По ту сторону Английского пролива

* — Уж здесь-то получше, чем в темнице, правда? — голос Эльги Гюнтер вывел конокрада из болезненного тумана. Циммерберг открыл глаза и обнаружил себя мирно угнездившимся в собственных покоях среди подушек и нескольких теплых одеял, в окружении Плачущего Монаха, леди Эльги и конечно Алисии Блэк. Последняя сидела в изголовье, первые двое — в ногах новообращенного. — Как себя чувствуешь, носатый? — голос Ланселота прозвучал с нотками самого искреннего беспокойства: с недавних пор вопрос оборотничества в его ближайшем мире встал особенно остро. Михаэль криво усмехнулся, тут же поморщившись: — Такое ощущение, что мне переломали все кости, а затем срастили заново, и так несколько раз подряд.        Трое присутствующих переглянулись и Алисия отозвалась, гладя конокрада по голове и лицу, словно бы в очередной попытке успокоить: — На самом деле приблизительно так оно и было. — Есть хочу… — Циммерберг виновато поглядел снизу вверх на друзей. — Простите, что так вышло… — На всё воля Бога, — отрезал Плачущий, — важно чтобы ты восстановился как можно скорее. Ты нужен мне, так что собирайся в кучу и оживай. Нам ещё предстоит убивать. — Спасибо за поддержку, крестанутый, — конокрад снова слабо усмехнулся, переводя взгляд на Эльгу, — ты как? — Я… — рыжая взволнованно вздохнула, посмотрела на Пепельного, и получив от того ответный кивок, молвила за них обоих, — у нас есть новость. — полукровка опустила ладони на живот, и этот красноречивый жест нельзя было не понять.       Алисия не смогла сдержать улыбку: — Примите наши поздравления! — брюнетка скользнула к рыжей, обнимая ту и следом похлопывая по плечу Пепельного, — дитя — это благословение! — Да вы двое даете! — Циммерберг с кряхтеньем приподнялся на локтях, неуклюже пожимая Монаху руку, — как исхитрились так скоро? — Для этого много хитрости не надо, — Гюнтер фыркнула, все же довольно усмехаясь, — знаете только вы и Нимуэ. Думаю, больше никому, пока что, говорить не стоит. — А Берлихингену? — Ланселот пытливо поглядел на девушку. Та пожала плечами: — Я не видела его с самого рассвета. Скоро король и королева соберут всех в трапезном зале, а дяди всё нет. Но мы скажем ему, как только будет удобный момент.       Циммерберг погладил рыжую по руке, откидываясь обратно на подушки: — Надо же, дитя Плачущего Монаха и Эльги Гюнтер, я уверен, это не просто благословение, это знак, что мы готовы встретиться лицом к лицу со своей судьбой и своим будущим, и это будущее обещает быть на порядок ярче того, где мы сейчас.       Алисия наклонилась к лицу конокрада, тронув губами его лоб, а затем выдохнула: — Странно слышать от тебя столь философские вещи. — Я изменился, — мурлыкнул Циммерберг, бессильно проваливаясь в дрему. Монах встал, ласково отнимая руку из ладони Эльги: — Пусть ещё поспит, я по пути подгоню горничную, чтобы ему принесли еды. — А ты сам куда, Пламя моё? — Гюнтер чуть встревоженно вскинула брови. — Хочу проведать нашего пленника.       По голосу мужчины рыжая поняла, что больше вопросов лучше не задавать. Плачущему Монаху было важно лицом к лицу встретиться с тем, кто не единожды едва ли не стал причиной его гибели.       Каблуки сапогов Пепельного дробно застучали по каменным ступеням мрачной винтовой лестницы, когда воитель устремился по ней из донжона, направляясь в подземелье. «Это он? Тот знаменитый Плачущий Монах?»       Их знакомство началось с этого вопроса, и ровно в тот самый момент аббат заподозрил, что с Ланселотом что-то не так. Ровно в тот самый момент, поглядев на аббата из-за плеча отца Кардена, Монах понял, что так или иначе Уиклоу от него не отстанет до тех пор, пока один из них не умрет или они не окажутся каким-то чудом на одной стороне монеты, брошенной рукой войны в бездонный колодец судеб.       Четверо солдат-бивней отдали воителю ключи от засова и без слов покинули пространство у решетки пленника, переместившись по коридору дальше, оставляя Ланселота наедине с его уже успевшим стать заклятым врагом. — Это ты? — голос аббата прозвучал сипло и бесстрастно, — пришел меня убить? Плачущий Монах отпер засов, вошел в камеру и запер замок обратно: — Нет. — Та ведьма, бывшая монахиня, уже все вытащила из моей головы. — Уиклоу, все так же скованный тяжелыми цепями и укрытый собственным плащом, едва ли смог перевернуться со спины на бок. Ланселот опустился на койку напротив, выпуская из ладони пылающую зеленым огнем сферу, та повисла чуть выше лица своего создателя, давая достаточно света в темнице, чтобы оба мужчины хорошо видели друг друга. — Тебя обучили скверне, окунули во грех с головой, — аббат покривил искусанные губы. — Нет, святой отец, — Плачущий сложил руки на коленях, — это, всего лишь, проявление моей природы. Наличие которой ты так проницательно учуял ещё тогда, в лагере Кардена. — Видел бы тебя твой отец! Он… — аббату не удалось договорить, Монах его перебил. — Мой отец погиб от рук Красных паладинов, как и моя мать, когда орден явился в мою деревню. Мой отец видит меня с небес, и я уверен, что своими деяниями не разочаровываю его. — Ты сгоришь в аду, ты и все, кто посмел восстать против Великой Католической Церкви! — аббат закашлялся, тут же в исступлении скалясь. — Теперь ты один из нас, аббат, — Ланселот, несмотря на дикое внутреннее желание вырвать горло собеседнику, выглядел абсолютно спокойным, — и либо ты себя убьешь, либо примешь верную сторону войны. — Я уже сполна наслушался этого от ведьмы, что вскрыла мой мозг, — аббат усмехнулся, — расскажи что-то новое, Плачущий Монах. — Я бы велел тебе принести голову сестры Айрис, или отца Филиппа Гольца, но ты не тот, кто будет выполнять приказы фэйри, я прав? — Ланселот держался все так же спокойно. — Если ты пожелаешь искупить свои злодеяния перед моим народом, и у тебя появятся идеи, как именно ты можешь это сделать, то я готов в будущем тебя выслушать, святой отец. Ведьма Волчьей крови не выпустит тебя отсюда, вероятнее всего захочет казнить, но я живой пример тому, что мы милостивы. — Милость фэйри — последнее, в чем я нуждаюсь. — Уиклоу вновь заулыбался. — Не боишься меня, Плачущий Монах? Не боишься, что прямо сейчас я нападу? Пусть не загрызу, но искусаю тебя? Ты, конечно, за это меня убьешь, но я обращу тебя. И что тогда с тобой будет? — аббат фыркнул. — Или раз ты трахаешь обратившую меня рыжую суку, то у тебя иммунитет? — Полагаю, ты не подступишься ко мне ближе, чем на расстояние лезвия моего меча. — Ланселот встал, сфера огня фэйри чуть качнулась и растворилась в моментально сгустившемся полумраке камеры. — Теперь ты фэйри. Теперь мы братья, хочешь ты того, или нет, святой отец. Если ты выберешь искупление, вернешься в Ватикан живым и продолжишь служить Господу не как воинствующий священнослужитель, а как простой аббат из окружения Папы Авеля, то станешь символом примирения Восстания и Церкви. Таким же, как и я. Всякое дыхание да хвалит Господа.       Аббат угрюмо промолчал в ответ.       Ланселот внезапно ощутил дежа вю. Бесконечность назад он так же призывал к раскаянию Гавейна. И так же молча, как сейчас камеру Уиклоу, покинул тогда шатер брата Солта, оставляя Зеленого Рыцаря умирать. *       Тронный зал, освещенный утренним солнцем, выглядел особенно уютно. Впрочем, присутствующие не были в состоянии прочувствовать атмосферу сполна. Пара вооруженных разведчиков переминались с ноги на ногу перед королевой. Нимуэ нервно поджала губы: — Ну? — Они уже в Чилтоне. — Они сожгли корабль сира Берлихингена. Артур выругался. Нимуэ нахмурилась: — Вооружаем всех. Сегодня. Необходимо раздать доспехи. Пусть все, кто сейчас населяют Гластонбери, перевезут свои пожитки в Камелот, и те, кто не может держать оружие, пусть спрячутся за стенами замка. Все линии обороны, начиная от Броселиандского леса, должны быть в полной воинской готовности. — Я проконтролирую это от и до, — Артур поднялся с трона и нервно заходил туда-сюда вдоль зала, — благодаря Моргане мы знаем, сколько у них живой силы, сколько осадных машин и сколько катапульт, но когда ожидать вторжение? — В любой момент, — отрезала фэйрийка и кивнула разведчикам, — возвращайтесь к работе. Как только наступление двинется в сторону Гластонбери, тут же дайте знать.       Воители синхронно поклонились, и затем, тихо переговариваясь, зашагали вон из зала. — Разрушить катапульту, используя силу Небесного народа, силу природы, прорастив мощные корни и ветви к механизму и раздавив его ими, только звучит красиво и легко. Пусть этим займемся мы втроем, с отцом и с Морганой, — Нимуэ сцепила пальцы в замок под подбородком, следя взглядом за мечущимся Артуром, — Я нашлю на них дым и огонь, я заставлю их убивать друг друга, как уже делала это прежде, но мои силы не бесконечны. И пылающие камни все равно будут сыпаться на нас с небес. — Поэтому задача тех нескольких отрядов фэйри, которые первыми выйдут на оборонительные позиции — уничтожить наступательные машины Гольца. В идеале — ещё на подступах к Броселианде. Самое главное — не допустить врага ближе, чем расстояние выстрела катапульты. — Артур, наконец-то, остановился. — Чем больше я про это думаю, тем больше во мне уверенности, что мы не готовы и я завела всех в ловушку… — голос Нимуэ упал, — Мне страшно, я стараюсь гнать от себя это чувство, но как же мне страшно, Артур! Мужчина приблизился к девушке, опустился перед ней на колени и заглянул той в глаза: — Я знаю, милая. Бояться — это нормально. Нормально бояться войны, неизвестности, человеческих потерь. Мы спрячем в замке женщин, детей и стариков, а сами дадим бой врагу и раз и навсегда закроем эту страницу в истории фэйри. — Если только этот замок не станет нашей могилой, Артур. — Нимуэ позволила некоронованному королю поцеловать её, а потом продолжила. — Но у меня припасен план на случай полного провала. — Не хочешь поделиться со мной? — Артур поглядел на любимую снизу вверх, все так же стоя на коленях перед королевой фэйри. Та покачала головой: — Он тебе не понравится. Он никому не понравится. Он не нравится мне в том числе, он меня пугает, и я очень надеюсь, что до этого не дойдет, но ты просто знай, что я готова идти до конца, и готова пожертвовать всем во имя своего народа. — Даже мной? — вопрос Артура прозвучал слишком непринужденно для этой ситуации. — Нет. Тебя это не коснется. — Нимуэ чуть отстранилась, — и дело вовсе не в том, что ты человек. Я люблю тебя и сделаю все, чтобы по мере своих сил тебя защитить. — Нимуэ, — Артур поднялся, — прости, если сейчас это не к месту. Но перед лицом неминуемой войны я хочу услышать твой ответ. Ты согласна стать моей супругой, моей леди, моей навсегда перед миром, перед богами, перед императором? Фэйрийка улыбнулась, с мгновение помолчав, а затем отозвалась: — Ты прав, это было действительно не к месту. Но да, я согласна.       Свидетелями прозвучавших здесь и сейчас слов стали только осенние солнечные лучи. *       Распахнув дверь отведенных ей с Ланселотом покоев, полукровка от неожиданности чуть не уронила свертки с картами окрестностей Чилтона, предназначавшиеся Плачущему Монаху. По ту сторону двери Гёц Берлихинген стоял бледный, как стена, с воспаленными глазами. Старый разбойник был искренним в выражении своих эмоций, и эти мгновения не были исключением. — Дядя Гёц?.. — Эльга отшатнулась, когда раубриттер здоровой рукой протянул ей маленький свиток с оттиском перстня Ладислауса Гюнтера на болтающемся кругляшке застывшего сургуча, перехватывающего нить. Письмо на рассвете принес ещё один ворон. — Крепись, милая. — уже только по одному тону старого рыцаря-разбойника Гюнтер должна была осознать масштабы новости. Сургуч хрустнул пополам в пальцах певички и осыпался темным крошевом на ковер. Эльга дрожащими руками развернула письмо и прочитала то, что так боялась прочитать.       Свитки с картами девушка все-таки уронила. Уронила, чтобы тут же осесть на пол рядом с ними. Мысли в единый момент превратились в вибрирующий гул в голове. Её отца больше нет в живых.       У неё больше нет отца. «…Убит Красным паладином» — строк, выведенных рукой родного брата, было всего несколько, но оглушила каждая из них, «…Похоронили в семейном склепе» — Эльге в какую-то секунду почудилось, что её погрузили под воду.       Её отца больше нет. Ойген Гюнтер, могучий бирюк, хозяин Драйшткригера, мертв. Ланселот подоспел несколькими мгновениями спустя, и увидев из глубины коридора неладное, вбежал в покои, тут же устремляясь к девушке: — Эльга! — мужчина задрал голову, обращаясь к раубриттеру, — что произошло?! — Читай, — Гёц кивнул на письмо в руках полукровки. Эльга, сидя на месте и уставившись, не мигая, в одну точку, позволила мужу взять из её рук свиток, и Ланселот пробежал по нему глазами. — Не могли бы вы оставить нас, сир Берлихинген? — Монах сглотнул ком в горле. — Пожалуйста. Гёц кивнул и тихо вышел, затворив дверь. Он понимал. Всё понимал. — Милая, посмотри на меня, — Ланселот тронул певичку з руку. Та перевела взгляд на мужчину и едва слышно прошептала: — Они убили моего отца, Пламя моё… — И за это каждого из них я превращу в пепел. — Плачущий Монах обнял бардессу, чувствуя, как бешено стучит её сердце и как надсадно та дышит. Эльга зарылась лицом в ткань плаща Пепельного, ткнувшись мужчине в плечо, и снова зашептала: — Я очень хочу расплакаться, но не могу… Я… Я плохая дочь? — Нет, милая, вовсе нет, — Монах обнял рыжую ещё крепче, словно пытаясь самостоятельно унять дрожь в её теле, — это шок. Слёзы придут, но немножко позже. — Я ещё никогда не жила без него… — певичка судорожно вдохнула и отстранилась, глядя все так же расфокусировано, — у меня… В голове не укладывается… Монах не нашел, что ответить. Он подобное горе пережил слишком давно, чтобы помнить и оценивать свою на него реакцию. Но в отличие от Эльги, тогда его некому было поддержать и утешить. — Пламя моё, что теперь будет?.. — рыжая наконец осознанно задержала взгляд на любимом, — Нам… нужно в Драйшткригер, нам нужно к маме, к братьям, я должна попрощаться, я должна…. — Милая, мы обязательно отправимся попрощаться с Ойгеном, мы воздадим твоему отцу посмертные почести, но мы не сможем это сделать, пока не очистим нашу землю от нечисти, из-за которой он и погиб. — Ланселот заключил в ладони лицо бардессы, все так же сидя на полу рядом с ней и глядя в её испуганные глаза. — Его уже похоронили, и твоя семья знает, что сейчас покидать Гластонбери для тебя очень опасно. Но Драйшткригер нас дождется. Ты слышишь? Эльга опустила глаза и ощутила прилив тошноты. Разом с этим мир завертелся — полукровка едва не потеряла сознание. — Не уходи, — пока Плачущий осторожно укладывал её на постель, Гюнтер снова оказалась на грани провала в шоковое состояние, — пожалуйста, никуда не уходи, Пламя моё! — Я рядом. — Ланселот в который раз мысленно проклял и паладинов, и Уиклоу, и Айрис, и Папу Авеля, — Я рядом, моя Леди, и как только тебе захочется выговориться, или выплакаться, или кричать, или… Я рядом. Эльга свернулась клубком на боку, подтягивая колени к подбородку и ощущая руки мужчины на своих руках. В голове все ещё гудело. Рано или поздно Ланселоту придется выйти, когда призовут король с королевой, через пять, десять, сорок минут… И тогда она останется наедине с этой новостью. Сгусток жизни в её чреве теперь стал напоминанием о том, что извечен круговорот жизни на страницах этого мира. Одна жизнь пришла, другую забрал Бог. Она все ещё не могла осознать произошедшее.       Слез по-прежнему не было. * — Значит, этот лес вырос за одну ночь? — сестра Айрис осадила лошадь и обернулась на сопровождающего её жителя Чилтона. Тот закивал, нервно посматривая на движущуюся позади лавину выходящей из города армии церковников: — Этот, ей-Богу, сестра, с вечера ложились спать — не было его, на рассвете поднялись на городскую стену, глядь, а он до горизонта, зеленый, буйный. — Как называлась эта долина? — Айрис поправила рукоять меча на широком поясе. Лес и вправду простирался до самого горизонта, скрывая Гластонбери от глаз непрошеных гостей. — Броселианда, сестра. — Стало быть, Броселиандский лес, верно? — Айрис повысила голос и прикрикнула в сторону отряда разведчиков, — Обновите надписи на картах! — Верно, — чилтонец поежился, — я вам все ещё нужен тут? — Пожалуй, пока ещё да, — монахиня махнула рукой, — сама разыщу тебя, когда понадобятся ответы, — и пришпорила коня, догоняя отца Филиппа, — отче, разобьем лагерь не доходя до опушки? — Только найдем воду, — Гольц чуть осадил скакуна, позволяя девочке поравняться с ним, — будем идти столько, сколько сможем, до сумерек, так же посмотрим на этот лес поближе. Его, конечно, можно обойти, но мы потеряем много времени. — Хотите двигаться сквозь него? — Айрис ухмыльнулась, — отче, в аббатстве Ивуар я видела, что Ведьма Волчьей крови сделала с паладином. Нашпиговала ветвями его тело, искалечила, затем заставила захлебнуться собственной кровью. Когда Ведьма взяла Грэммор, погибло много братьев, задушенные и разорванные ожившими древесными ветвями, направляемыми Ведьмой. Нельзя идти через лес, тем более этот, колдовской. — Мы можем его сжечь. Так же, как Железный Лес. — Полагаю, все-таки, лучше его обойти. В мире демонов достаточно чар, которые активируются огнем. Отец Филипп смерил девочку чуть насмешливым взглядом и пустил коня галопом вперед. Айрис же осталась позади, и взгляд её был затуманен воспоминанием. Тем самым, в котором небо было застлано черным дымом, поднимающимся от пылающего аббатства Ивуар. Тем самым, пронизанным криками заживо сгорающих монахинь. Тем самым воспоминанием, в котором она, сестра Айрис, покрыла себя ярко-алым плащом погибшего от рук Ведьмы паладина, и пошла в этот мир мстить и сеять свет Великой Католической Церкви. Как звали ту девчонку, от которой так несло грехом, и в которую так безобразно была влюблена сестра Игрейн? Селия? Селия горит в пекле, и Игрейн, вернее сказать Моргана, тоже скоро разделит судьбу своей подружки. Айрис осталось совсем немножко до того момента, как она возьмет разом всех фэйри с Ведьмой Волчьей Крови во главе. Она отомстит за каждого погибшего паладина. Отомстит за отца Кардена. Отомстит за гибель аббата Уиклоу, какую бы сильную антипатию он в ней ни пробуждал. Теперь святое войско сложно было не заметить, но уже поздно было скрываться. Да и незачем. Пусть разведка фэйри донесет своей королеве-ведьме, что праведный гнев Церкви скоро их всех настигнет. И что она, Айрис, уже рядом и готова забрать свое. * Пим и Красное Копье с помощниками в лице нескольких бивней и нескольких викингов разместились в дверях одного из замковых складов, и к ним выстроилась очередь: настал час воинам разбирать свои доспехи. Пепельные всё это время перековывали рала не только на мечи. Фэйри не была характерна привычка носить боевые доспехи, но сейчас это было актуально, как никогда. Гёц в свое время так же привез достаточно боевой защитной амуниции, но лучше больше, чем меньше. Во дворе Камелота поднялся несусветный гам. Конокрад знал, что его доспехи, равно как и те, что предназначались Монаху, уже выложены на круглом столе в берлоге Артура — как и доспехи самого Артура, — но поглядеть на то, как фэйри примеряют латы, Циммербергу было любопытно. — Как она? — брюнет, опираясь на копье, оглянулся на подошедшего Ланселота. Монах вздохнул: — Уснула. С ней Алисия. Конокрад молча кивнул. — Тебе сказал Берлихинген? Конокрад вновь кивнул, а затем отозвался: — Я застал рассвет Драйшткригера. Когда меня объявили в розыск на землях Гардарики и гнали с собаками сквозь европейскую зиму на запад, мы с моим лучшим другом пересекли материк на уведенных мной лошадях, и Гюнтеры приютили нас на своем краю света. Не пустили наших преследователей на порог. Обогрели, накормили, дали новый дом. А потом, конечно… — Михаэль махнул рукой, — потом произошло все то, что произошло, но я сейчас вот, к чему. Ойген Гюнтер построил разбойничье королевство, и кто-то должен возглавить его после смерти фрайгерра. В качестве наследника старейшины будут рассматривать кандидатуры каждого из волчат-Гюнтеров, но я-то слишком хорошо знаю каждого из них. Не достоен ни один. Плачущий Монах скользнул взглядом по хвосту очереди, и чуть отстраненно отозвался, наблюдая, как Пим помогает одному из Змей затянуть шнуровку брони на боках: — Я чувствую огромную вину за то, что не могу прямо сейчас увезти Эльгу в Драйшткригер, проститься с отцом и быть с семьей в трудный час скорби. Чувствую себя виноватым так же и в том, что Ойген погиб. Ведь это я привел Восстание в Драйшткригер. По моим пятам пришли Красные паладины. Я не смог уберечь семью своей Леди от опасности. — Твоя вина лишь в том, крестанутый, что ты выбрал не себя, а свое искупление, — конокрад ухмыльнулся, — не искал бы Пепельных, отправил бы Белку через пролив с эвакуирующимися фэйри, жил бы себе с Эльгой припеваючи за высокими стенами, и все. Ну, пришел бы за тобой аббат Уиклоу, пытался бы через Иоганна Гюнтера до тебя достучаться, на том бы и закончилось. Твоя вина только в том, что у тебя есть совесть, честь и живое сердце. Ойген Гюнтер сам должен был позаботиться о своей безопасности. Младшие Гюнтеры должны были больше думать о политике и порядке, чем о бабах и охоте. Ланселот покосился на собеседника: — Когда ты говоришь такие умные проникновенные вещи, ты меня пугаешь. Кто ты, и что сделал с Циммербергом? Конокрад фыркнул и умолк, перенеся вес тела с одной ноги на другую. Плачущий Монах прошагал вперед, к дверям склада, и принялся помогать Пим. Фэйрийка вскинула огромные глазища на воителя, попутно вытаскивая из груды брони наплечники и передавая их следующему в очереди фэйри: — Как Эльга? — Она пока ещё не осознала произошедшее, — глухо отозвался Пепельный, показывая одному из фавнов, какой стороной следует прилаживать набедренный доспех, — переживаю о том, что в моменты осознания, когда боль от утраты отца обрушится на неё, я не смогу быть рядом потому, что буду на поле боя. — Каждый из нас все равно проживает горе в одиночестве, — Пим закусила губу, отгоняя непрошеные воспоминания о том, как Доф испустил последнее дыхание у неё на руках там, в подземелье Грэммора, — она будет знать в этот момент, что ты истребляешь тех, по чьей вине погиб её отец. А затем, возвратившись, утешишь её так, как можешь. — Может ты и права. — Плачущий Монах умолк, замкнувшись в собственных мыслях и продолжая работать плечом к плечу с Пим и Красным Копьем. Да, он утешит свою Леди, как может, поддержит настолько, насколько сможет подобрать слова и поступки. А ещё — действительно обратит в пепел тех, кто сотворил это со старым бирюком. Ланселот понимал, что самих убийц уже нет в живых. Но все они — сторонники одной идеи, ягоды одного поля. Ядовитые, горькие ягоды, которые необходимо выжечь, истребить. На секунду Плачущему Монаху стало не по себе. Он поймал себя на том, что рассуждает о Красных паладинах так же, как когда-то рассуждал о фэйри. * Алисия на минутку заскочила в свою маленькую комнату на крыле придворной прислуги — просто захватить гребень для волос — как увидела, что на подоконнике приоткрытого для проветривания окна сидит ворон. С замиранием сердца Блэк приблизилась к птице, та позволила ссадить себя и осмотреть. К когтистой иссиня-черной чешуйчатой лапе было примотано свернутое в трубочку письмо. Девушка развернула его, и спустя мгновение её лицо озарила улыбка. «Ты славно послужила Великой Католической Церкви. Приходи в лагерь, забирай сына».       Её мальчик возвратится к ней!.. Алисия, подобрав юбку, выбежала вон, устремляясь обратно в покои Эльги. Циммерберг уже успел приковылять туда, и волчица налетела на него, задыхаясь от скорого бега и от шквала эмоций: — Айрис вернет мне Виктора! Михаэль приложил палец к губам, кивнув на спящую Эльгу, и осторожно спросил: — Она сама так сказала? — Да! — брюнетка протянула письмо конокраду. Тот внимательно прочел одинокую строку, а затем безапелляционно заявил: — Это ловушка. Алисия в недоумении уставилась на мужчину: — Что? Предлагаешь мне не идти за сыном?! — Предлагаю не идти за сыном открыто, — Михаэль скрестил руки на груди, барабаня пальцами по предплечьям, — Поверь моему воровскому чутью. Думаю, Айрис захочет допросить тебя в последний раз. И тогда вас обоих казнят там же, в лагере паладинов. Мимолетная сильная радость на несколько мгновений отняла у Алисии способность рассуждать трезво. — И как мне быть? — Я украду твоего сына из лагеря, — Циммерберг произнес это со всей уверенностью и силой, на какую был способен, но сам при этом подумал: «Только ещё понятия не имею, как!..» Озвучивать это он, конечно, не стал. — Ты прав, — упавшим голосом молвила брюнетка, поправляя подушку забывшейся тревожным тяжелым сном певичке, — однажды я уже по неосторожности попала ей в руки, и в итоге мой сын оказался в плену этой фанатичной сумасшедшей суки… Но Михаэль, как ты это сделаешь? Ведь для этого нужно будет буквально пробраться в сердце лагеря и увести моего мальчика из гнезда врага! Циммерберг несколько мгновений молчал, прикидывая так и эдак, а затем отозвался: — Скажи, волчица, твой мелкий уже умеет обращаться? — Он… — Блэк запнулась, — нет, ещё ни разу. Как правило первые трансформации происходят после сильных эмоциональных потрясений, когда есть угроза жизни. — Интересно, то есть, Виктор наличие Айрис и паладинов не посчитал угрозой жизни? — беззлобно проворчал конокрад. — А есть ли какие-либо эликсиры, способные спровоцировать трансформацию? — Есть, но Михаэль, — Алисия вздохнула, — превратившись однажды с помощью колдовского вещества, оборотень впредь не сможет превращаться без эликсира. — Да что ж у вас все так сложно? — конокрад поглядел на заворочавшуюся Эльгу и понизил голос. — Ладно. Я что-нибудь придумаю. Уж он постарается. И чем скорее, тем лучше. Правда, он рискует спровоцировать ускоренное наступление паладинов. Но что если подгадать одно под другое? Айрис не станет убивать Виктора, покуда не получит и его мать тоже. А живой сын — лучшая приманка для матери. Что ж, решено. Как только начнется наступление, и Айрис будет занята столкновением, он, Циммерберг, улизнет из-под взора плачущих глаз Ланселота и пойдет и украдет мелкого. В конце концов, кто сказал, что украсть ребенка — сложнее, чем украсть лошадь? *