По ту сторону Английского пролива

* — Все будет хорошо! — тонкие пальцы брюнетки обожгло холодом стальной цепи, когда Алисия в неосознанной попытке проверить ту на прочность, дернула звенья, — все будет хорошо, не бойся!       Циммерберг никогда не представлял себя на этом месте, потому тут и сейчас единственным, что трепетало в его сознании, был животный страх. Словно в присутствии нечистой силы. Ведь в отличие от Эльги, в свое первое обращение он чувствовал всё.       Блэк, глядя на происходившее с мужчиной, едва не прокляла себя: она ничем не могла ему помочь, никак не могла облегчить его состояние. Смотреть на это было таким же мучением, как и осознание собственной беспомощности. Нимуэ оставила Алисию здесь не потому, что Алисия была сильной и могла бы в случае чего остановить зверя. А чтобы та осознала весь масштаб своего поступка.       Нельзя кусать людей. Нельзя так просто разбрасываться родовым даром. Нельзя порождать оборотней, руководствуясь сиюминутными эмоциями. Импульсивность в этом вопросе — враг. История не терпит сослагательных наклонений, но а если бы Циммерберг и без укуса смог бы дождаться, пока Нимуэ и Моргана его исцелят? Алисия Блэк знала, что не смог бы. И она сделала все, что могла.       В решетчатое окно под потолком темницы на внешней стене скользнул лучик ночного светила. Нынче были третьи сутки полнолуния. И бледный холодный свет хлынул под кожу конокрада жгучим потоком. Укушенные не могли трансформироваться в зверя полноценно. Укушенного оборотня всегда можно было отличить по уродливо антропоморфному виду. Укушенный после превращения всегда выглядел как плохо сделанная кукла — звериная голова, покрытый мехом человекообразный корпус с длинными когтистыми руками и ногами, звериный хвост. И на это Алисия обрекла мужчину, который оказался ей небезразличен. Леди Блэк и сама ощущала, как полнолуние пробирается в её жилы, но в силу собственной природы, она могла противостоять этому. В отличие от Михаэля. — Волчица, слышишь? — хриплый голос конокрада, судорожно сжимавшего пока ещё человеческими пальцами звенья цепи, обвивающей его запястья, был негромким, но для девушки прозвучал словно крик. — Не хочу, чтобы ты видела меня таким! — У тебя нет выбора, — Блэк слабо улыбнулась, гладя голову мужчины, — да и у меня тоже.       В ответ Михаэль сдавленно застонал, ещё сильнее впиваясь в цепь. И без того ставший слишком четким мир вдруг окрасился в серо-желтые тона, а факел на стене по ту сторону решетки вспыхнул непростительно ярко. Вместе с этим дикая боль протянулась от затылка по хребту конокрада, заставляя беднягу выгнуться в тщетной попытке убежать от неё. …Ломают кости чары, чтоб потом собрать в порядке их совсем ином…       Циммерберг слышал, что самую лютую боль испытывают женщины во время родов. Когда кости и плоть расходятся, а все тело пронзают схватки. И прямо сейчас его кости и мышцы тоже пришли в движение, раздаваясь в величину, изламывая тело и вынуждая его корчиться и меняться. Рубаху Алисия сняла с него ещё за несколько лучин до того, как взошла луна. А вот штаны постеснялась, оттого их ткань, не выдержав стремительного роста своего хозяина, треснула по швам.       Это было хуже, чем получить меж лопаток стрелу и медленно умирать на глазах Эльги и Алисии. Это было страшнее, чем осознать, что твоего лучшего друга убили твои же хозяева, а ты служил им верой и правдой. Блэк знала, что он не почувствует в ней добычу. — Тише! — девушка обхватила длинноухую звериную морду, покрытую короткой жесткой черной шерстью, и стараясь унять собственную дрожь, зашептала, — потерпи, прошу, пожалуйста, хуже уже не будет, слышишь? …Меняя человеческую суть, от боли не давая мне вдохнуть… Один из солдат-бивней робко заглянул сквозь решетку в камеру: — Вы в порядке? — Да, — Алисия обхватила голову зверя и прижала к своей груди, чтобы тот вдыхал её запах, — держитесь поодаль, чтобы он не учуял вас и не решил напасть!.. Запах леди Блэк был для новообращенного Циммерберга не просто запахом вожака. Он действовал на него успокаивающе. Ведь это была его леди. Бивень кивнул и ретировался.       Самое болезненное позади. Да, штаны спасти не удалось. Но ничего, на рассвете, когда покажется первый солнечный луч, она накроет конокрада его же плащом.       Черный поджарый вервольф, прижав уши, заскулил, не имея возможности выразить словами то, что так хотелось сказать. Прокричать. Михаэлю все ещё было очень страшно, несмотря на то, что боль отступила.       До рассвета было ещё далеко. *       Ей следовало бы хоть немного поспать после пережитых потрясений, но сон не шел к разбойничьей принцессе. Шли только мысли, одна ярче другой. Уснуть не получалось, перестать думать — тоже. Эви завозился у изножья кровати хозяйки, всей шкурой ощущая, что та чем-то сильно обеспокоена.       Накануне своего побега в Вестгейтс Эльга Гюнтер была твердо уверена в том, что не создана для любви, семьи, деторождения. То, ради чего жили женщины в это время — замужество, ведение домашнего хозяйства, продолжение рода, — казалось ей недостижимой, навязанной обществом целью. И вся та боль, пережитая в такой ещё совсем не далекой юности, вынуждала рыжую певичку бежать без оглядки в попытке отгородить, обезопасить себя впредь. И четыре года жизни в Вестгейтсе она провела наедине с собой — в попытке понять, чего хочет она сама, в попытке исцелиться, и не обращая никакого внимания на то, что говорят люди. А потом в её дверь постучал Белка под руку с израненным Плачущим Монахом, и жизнь перевернулась с ног на голову.       В детстве Гюнтер мечтала, что у неё будет добрый муж и славные дети, большой дом с красивым садом, что она станет ладной хозяйкой, уважаемой леди. В реальной жизни добрый муж оказался убийцей фэйри, славные дети родятся во время войны, а большой дом с красивым садом остался в Драйшткригере. Готова ли она стать матерью? Физически — да, давно. Душевно же — над этим она беспрестанно размышляла уже несколько дней.       Дитя должно родиться в безопасности и стабильности. И с первым, и со вторым сейчас были проблемы. Где она хочет растить ребенка? Тут, в Камелоте, среди Пепельных, или же вернуться в Драйшткригер и радовать родителей внуком? Готова ли она посвящать себя всю ребенку? А если Ланселот не готов? Сейчас ведь такое страшное время, он и без того несет за неё ответственность, а теперь ещё и дитя. Рыжая рывком приподнялась, подгребая подушку за спину и угнездилась в постели полулёжа, поглаживая низ живота.       Кем будет это дитя? Какой силой оно будет обладать, и будет ли? Чьей крови в нем будет больше? Как его или её примет мир? Удастся ли Эльге и Монаху стать достойными родителями, при том, что оба они не имели полноценного опыта должной отцовской любви? Ланселот должен вернуться к рассвету, а пока у рыжей целая ночь, чтобы сформулировать в голове все новости и то, как рассккжет она их своему мужчине. С этой мыслью девушка сползла с подушки, собираясь улечься обратно, как слух полукровки уловил знакомые мягкие шаги по коридору. Эви вскочил и подбежал к двери. Та распахнулась. На пороге темнел до боли родной силуэт. — Моя Леди скучала? Гюнтер, вскочив без раздумий, босиком побежала навстречу, повисая на шее Пепельного. Слёзы сами полились непрошеным ручьем: — Пламя моё! Ты цел! Ты вернулся! — радостные восклицания сошли на судорожный шепот, пока Ланселот покрывал поцелуями лицо и руки полукровки. — Мне столько нужно тебе рассказать! — Тише, тише, милая, — воитель чуть отстранился, отстегивая плащ и снимая пояс с ножнами, — давай присядем, и ты все расскажешь, хорошо? — Плачущий посторонился, выпуская волкодава в коридор и затворил дверь. Они остались вдвоем в полумраке покоев, освещаемых огнем в камине. Рыжая почувствовала озноб, вызванный волнением, и снова поспешила спрятаться в объятиях Плачущего Монаха: — Аббат Уиклоу здесь, в замке, в темнице… — Эльга решила начать с наименее волнительной новости, насколько это возможно. Голос Пепельного моментально стал ледяным: — Что? — мужчина хотел было сесть на край постели, но новость заставила его оторопело застыть на месте. — Каким образом? — Мы с Михаэлем и Алисией отправились в Чилтон, на рынок, — сбивчивый голос бардессы задрожал, — там была засада, аббат и несколько Братьев Троицы нас преследовали, они… — рыжая набрала воздуха и выпалила на одном дыхании, — они подстрелили Михаэля, Алисия укусила его, чтобы он не умер, и он сейчас тоже в темнице, а я, в общем, обратилась и напала на аббата, и тоже его укусила, и он тоже в темнице, и… — Эльга, — Ланселот обхватил её лицо ладонями, вынуждая умолкнуть, и задал вопрос тихо-тихо, — ты обратилась?       Его леди обратилась? Стала зверем, хотя чародеи из драйшткригерской Цитадели изначально твердо были уверены, что она, полукровка, обращаться не способна? И насколько неуправляем может быть этот зверь? И не причинило ли это страданий его любимой? Гюнтер сначала опустила глаза, потом вновь вскинула взгляд на мужчину, чувствуя нечто похожее на страх — как он сейчас воспримет все это? — Да, Пламя моё. Я обратилась. Я хотела защитить своих, и сделала это, как могла. Я полностью осознавала, что делаю, и я не жалею об этом. Ланселот все-таки сел, глядя в пустоту и пытаясь осознать только что услышанное. — Ты не пострадала? Тебе было больно? — воитель привлек девушку к себе, заглядывая той в глаза так проникновенно, словно пытаясь прочесть её мысли, — Господь, наверное, ты так испугалась!.. — Плачущий снова обнял полукровку, целуя ту в макушку, — Циммерберг жив, верно? — Да, с ним Алисия, он сегодня… — Гюнтер помрачнела, — тоже обратится. И аббат. — Вы с Алисией добыли ценного пленника, — и Монах про себя добавил, «К которому я уж точно наведаюсь в ближайшие часы.» Но правильнее было прежде проведать конокрада. — Это не всё, — Эльга сглотнула, — я обратилась не просто на одной лишь силе собственного гнева. — девушка снова сглотнула, волнуясь так, как никогда в жизни. — Пламя моё, я ношу нашего ребенка.       Раньше у Плачущего Монаха уже бывали приступы нервной мимикрии — когда во время сильных эмоциональных потрясений кожа Пепельного визуально приобретала цвет и текстуру тех предметов, к коим он прикасался, это случалось крайне редко и было присуще всем Пепельным, но сейчас был именно такой момент. Ланселот одной рукой обнимал любимую за стан, скрытый белой ночной сорочкой, и в ту секунду, как он осознал услышанное, кожа Плачущего Монаха на мгновение вспыхнула белизной. Она носит их ребенка. Его ребенка! Его наследие, его плоть и кровь, его образ, его дитя! Ещё никогда в одночасье Плачущий Монах не испытывал такого спектра эмоций, и не держал в голове столько разных мыслей одновременно. Ребёнок! Господи, это же такая ответственность, такой дар для него, такое испытание и такое сокровище! Его ребенок. Ожидать ответ мужчины Эльге довелось всего пару лучин, но эти секунды показались девушке вечностью. — О, милая!.. — Пепельный соскользнул с края постели, опускаясь перед бардессой на колени. — Я ведь не ослышался? — тон Плачущего прозвучал трепетно, словно Ланселот боялся спугнуть Гюнтер, — Бог… благословил нас? — Бог благословил нас! — Эльга позволила Монаху целовать её руки, плечи и колени, с огромным восторгом чувствуя и облегчение, и утешение, — ты станешь отцом, Ланселот. Мы станем родителями. Я сама до конца ещё не могу осознать… — Пусть Циммерберг не обессудит, — зашептал Монах в скрытое рыжими прядями ухо певички, — но ближайшие часы я хочу провести со своей Леди! — ему едва удалось подавить дрожь в голосе. Ему теперь слишком масштабные вещи необходимо утрясти в собственной голове. Эльга носит их дитя. И здесь и сейчас больше ничто в мире не имеет для него большего значения. *       «Соловей» мирно покачивался на волнах у причала, в тот момент, когда рядом, почти вплотную, медленно пристал корабль с болезненно красноречивым знаменем. Ночной ветер трепал алый стяг, на котором был изображен черный крест, заключенный в такого же цвета круг. Следом причалило ещё такое же судно. И ещё. И ещё, окружая корабль раубриттера. Из команды «Соловья» на борту было лишь несколько человек, остальные отправились после прибытия вместе с Берлихингеном в Гластонбери. Сам Чилтон уже давно погрузился в сон, за исключением патрульных солдат. Именно эти воины собирались было проверить новоприбывших гостей под церковными знамёнами, и именно они в этот момент узрели, как сразу с нескольких суден в «Соловья» полетели зажженные стрелы. Воды реки Паррет очень скоро заблестели, отражая языки разгоревшегося пламени, пожиравшего корабль. — Что нам делать?! — один из патрульных заломил руки, — это ведь корабль Гёца Берлихингена, что они творят?! — Это Красные паладины, — упавшим голосом отозвался другой воин, — Красные паладины уже здесь. — Они пойдут на Гластонбери? Нас тронуть не должны! — Нас тронуть не должны, — тон патрульного прозвучал не очень уверенно, — Но то, что каждый угол обыщут, так это точно. Тем временем, на причал принялись один за одним сходить церковные воители в алых рясах. — Предупредим Камелот? — первый патрульный поежился, чувствуя себя максимально неуютно при виде разворачивающегося зрелища: пылающий корабль, кричащие и сгорающие заживо на нем люди, и наводняющие порт паладины. — Мы не вмешиваемся в дела фэйри, — в голосе второго по-прежнему сквозило сомнение, — но пожалуй ворона стоит отправить королеве Нимуэ. Со стороны пустой городской площади к новоприбывшим уже направлялся сильно поредевший отряд Братьев Троицы. Сестра Айрис сошла на пристань вместе с отцом Филиппом, и к ней-то и приблизились Братья. — Сестра, — голос из-под золотой маски прозвучал глухо, — с великой скорбью должны сообщить, что аббат Уиклоу и несколько наших людей пали жертвами нападения фэйри тут, в Чилтоне. Айрис и Гольц переглянулись. Девочка промолвила: — Вы видели, как погиб аббат? — Рыжая сука превратилась в чудовище и разорвала ему горло, — уточнять, какая именно рыжая сука это сделала, не понадобилось. Айрис перекрестилась: — Да упокоится душа его с миром. Его и наших славных воинов. Отец Филипп, — она оглянулась на Гольца, — необходимо обыскать Чилтон. Немедля. Брат, — она вновь обратилась к говорившему с ней гвардейцу, — как скоро прибудет всё войско Троицы? Золотоликий помолчал, раздумывая, а затем отозвался: — Два дня пути, и мы готовы атаковать. Айрис приподняла края рясы, чтобы не наступить на них, и зашагала вперед: — Необходимо как можно скорее разбить лагерь на опушке. *       Железнорукий собирался уже загасить масляный светильник и улечься спать, как вдруг в витражное окно раздался характерный стук. Такой звук мог издать только постучавший клювом в стекло пернатый гонец с письмом. Гёц торопливо распахнул окно, ворон перепрыгнул раму подоконника и захлопал крыльями, в попытке сохранить равновесие. — Спокойно, парень, — Берлихинген поймал птицу, нащупал на когтистой лапе туго связанный клочок бумаги и потянул за нить. Небольшой свиток покатился на стылую ладонь протеза. На нём болталась безымянная восковая печать. — Что за новости? Ну-ка, — разбойник сломал печать, развернул письмо да так и сел. Автор письма был из его, Берлихингена, людей, живущих в Драйшткригере. Письмо было лаконичным. «Ойген мертв, убит паладином. Грядут перемены.». Гёц уронил свиток и не стал поднимать. Ворон глухо каркнул и вылетел в открытое окно.       Ойген Гюнтер мертв. Его лучший друг. Тот, кто всю сознательную жизнь был ему словно брат. Тот, с кем Гёц бок о бок прошел много славных сражений, с кем он пережил и взлеты, и падения, и штиль. Могучий старый бирюк-оборотень — пал от рук церковника? Да как так-то? Здоровую руку, в которой Берлихинген только что держал письмо, теперь жгло огнем. И тут же Гёцу подумалось: а Эльга знает? Как ему сказать ей об этом? Если Ланселот до сих пор не объявился с этой новостью, значит Эльга Гюнтер ещё не оповещена. Почему братья и мать ей не пишут? Что теперь будет? Раубриттер с кряхтеньем подобрал свиток и бросил в огонь светильника. В голове поднялся неприятный звон. Он узнал новость, которую его сознание отчаянно противилось осознавать. Как эта зараза проникла внутрь стен Драйшткригера? Кто из мальчишек займет место отца? Они же ещё так молоды, они не готовы!.. Гёц смахнул маленькую, но такую горькую слезу по побратиму и подошел к окну, чувствуя, что ему мало воздуха. — Как так, старик? Как ты мог?.. — раубриттер всегда думал, что им двоим суждено погибнуть в бою, в очередной честной схватке с каким-либо врагом. А бирюка убили, судя по письму, предательски исподтишка. Как можно смириться с этим? Как можно жить с этим знанием?.. Берлихинген стиснул здоровую руку на рукояти меча в кулак. Красные паладины ответят за смерть его лучшего друга. До сих пор Гёц участвовал в этой войне ради будущей выгоды. Теперь же война стала для него личной. *       Нимуэ оказалась первой, кто пришел в тронный зал, и теперь ожидала остальных. До рассвета ещё далеко, но долго ждать она не могла. Ланселот должен был отчитаться о результатах аудиенции, и королева послала за ним, не в силах терпеть неизвестность. К этому времени Эльга уже уснула, и Плачущий тихонько вышел из их покоев, устремляясь в тронный зал замка.       Огонь в ближайшем камине — том самом, с оплавленным краем, — мерно потрескивал, выплясывая свой извечный раскаленный танец. Большинство обитателей Камелота спали и видели не первый сон, в чем обязана была отказать себе королева. Мерлин и Артур спустились парой минут позже, с небольшим интервалом. — Надеюсь, все это было не в пустую, — друид встал у одного из высоких окон, задумчиво вглядываясь в игру света от пламени на нежных оттенков витражных стеклах, — иначе Плачущий и Берлихинген просто потратили несколько дней нашего времени. — Я верю в них, — Артур постарался подбодрить любимую, высказав противоположное предположение, — надеюсь, их путешествие не просто прошло плодотворно, но даже превзойдет все наши ожидания. — Ваше Величество, — знакомый негромкий мужской голос прозвучал со стороны дверей неожиданно, фэйрийка вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. — Рассказывай. Плачущий Монах прошагал на центр зала, останавливаясь напротив трона и бесстрастно глядя на Ведьму волчьей крови: — Барбаросса согласен объявить существование ордена Красных паладинов незаконным, а преследование фэйри — преступлением на уровне всей империи. Он пожалует титул вам обоим, сделает Вас, Ваше Величество, и Артура полноправными хозяевами Камелота и Гластонбери. Мы станем полноценной частью империи. — И будем платить налоги, как остальные феодалы? — Артур оглянулся на Нимуэ, отмечая, как её мрачное выражение лица мало-помалу покидает её. Королева тут же отозвалась: — Я верно понимаю, мы дадим бой тем, кто уже пришел сюда, и нам ничего не будет за их убийство? — Мы не убиваем, мы защищаемся, — Монах кивнул, — верно, и вслед за ними другие уже не придут. — Так чего Барбаросса хочет взамен? — подал голос Мерлин, все так же не глядя на Плачущего. Тот метнул в сторону друида презрительный взгляд, но оставлять вопрос без ответа не стал: — Мы станем его верными подданными, которых он защитит, и у которых будет достаточно сил защищать себя самостоятельно. — Защитит? Утер Пендрагон уже дозащищался, — Нимуэ фыркнула, но Мерлин её перебил. — Чего ещё пожелал император? — Я пообещал ему венец Пепельных. — Ланселот молвил это так спокойно, что остальные трое ушам не поверили, — А ещё пообещал клинок, аналогичный Зубу дьявола. Мерлин покачал головой, поворачиваясь лицом к присутствующим: — Я отказываюсь принимать в этом участие. — Ты мне и не нужен, друид, — холодно отрезал Ланселот, — где и как я достану меч, это уже моя забота! Нимуэ скрестила руки на груди: — Ты вернул корону Пепельного народа домой лишь затем, чтобы обменять её на узаконивание нашего существования? — Ваше Величество, — Плачущий Монах едва заметно усмехнулся, — император Фредерик Гогенштауфен понятия не имеет, как выглядит венец Пепельных. А если нет, то я собираюсь достать корону там же, где и посуленный меч. Все трое переглянулись и Артур присвистнул: — Собираешься обмануть императора? — Я учился у лучших, — съязвил Монах, неприкрыто намекая на плутовство самого короля фэйри. — Но Барбаросса не пришлет своих солдат нам на помощь, — пронзительно подытожила королева. — Даже если бы он согласился на это, на сладкое императорский отряд бы не успел, — подчеркнул Пепельный, — в приоритете с этого мгновения — нанести как можно более существенный урон живой силе Красных паладинов и Братьев Троицы. Так, чтобы Гольц остался ни с чем. А пополнить ряды он уже не сможет. Мерлин нервно улыбнулся в усы. Веры в Плачущем Монахе и вправду было не занимать. * — Не сопротивляйтесь, святой отец.       Аббат едва нашел в себе силы открыть глаза на голос, обращенный к нему. На койке напротив сидела темнокожая девушка в черном одеянии, похожем на рясу, но это точно не было рясой. Уиклоу оскалился, последним незамутненным клочком рассудка отмечая, что испытываемая им сейчас боль сопоставима с теми страданиями, которые он пережил, получив ожоги от огня фэйри, тогда, почти бесконечность назад, в таверне «Земляной дракон». — Кто ты? — Меня зовут Моргана, и я здесь для того, чтобы присмотреть за вами, святой отец. — Тёмная фэйри уложила ногу на ногу, не выказывая перед новообращенным абсолютно никакого страха — теперь вы один из нас. Не сопротивляйтесь этому. Аббат зашипел, но тут же звук сквозь стиснутые зубы сорвался на крик. Тело пленника судорожно выгнулось, от чего цепи натянулись до предела, и кости вместе с плотью пришли в движение.       В соседней камере Циммерберг в этот же момент издавал похожие звуки. Только в отличие от конокрада, аббат пребывал в куда более ледяном ужасе. «Теперь вы один из нас»       Пальцы на спазмически вытянутых руках скрючились, ногтевые пластины прорезались черными когтями. Аббат никогда не думал о том, что он, на самом деле, фанатичное чудовище. Но сейчас он в прямом смысле воплощался чудовищем.       Моргана наблюдала, не мигая. Ранее она никогда не видела, как это происходит. Изорванная окровавленная рубаха и забрызганные кровью штаны, будучи не в состоянии сдерживать рост своего хозяина, расползлись клочьями, выпуская наружу стремительно обрастающее мехом тело.       Чародейка догадывалась, кем может обернуться аббат, и её догадки подтвердились. Человекообразный пес конвульсивно заметался, сдерживаемый витками тяжелых цепей, глухой надсадный вой заполнил собой подземелье. Теперь Уиклоу себя уже не осознавал, обратившись в создание, движимое лишь одними инстинктами. Ни мыслей, ни угрызений совести. В каком-то смысле для обращенных трансформация становилась временным перерождением. Но это не отменяло осознания всего происходящего после, когда звериная ипостась уйдет в тень. Теперь он окончательно и бесповоротно один из них. От этого проклятия противоядий не существует. Ты либо учишься жить со своими новыми способностями, либо добровольно уходишь из жизни. Такая роскошь, как второй вариант, Уиклоу доступна не была, и Моргана это прекрасно знала.       А вот воспоминания аббата оставались вполне себе при нем. Чародейка поднялась, приблизилась к зверю. Тот, сверкнув клыками, дернулся навстречу, и Тёмная отправила его в сон одним точным жестом. — Посмотрим, святой отец, что у вас в голове, — Моргана, как ранее Мерлин, приложила кончики пальцев всей пятерни к виску пса. Заходить слишком далеко не нужно было. Просто узнать разговоры. Количество солдат. Качество вооружения. Нимуэ и Артур не добились бы от оборотня информации пытками.       Свежие воспоминания аббата рекой потекли в раскрытое сознание Морганы. Штаб. Ряды шатров. Маленький мальчик по имени Виктор и сестра Айрис. Золотые маски. Филипп Гольц, алые рясы, снова ряды шатров. Испуганные лица горожан. Гневная речь сира Агравейна Тинтагеля.       Моргана стряхнула с себя морок, разгоняя собственные чары.       Их враг действительно силен настолько, насколько они опасались. *