Да… я понимаю это, – кивнула она, прикрыв глаза. – Но почему-то, когда проговариваешь про себя, это не успокаивает, а услышав со стороны, будто заново осознаешь, – она задумчиво смотрела на огонь в камине и, чуть помолчав, внезапно произнесла: – Хорошо, что сегодня зашел ко мне именно ты. Выслушал и сказал всего пару фраз, но, наверно, это… это так… и было нужно. Она сказала это без задней мысли, спокойно и тихо, печальным взглядом продолжая смотреть в камин, а вот Фенриса будто ведром ледяной воды окатило, мороз тут же пролез под одежду, заставляя с ног до головы покрыться гусиной кожей. Он тут же подскочил: – Думаю, на этом моя миссия завершена, – буркнул он и сделал пару шагов по направлению к двери, на что Урукхай поднял голову, но попыток остановить эльфа больше не предпринял. А тот, посмотрев на пса, хмыкнул, явно обращаясь к нему: – Ты ведь тоже так считаешь? И, не прощаясь, беспрепятственно вышел в дверь, которая, жалобно скрипнув обледеневшими петлями, медленно закрылась за ним сама. * Как успокаивает треск поленьев: просто смотришь в огонь и ни о чем не думаешь. После ухода Фенриса тяжесть в груди сменилась пустотой. Даро так и не приняла факт смерти Винн, но думать об этом было уже не больно, а как-то пусто. Будто всё равно. А ей-то казалось, что хуже письма от Первого стража уже ничего не может быть. Хотя письмо от Аноры – теперь уже повторно Тейрин, – слишком сильно пропитанное благодарностью, проехалось будто точильным камнем по открытой ране. И напоследок, как вишенка на торте – послание Ирвинга. Чтоб добить уже наверняка. Первый чародей подробно и досконально описал обстоятельства смерти Винн, и он не выказывал в письме ни малейшего сочувствия, просто ставил перед фактом. Вот так вот случилось, и всё – живи теперь с этим. Похоже, ему самому сложно было с этим смириться. «Что же ты опять хочешь от меня, Создатель?" Как это было ни странно, пустота успокаивала, растекалась по телу, отнимая желание даже шевелиться. Ветер, бушевавший за окном, пел и убаюкивал, напевали дрова в камине, и Сурана задремала, хотя думала, что сегодня заснуть не сможет вовсе. * – …ро … аро … Даро! – кто-то тряс её за плечо. – Даро, ты слышишь? – Винн. – Ты совсем с ума сошла? Тебя все обыскались! Как ты вообще тут оказалась? Это заброшенная стена замка, тут куда ни наступи – кладка сыпется. – … – Даро… – … – Посмотри на меня. Даро, не отворачивайся… Посмо… ох-хо-хо… как веки-то опухли. Наревелась, наверно, на всю жизнь вперед. Пойдём, ты вымокла до нитки. Заболеешь, если зелье не выпьешь. – Не могу... сил совсем нет… – Прекрати! Нашла время раскисать. Это совсем не в твоем духе. Столько испытаний прошла и не сломалась, а тут с мужиком дороги разошлись – и ты сразу в слезы. Да я тебя никогда такой не видела. От разбитого сердца еще никто не умирал, только от собственной глупости. – Ты же меня предупреждала… – Предупреждала. Ты не послушала. Что теперь-то об этом вспоминать? У нас тут не соревнование, кто умнее. Вставай, а то сейчас Стэна приведу. Он тебя одной рукой подхватит и так и понесет через весь двор – не очень-то воодушевляющее зрелище – зад новоявленного полководца, торчащий из подмышки кунари. – Ну и пусть… – Послушай, я была там на Собрании земель, всё могло быть хуже, если бы ты настояла, а Алистер бы психанул. Ты правильно поступила. Даро, мир не рухнул от того, что он сделал выбор. – Мой мир рухнул, но это никого не волнует. – Меня волнует, и потому я хочу забрать тебя отсюда, усадить перед камином, закутать в одеяло и напоить успокаивающим отваром. Вот. Вот так, давай, вставай. Всё наладится. Вот. Умница. Аккуратно, тут ступеньки осыпаются. Ох… * Даро вздрогнула и проснулась, воспоминание, почти с точностью отразившееся во сне, напомнило о себе еще и фантомной болью в ноге – она-таки навернулась тогда с той лестницы. Лечить сломанную ногу пришлось на месте под сильнейшим проливным дождем. Но физическая боль тогда отвлекла от душевных страданий. Когда видишь, как обломок собственной кости торчит из разорванных мышц, а боль кажется запредельной, дикой и отключающей сознание, как-то забываешь обо всём остальном. Кости срослись еще тогда, Винн была профессиональным лекарем, даже лучше, чем Андерс, но в плохую погоду перелом напоминал о себе, как и о том, что произошло. Хотя все те события, отразившиеся сегодня во сне, Сурана помнила, как в тумане, будто все то, что тогда случилось, происходило не с ней, но Винн сейчас там была такой реальной, будто только что сидела рядом и пыталась уговорить её подняться. – Я встану, Винн, обещаю, – уверенно произнесла командор и вытянула затекшие конечности, почти закаменевшие от неудобной скрюченной позы сна. Камин почти потух, в нем черно-алым тлели угли. Свечи некоторые догорели, остальные же оплыли до огарков. Лед на стенах оплавился и почти испарился от огня, согревшего комнату. «Хорошо, что магический лед тает, не оставляя воды, а то так бы еще больше сырости тут развела». Спустив ноги с кровати, она уперлась пятками в Урукхая, который тут же подобрался, сел и виновато заскулил. – Я не сержусь на тебя, – примирительно потрепала она его за ухо, – но не делай так больше. Даро прошла к камину, подбросила дров, заменила свечи на полках. Остановившись у стола, она долго смотрела на портрет, лежащий на нем. Потом накрыла ладонью, провела пальцами по нарисованному лицу. «Я должна проститься». С этой мыслью она подхватила лист и решительно бросила во вновь разгоравшийся огонь. Новенькие поленья, хоть и сухие, разгорались не быстро, поэтому язычки пламени медленно, с разных углов, начали жевать потемневший от жара пергамент. Сурана стояла, сжав челюсти и похолодевшие кулаки, наблюдая, как огонь издевается над её терпением, медленно искажая черты лица нарисованной чародейки. Когда с портретом было покончено, Даро опустилась на пол, прислонив голову к рядом стоящему стулу. – Прощай. * – Спасибо, что отпустила меня. Я горжусь тобой. – Я могу сейчас только начать возмущаться, Винн, не надо этого пафоса. – Ты права. Но я всё равно повторюсь: я горжусь тобой. – Мы ведь в Тени, я не буду этого помнить, когда проснусь. – Помнить не будешь, а ощущения останутся. – Зачем ты пришла? Мне казалось, я уже всё сказала. – Ты злишься. Это хорошо. Это разжигает пламя внутри тебя. Не гасни. – Думаешь, это просто? – Найди поддержку. Ты всегда так делала, и это срабатывало. Ты можешь больше, чем думаешь, но тебе нужен кто-то рядом. – Хватит, перестань! Мне снова жечь портреты, чтобы ты не читала мне нотации? – И так ты тоже всегда делала. У тебя ведь не осталось ни одного рисунка, ты всегда их сжигаешь. Интересный способ снять стресс. Главное, что для тебя это работает. Ты ведь с самого начала знала, что меня тоже сожжёшь. – Знала. – Это хорошо. У меня просьба. – Ладно, покойникам не отказывают. – Нарисуй еще. – Кого? Тебя? – Нет. Того, кого сможет жечь твой внутренний огонь. – Нет внутри огня, Винн, только лёд. – Ошибаешься. Ты как вулкан, Даро, твердая несокрушимая гора, покрытая сверху шапкой льда, а глубоко внутри – кипящая лава. Только никому этого не видно, потому что вулкан спокоен. – Вулкан опасен. – Рядом с ним всегда самая благодатная почва. – Он может взорваться, скалы могут пойти трещинами от любого землетрясения. – Даже если взорвется, выплеснет лаву, он станет другим, выше или ниже, он изменится, но останется... – Потухшим. – Останется вулканом. Лава из него никуда не денется, просто уйдет глубже. – Винн… – Обещай, что нарисуешь его для меня. – Ну… ладно. – Вот и умница. Прощай, Даро. Не грусти обо мне, мне не о чем жалеть. –… прощай. * С трудом оторвав голову от жесткой неудобной ножки стула, Сурана во второй раз за ночь открыла глаза. Не покидало ощущение, будто кто-то секунду назад погладил её по голове. Она даже провела рукой по волосам, прогоняя это наваждение. Тело казалось разбитым, но спать больше не хотелось. Более того, ей казалось, что нужно что-нибудь сделать. Почему-то хотелось рисовать. Повесив над огнем котелок, чтоб заварить неизменный отвар, Даро села за стол. Отодвинула книги и письма, раскатившиеся полускрученными свертками по столу, и достала пергамент. Не зная, с чего начать и что хочет нарисовать, она провела грифелем почти бездумно, очертив линию подбородка, потом еще и еще, сперва даже не подозревая, кого именно изображает. Но складывающийся образ: растрёпанные волосы, внимательный взгляд, сведенные брови, суровая линия рта – постепенно всё сложилось, и с листа на нее глянул… Фенрис. Как всегда, настороженно и хмуро. Даро и сама не ожидала, что получится так, причем так похоже. Взяв пергамент и разглядывая нарисованный портрет, она поднялась за закипевшим котелком. «Почему я его нарисовала? Я ведь, как оказалось, его совсем не знаю». Даро никогда не нравились те рисунки, что у нее получались: она умела улавливать основные черты лица, выходило похоже, но грубовато, и сжигать подобные портреты было совсем не жалко, а этот получился на удивление таким, что ей нравилось. «Может, просто настроение такое». Почти не задумываясь над тем, что делает, она не бросила лист в камин, как хотела поначалу, а перевернула портрет и оставила его на каминной полке. Тоска по Винн внезапно испарилась, оставшись на душе светлой печалью. И Сурана, заварив себе кружку того самого успокаивающего отвара, села за книгу. С утра будет много суматохи из-за предстоящей свадьбы, но спать ложиться сейчас уже не было смысла, в окна смотрел рассвет.