По ту сторону Английского пролива

* — Я поведу тяжелую конницу, — Артур склонился над развернутой картой, ставя фигурку шахматного короля на то место, где был отмечен Гластонбери, — паладины не возьмут деревню. И к Камелоту не приблизятся. Задача моего полка — стать тем кулаком, который нанесет сокрушительный удар по Братьям Троицы. — Чем больше гвардейцев снимут лучники, тем проще нам будет, — мрачно отозвался Ланселот, бросив быстрый взгляд на Эльгу, которая, угнездившись в кресле, уставилась в пустоту, и казалось, не слышала, о чем говорят мужчины, замкнувшись в собственных мыслях. — Фавны готовы, Лунокрылые тоже, — Нимуэ, позволившая превратить их с Артуром покои в штаб, обошла стол и поставила фигурки пешек в нескольких местах на глади нарисованной долины. — Пепельные тоже, — ферзь в руках Плачущего Монаха прочно встал на свое место там, где изначально должны были атаковать Пепельные. — А ты, — Нимуэ пристально посмотрела на Пепельного, — ты готов? Ланселот выпрямился, сперва взглянув на королеву, а потом переведя глаза обратно на карту. — Да. — Он знал, что Красные Паладины никогда не вступали в полномасштабный наступательный бой на открытой местности против других полноценный тяжелых армий. Знал, что разведка Филиппа Гольца, конечно, доложила своему вожаку о поездках Берлихингена, о том, что у фэйри есть оружие и есть, кому воевать. А ещё знал, что Гольц и Айрис свято верят в свою победу, и отступать им особо некуда — как только паладины двинутся на Гластонбери, за их спинами будет только Чилтон, берега реки Паррет и их собственные корабли.       Один из этих кораблей пойдет в руки Берлихингену, в уплату за сожженного «Соловья». — Какова вероятность, что они подожгут Броселианду? — Артур потер подбородок, вопросительно взглянув сперва на королеву, затем на Монаха. — Пятьдесят на пятьдесят, либо да, либо нет, — Нимуэ нервно заходила вдоль стола с картой, — они потеряют время, пока лес будет гореть, и сквозь него напрямик они не пойдут точно. Мы в любом случае сможем использовать лес, как одну из линий обороны. Но для того, чтобы атаковал лес, необходимо чтобы они подошли к деревьям достаточно близко. — Нимуэ, — голос Эльги прозвучал неожиданно, все трое обернулись на певичку, — ведь можно будет сделать в какой-то момент так, как ты сделала тогда, давно, у горящей мельницы? Призвать дым и огонь?       Нимуэ метнула взгляд на Ланселота. — Конечно, я рассказывал ей об этом, — отозвался Плачущий, пожав плечами. — В какой-то момент, вероятно, да, — королева скрестила руки на груди, — но это колдовство отняло у меня много сил, должна признаться. Хотя и было эффективным.       Ланселот никак не прокомментировал последние слова фэйрийки. Да, то колдовство оказалось слишком эффективным. И стоит понимать, что попав под такие чары, фэйри тоже могут начать убивать друг друга. — Отец вынудит их метаться по всему видимому пространству, они с Морганой заставят землю поглотить наших врагов, но опять-таки, — королева села на быльце кресла, в котором с ногами угнездилась рыжая, — чтобы волшба действовала, друиду и Темной необходимо видеть своих врагов, атаковав вслепую, есть риск задеть своих. Но обстрела я боюсь больше, чем рукопашного столкновения. Думаю, мне есть смысл отправиться навстречу, к лесу или аббатству, и… — И там погибнуть? — Артур покачал головой. — Кто из Небесного народа владеет чарами?       Присутствующие, включая Эльгу, переглянулись. — Из выживших моей деревни — никто, — Нимуэ нахмурилась, — из приезжих — попрошу Пим срочно узнать. — Мы сможем отдельно возвести ещё одну линию обороны вокруг Камелота? — Артур поглядел в этот раз на Ланселота, и тот прекрасно понял, что имеет в виду некоронованный король. — Сможем, но за ней необходимо будет следить, — выражение лица Плачущего, как обычно, было бесстрастным, но во взгляде блеснул огонек азарта предстоящего сражения, — мы не впустим их в Гластонбери. *       Вооруженный бивень раздраженно фыркнул, когда в очередной раз пленник, сидевший привалившись спиной к решетке темницы, промурлыкал надоедливый куплет детской песенки. — Ты можешь заткнуться?!       Полумрак темницы подсластило ехидным смешком: — А ты заставь, рогатый, — Уиклоу, казалось, не глядел на стражника, но ему и не надо было. Новообретенные способности, пусть и проклятые, обострили все чувства до предела.       Бивень, рыкнув, сунулся к аббату, выхватывая кривой меч и оказываясь вплотную у решетки: — И заставлю! Ты… — гневную реплику стража оборвало бульканье крови в его горле: пленник рывком вскочил и за долю мгновения сомкнул хватку на кадыке солдата. Звериная сила позволила Уиклоу сломать охраннику глотку, одновременно с этим шваркнув Бивня головой о толстую решетку. — Не заставишь, — аббат, громыхая цепью, с шипением протянул руку к поясу поверженного солдата и закогтил связку ключей. Теперь осталось подобрать нужный.       Замок на цепях ломаться не желал, но кое-как новообращенному оборотню удалось отомкнуть его, согнув один из ключей. От самой камеры ключ оказалось отыскать ещё проще — он был визуально знаком пленнику, слишком уж часто на его глазах ним отпирали двери темницы.       Избавившись от цепи, Уиклоу затащил Бивня в камеру, торопливо надел легкий доспех убитого солдата и скользнул в полумрак каменного коридора. Впереди были ещё стражники, но теперь оборотень был на свободе.       Уиклоу повезло, что нынче все были озабочены наступлением Красных Паладинов. *       Подземелье было не просто старым, а древним — под ногами то и дело попадалась кладка, видевшая, скорее всего, наступление римлян на эти земли. В какой-то момент Циммербегу подумалось, а ну как тут где-то наколдовано какое-нибудь запретительное заклятие, и он сейчас выйдет не в своем времени и не в своем мире?.. Уж больно располагала к таким мыслям обстановка: похрустывающие под сапогами кости людей и животных, тянущиеся до земли завесы паутины, странные изображения на стенах и потолке. Тут попадались и руны, и солярные знаки, и совсем уж примитивно нанесенные рисунки, изображающие охоту людей на животных. Нет, тоннель выкопали не римляне. Михаэль убедился в этом, оказавшись на поверхности и выйдя из узкой каменной пещеры. Римляне его пытались облагородить, превратив в замковое подземелье, но кажется им помешали изменившиеся времена. Когда Тинтагели тут поселились? Кто были их предшественники? Камелот — который замок по счету тут?.. Про подземелье Михаэлю рассказала Пим, вход которого начинался в стороне от стен Гластонбери. Но оно было непроверенным, скорее всего опасным для перехода, фэйрийка не исключала угрозу обвала в случае массового перехода по нему. Но для одинокого путника оно подошло отлично. Теперь следовало осмотреться и сориентироваться.       И лагерь Красных Паладинов, и Броселиандский лес теперь находились поодаль. Лагерь было слышно. На горизонте виднелся Чилтон. Циммерберг, поправив плащ, уже собирался было продолжить опасную вылазку, как вдруг сквозняк из подземелья донес знакомый запах.       По следу конокрада кто-то шел. Михаэль, вытащив меч, скользнул за выступ и затаился.       На краю пещеры показался аббат, руки которого были в крови.       И конокрад атаковал первым. — Ты!.. — Уиклоу успел отразить несколько атак, но Циммербергом двигала злость. — Теперь я спину не подставлю! — Михаэль сквозь пелену ярости ощутил, как зубы становятся клыками, и новообращенные сцепились. — Кого ты убил? — голос конокрада сорвался на хрип, брюнет был легким, а аббат был в доспехе того самого Бивня, но Михаль все же оттеснил оппонента к скале и свалил того с ног. — Всего лишь обладателя этой шкуры! — аббат сплюнул и рывком попытался встать, но конокрад закогтил бывшего священнослужителя за шиворот, коленом прижав его спину. — Возвращать королеве я тебя не буду, — у Циммерберга сложилось два и два, — но кое-кому я, все же, тебя верну! — Они убьют нас обоих, — губы Уиклоу разьехались в безумной улыбке, и тут же аббат получил длинный обрывок плаща конокрада в зубы. — Но ты будешь первым! — Михаэль туго завязал импровизированный кляп своего пленника позади его головы и заставил аббата подняться на ноги, — пошел! — кончик меча кольнул Уиклоу в затылок. *       Две тени на стене, завешенной медвежьей шкурой, слились в одну. Мягкость кровати сейчас не радовала влюбленных. — Я сосредоточусь на том, что происходит здесь и сейчас, — полукровка устало положила рыжую голову на плечо Пепельного. Ланселот погладил девушку по волосам, обнял, привлекая лицом к себе: — Ты увидишь все, как на ладони, из тех окон, что выходят в сторону аббатства.       Эльга вздохнула. Её сознание было перегружено в эти дни. Беременность. Свадьба. Обращение. Смерть отца. Грядущая битва. Оба понимали, что у них сейчас есть те несколько минут, чтобы провести их вместе, а потом Плачущий Монах возьмет меч, наденет доспехи и пойдет защищать свою семью и свой народ. С минуты на минуту. Разведчики могут прибыть в любой момент. — Вернись ко мне, Пламя мое, ты слышишь? — Гюнтер судорожно вздохнула, ощущая ком в горле, — когда все закончится, не смей оставить нас одних!.. — Я вернусь, моя Леди. Ты ведь и сама это знаешь, — Ланселот пощурился, угодив лицом под луч осеннего солнца, — и быть может все сейчас забыли, но сегодня канун Самайна.       Эльга закусила губу, чуть отстраняясь. — Колесу года все равно, какие происходят сражения. — певичка заглянула в глаза мужчине. — Это будет славный сбор урожая. — Наши предки будут следовать с нами. — Ланселот невесомо поцеловал руку певичке, — они не оставят дитя Пепельного народа без его отца. А ещё, — Монах предпринял ещё одну попытку подбодрить разбойничью принцессу, — все-таки я, пожалуй, неплохо держу меч в руках!       Эльга нашла в себе силы слабо улыбнуться.       За окном прозвучал удар колокола.       Плачущий Монах встал.       Доспех лежал тут же, на застеленной одеялами постели. Прежде Ланселот никогда не носил броню, и заковываться в латы на манер всадника тяжелой рыцарской конницы ему не приходилось, да и не хотелось.       Эта броня вышла из-под молотов Пепельных, здесь, в Гластонбери. И Плачущий Монах доверял мастерам своего народа.       Эльга тоже поднялась. Один из наплечников оттянул женские руки тяжестью металла. — Уверена? Быть может, я сам? — Нет, — рыжая приладила наплечник на плечо вытянутой руки мужчины, — это… важно для меня.       Это действительно было важно для неё. Помогая своему мужчине облачаться в доспех, Эльга Гюнтер словно своими руками обволакивала воителя незримой защитой из чистой энергии любви, тепла и света. Кожаная шнуровка легко подавалась её пальцам, фиксируясь на совесть. Нагрудник и спинная часть были связаны между собой ремнями. Ланселот нырнул в основную часть доспеха, позволяя девушке затягивать ремни на одном боку, и сам затянул на втором.       Пепельные мастера изготовили и набедренную, и наколенную часть. Плачущий Монах сделал несколько шагов вдоль покоев, примеряясь к весу. Вес брони был достаточно заметен, но приемлем. Пояс с ножнами угнездился поверх набедренной пластины. Эльга подала Монаху плащ с пушистым волчьим воротником: — Тебе к лицу, мое Пламя. Ланселот покосился на фламандское чуть темноватое зеркало в противоположном углу. Привычный к рясе, к своему плащу с капюшоном, таким он себя ещё никогда не видел. И скоро металл этих доспехов обагрится кровью тех, кого когда-то он, Монах, называл братьями.       Оставалось надеть лишь шлем с решетчатым забралом. * — Я была уверена, что вы оба мертвы, — сестра Айрис, стоя по ту сторону ручья, неподалеку от которого разбили лагерь паладины, окинула взглядом непрошеных гостей. Несколько лучин назад в её шатер пришел патрульный, передав, что у них гости.       И посмотреть было, на что. — Тебе солгали, — Циммерберг оскалился, — отдай мне мальчишку живым, и я верну твоего аббата! — конокрад пнул лежащего со связанными руками Уиклоу. Для новообращенного такие путы были практически пустым местом, и по силе аббат с Михаэлем после обращения стали примерно равны, но у конокрада была боевая сноровка. Не зря он учился у Монаха. Оттого Уиклоу, сцепив зубы, пока попыток сопротивляться не предпринимал — да и меч у молодого разбойника слишком уж остро кололся. — Какого мальчишку? — Айрис изобразила искреннее удивление. Циммерберг сморщил нос, приподнимая верхнюю губу так по-звериному, что это оказалось более, чем красноречивым уточнением. — Ах, ты о сынке той чернявой шлюхи? — монашка улыбнулась. — Что же она сама не пришла, а прислала тебя? Снова Циммерберг промолчал в ответ, впрочем, тут же саданув рукоятью меча в бок пленника. Уиклоу зарычал сквозь ткань во рту. Сестра Айрис кивнула патрульному: — Приведи мальчишку, — и пока солдат припустил в лагерь, продолжила странное подобие переговоров, — ты же понимаешь, что в любой момент в тебя могут полететь стрелы? — Значит и в аббата тоже полетят, — огрызнулся Циммерберг, — я бы сказал «я не пощажу его, ты меня знаешь», но ты меня не знаешь, но все равно, будь уверена: я его не пощажу. — Ты сам-то понял, что сейчас сказал? — Айрис улыбнулась садисткой колкой улыбкой ещё шире, но она тут же исчезла с её лица, когда Михаэль наступил на горло аббата, вынуждая того извернуться в попытке убежать от сапога конокрада, — не смей!       Со стороны лагеря показался гвардеец, ведущий Виктора за шиворот. — Полюбуйся, — Айрис обратилась к маленькому пленнику, — твоя мама испугалась сама прийти за тобой.       Виктор на несколько мгновений задержал на Михаэле взгляд, а затем, принюхавшись, вывернулся из рук гвардейца, и вброд, через пруд, побежал к тому, кто тоже пах оборотнем.       Тому, кто был обращен его матерью и нес запах одной с ним стаи.       Циммерберг схватил шестилетку на руки, отправив меч в ножны, и не разбирая дороги, скрылся в высокой траве, лишь закачались колосья. Вслед беглецам тут же засвистели стрелы. Михаэль на бегу ощутил, как одна вонзилась в бедро, ещё одна — в бок, обжигая болью, но теперь эти жала не были вольны убить конокрада. Раны моментально наполнились ноющим жжением — плоть пыталась медленно, но верно восстановиться, обволакивая инородные предметы, но так же требуя их удаления. — Сестра, пошлем за ними погоню? — гвардеец схватился за небольшой серебряный горн на поясе. Айрис отрицательно покачала головой, подбирая полы рясы и шагая в воду: — Нет. Мы успеем их убить. Всех их, — она склонилась над аббатом, высвобождая его рот от ткани, не позволяющей говорить, — и позовите сюда лекаря!       Ни Циммерберг, ни Виктор этого уже не слышали.       Конокрад влетел в узкий проход пещеры, опуская мальчика на ноги: — А теперь бежим быстро, как ветер! — Ты правда приведешь меня к маме? — мальчик крепко держал разбойника за руку. — Иначе никак, — Циммерберг усмехнулся, но тут же чуткое нутро новообращенного ощутило дрожь в стенах подземелья. Путь впереди был ещё длинен. И теперь он уж точно не был безопасен. — Быстро, ну! — оба оборотня, большой и маленький, устремились вперед сквозь мрак к едва различимому впереди клочку света за изгибами древнего длинного коридора.       Стены дрогнули не просто так. То ли голоса у этих двоих были слишком громкие, то ли в лагере Красные паладины и Братья Троицы топали сапогами слишком гулко, то ли Самхаин решил помочь двум попавшим в беду фэйри. В глотке тесной пещеры каменистая порода раздалась широкими трещинами и осела, захлопнув выход из подземелья тоннами камня и земли.       Под грохот обвала Циммерберг и Виктор припустили вперед ещё скорее.       Теперь Айрис точно не станет их преследовать. * Родной замок за эти считанные дни стал до боли мрачным. Как и весь Драйшткригер. Несмотря на сухую ясную осень. Несмотря на канун Дня всех святых.       Леди Элайна уже успела забыть, как выглядело её лицо, когда она не плачет. Теперь это было её привычное состояние. Временами казалось, что она слышит под сводами коридоров шаги Ойгена, принесенные замковым эхом. Лунокрылая чародейка Шана заботливо поила леди успокоительными отварами, но душевная боль никуда не девалась.       Элайна вошла в пустой тронный зал замка, прошагав к трону погибшего мужа, как во сне, и замерев перед ним.       Кто теперь его займет?       Что теперь будет?       Как ей теперь жить? — Матушка? Элайна оглянулась.       Гюнтеры-младшие не заставили себя ждать, когда их мать отправила сенешаля разыскать и привести волчат. Разговор предстоял тяжелый. — Вы должны решить между собой, — голос овдовевшей леди Драйшткригера прозвучал непривычно холодно, — и принимать это решение только вам, кого из вас троих должен будет одобрить Совет старейшин и кто примет титул фрайгерра Драйшткригера. — Матушка, мы… — начал было старший Ладислаус, но Элайна жестом остановила речь сына. — Я знаю. Я прекрасно всё знаю. Я знаю, чем живут мои дети. Но либо вы выберете сами, либо выбор за сам сделает Совет по своему усмотрению. Двое из вас продолжат жить так, как всегда хотели. Один из вас займет этот трон и смирится со своей участью, научится быть фрайгерром и приумножит благосостояние Драйшткригера. И либо вы сами разграничите эти роли, либо пеняйте на себя. Боюсь, милые мои, — голос вдовы стал мягче, — кому-то придется в срочном порядке учиться жить по-взрослому.       Братья-Гюнтеры переглянулись. — Матушка, — Ладислаус снова подал голос, — но ведь Эльга… — Эльга не может занять это место, и вы это прекрасно знаете. — отрезала леди Элайна. Повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь треском горящих свечей.       В истории Драйшткригера ещё не было случаев, когда во главе общины становился бы не фрайгерр, а фрайфрау. Братья это знали, конечно. Но прямого запрета нигде прописано не было. Загвоздка была лишь в том, что общество в лице Совета старейшин приемлемым посчитает лишь наследника-мужчину.       Никто из волчат не думал, что взрослеть придется быстро. Никто из волчат не предполагал, что кому-то из них придется распрощаться с делом своей жизни. Решить, кому именно из них — значит взвалить на одного весь груз власти, и избавить от ответственности остальных. — Я знаю, что Ладислаус успешен в своих торговых походах с северянами, — Элайна вздохнула, поднялась по невысоким ступеням к своему трону и села на бархатную подушку на нем, с болью глядя на пустой трон мужа рядом, — знаю, что Ксандр хочет обучаться юридическому и философскому делу во Флоренции, знаю, что Михаэль показывает отличные результаты, как лекарь, и что его хвалят наставники из Лазарета. Но вы нужны своей родине. Вы нужны своему племени. И как бы я ни хотела что-то в этом изменить, я не могу. Кому-то из вас придется осесть, стать семьянином, вожаком, защитником. Иначе враги не оставят тут камня на камне.       Братья вновь переглянулись.       Значит ли это, что между ними будет клин?       Или же лучше бросить жребий? — Матушка, сколько времени дает нам Совет на раздумие? — спросил Ксандр. — До конца этой седмицы, милые мои, — Элайна всхлипнула, будучи не в силах более сдерживаться, — девять дней, как не будет Ойгена…       Волчата поспешили подбежать к матери, с трех сторон заключая и её, и друг друга в объятия. Слов сейчас подобрать не мог никто из них. * — Простите, святой отец, — юноша, стоя перед отцом Филиппом, поник, глядя на реакцию воинствующего священнослужителя на папское письмо, — хотел бы я принести хорошие вести!..       Отец Филипп Гольц слыл человеком хладнокровным, сдержанным, серьёзным и целеустремленным. Он вызвался возглавить орден Красных паладинов, чтобы добиться от Папы Римского официального признания ордена, чтобы организация получила свои территории — а не только аббатства святого Христофора — и чтобы черный крест, заключенный в круг, на ярко-красном знамени, так же вводил в трепет нечестивых, как Братья Троицы. По боевым навыкам паладинам было, что наверстывать, но благосклонность Папы привела бы в орден благородный контингент, быть в рядах Красных паладинов стало бы престижным в среде Католической Церкви.       Но теперь все рушилось.       Совет императора Барбароссы признал орден Красных паладинов преступным. А война была уже начата, и сворачивать знамена было уже слишком поздно.       Новости из Ватикана прибыли вместе с юным гонцом-письмоносцем, запакованные в кожаный тубус и закрепленные печатью Папы.       Но война уже была начата. И он, Филипп Гольц, известный хладнокровием и сдержанностью, не сдержался.       И благословение Айрис ему не было нужно. — Мы выступаем сейчас. — Гольц разорвал позолоченный по торцам свиток: даже в таких вещах Папа Авель не мог отказать себе в роскоши. — Сейчас!       Рев горна — одного, второго, третьего, — разнесся над лагерем. Паладины в этот раз были легки на подъем, ведь так же, как и фэйри, ожидали начала собственного наступления. Здесь, в лагере, на кровавый лик войны наносились последние штрихи перед боем — мастера метательного оружия среди паладинов были всегда. И они собрали ровно то количество катапульт, которое в голове аббата Уиклоу увидела Моргана на допросе в первую ночь его обращения. Осталось лишь запрячь орудия лошадьми и доставить к стенам Гластонбери.       Горны, зовущие в битву, застали сестру Айрис вместе с аббатом. После осмотра лекарем, Уиклоу теперь не знал, куда себя деть, ведь понимал, что в любой момент может чем-то выдать себя.       Либо же Айрис догадается сама. — На вас был фэйрийский доспех, — Айрис скрестила руки на груди, — почему вы, отче, были в их одежде? — Убил стражника, охранявшего меня, снял с него, — хрипло отозвался мужчина, потирая затылок, на котором лезвие меча конокрада все же оставило царапины, пусть и быстро затягивающиеся. — Святой отец — голос Айрис зазвучал очень проникновенно, — скажите правду. Как вы выжили? — она обошла полукругом койку с сидевшим там аббатом, — они ведь не могли не оставить на вас ни царапины. Как они вас допрашивали? — Они не успели, — отрезал аббат, — фэйри слишком заняты войной. Ведьма волчьей крови могла обезглавить меня, но ей было не до этого.       Девочка задумчиво покачала головой, отходя к противоположной стене шатра: — Раз так… Вы не против, если я проверю кое-что?       Аббат не успел ответить. Кинжал на поясе сестры Айрис был выхвачен ею молниеносно, и так же молниеносно пущен в лицо Уиклоу, но обретенные рефлексы оборотня позволили аббату схватить оружие прямо за лезвие, не проронив ни писка, когда кулак мужчины сомкнулся на металле, и по желобку лезвия побежала кровь. — Вы теперь один из них, отче? — Айрис отшатнулась, словно готовясь бежать, и медленно вытащила меч.       Уиклоу отшвырнул кинжал, покрытый его кровью. Порезанную ладонь щипало, но это было терпимо. — Что они сделали с вами, отче? — голос девочки перешел на шепот, но для слуха аббата он прозвучал, как крик.       Уиклоу не ответил ей.       Он достаточно наслушался увещеваний Плачущего Монаха. Он достаточно насмотрелся на фэйри. И он положил в жертву Католической Церкви всю свою сознательную жизнь. И прямо сейчас Церковь объявила аббата своим врагом.       Если отпустить Айрис, она всем расскажет, его казнят и он попадет в ад. Если убить Айрис, её найдут, его казнят и он попадет в ад. Если укусить Айрис, она обратится, и тогда можно сделать с ней то, что Циммерберг проделал с ним, Уиклоу. И тогда, прежде, чем попасть в ад, можно немного поторговаться. Гольц уже объявил начало атаки. Гольц зол, и в запале он не заметит отсутствие сестры Айрис — решит, что та там, где ей положено быть, в отряде Стражей Троицы.       Аббат Уиклоу оскалился и сделал рывок вперед — прямо на выставленный острием навстречу меч девчонки. * Алисия Блэк не смогла сдержать слез радости, когда стоя в воротах деревни, увидела вдалеке две фигуры — высокую и маленькую. Девушка, подобрав юбки, сорвалась стремглав навстречу, ощущая, как бьющий в лицо ветер слизывает холодным потоком соленые слезы с её щек.       Циммерберг чуть посторонился, позволяя матери и сыну воссоединиться. Алисия упала на колени рядом с мальчиком, заключая того в объятия. — Виктор, солнышко мое! — она тут же заглянула сыну в глаза, а потом принялась бегло его оглядывать, — ты цел? Тебе не причинили вреда? — Мама! — пацан был в первую очередь ребенком, ребенком который пережил неподъемное для детской психики испытание, и который наконец ощутил себя в безопасности. — Мама, я в порядке, я просто… Мне было так страшно!..       Блэк снова прижала сына к сердцу, стоя на коленях и глядя снизу вверх на конокрада: — Михаэль, я не знаю, как я могу отблагодарить тебя!.. — Перестань, — Циммерберг присел рядом, — на моем месте так бы поступил кто угодно. — И тут же мысленно добавил «Конечно, кто угодно взял бы в заложники католического аббата». Положа руку на сердце, Михаэль был уверен, что ему просто придется украсть мелкого. И он был готов дать бой страже и тем, кто попадется по дороге. Шансы выжить у него были, конечно, под вопросом, но судьба так лучезарно ему улыбнулась, когда там, в уже заваленном подземелье ему в спину заслышались шаги аббата Уиклоу. — Я должен признаться кое-в чем, — Циммерберг почесал нос. Алисия вопросительно подняла брови. Конокрад выпалил, как на духу: — Аббат сбежал из камеры, я случайно его встретил, поймал и обменял на твоего сына.       Девушка на секунду нахмурилась, а затем её лицо посветлело: — Если это дойдет до королевы, я буду первой, кто встанет на твою защиту.       Циммерберг ухмыльнулся. Побег пленника наверняка уже дошел до королевы. — Мам, — малыш Виктор показал пальцем на конокрада, — это будет наш новый папа?       Михаэль загадочно сверкнул глазами: — Все возможно под этими небесами, мелкий. Все возможно.       Вдалеке раздалось лошадиное ржание. Это возвращались разведчики. * — Как ты себя чувствуешь? — Белка взял Эльгу, стоявшую у окна и нервно накручивавшую прядь собственных волос на тонкий палец, за вторую руку. Певичка потрепала мальчика по макушке: — Буду честна. Мне грустно и страшно. Как и всем нам. — Мы здесь в безопасности, — Персиваль угнездился на лавке под окном и тоже выглянул в витражное стекло, — Ланселот и Артур велели мне присматривать за тобой. — Спасибо, дружок, — Эльга вздохнула, — я верю и надеюсь, что все будет хорошо. Сейчас бы разложить руны, да заглянуть в грядущее… — Грядущее разрешится быстро, ты и соскучиться не успеешь, — Белка старался подбодрить миннезингершу, как мог, — я бы, конечно, хотел убивать паладинов вместе с остальными, но теперь у меня есть долг. Ты мой долг, тётушка Эльга. — Я ведь ещё на второй день нашего знакомства попросила тебя не называть меня тётушкой, — рыжая нашла в себе силы усмехнуться. Персиваль забрался на лавку с ногами, предварительно сняв сапожки, и вгляделся туда же, куда смотрела Эльга, — что там такое? — Ланселот сказал, что я смогу увидеть битву, как на ладони, — тон рыжей стал отстраненным, — во мне борются переживание, подстегивающее меня наблюдать, и страх увидеть, как вдруг мы проиграем. — Мы не проиграем, — твердо заявил паренек, — Ланселот хорошо обучил наших воинов, а дядя Гёц привез хорошие мечи и копья!.. — Главное, что мы на своей земле, — Эльга опустилась рядом с Персивалем, — а ещё, как бы ни пытался Гольц разобщить Восстание и Драйшткригер, у него ничего не получилось. Не могу перестать думать о том, что засланцы из рядов Красных паладинов притворялись Пепельными в Драйшткригере, чтобы посеять между всеми нами раздор. — И это стоило твоему отцу жизни… — грустно уточнил Белка, — знаю, тебе не будет легче от моих слов. Но я всегда буду помнить твоего отца. И я всегда готов стать частью Драйшткригера, если так будет надо.       У Эльги, наконец, побежали слёзы. Впервые за это время. Полукровка закрыла лицо руками и зарыдала так, словно в ней накопилось слёз за всю её жизнь. Белку женские слезы, как правило, пугали, но в этой ситуации все было куда ближе его маленькому храброму сердцу.       Эльга выплакивала все. Боль утраты. Страх войны. Страх за дитя. Страх за любимого. Выплакивала тоску по мирному прошлому. Выплакивала боль от неполученной отцовской любви. Натянутая тетива лопнула, и только сейчас, один на один с маленьким другом, певичка наконец смогла высвободить всё это. — Эльга… — голос Персиваля задрожал, — Эльга, у тебя кровь…       Рыжая неосознанно провела руками вниз по лицу и отняла руки, сквозь пелену слёз обнаружив кровь на ладонях. — Эльга… — Белка вскочил, не зная, просто ли оставаться рядом, или бежать за лекарем, — Наверное, ты знаешь… Наверное не стоит плакать так сильно!..       Рыжая, судорожно всхлипывая, кивнула: — Пожалуй ты прав, дружок… — она вытащила платок из декольте, — хорошо, что эта кровь всего лишь из носа…       Белка обнял Эльгу, чувствуя, как быстро и тяжело бьется её сердце. Ему было искренне больно за старшую подругу, а ещё пацан искренне злился, что ничем не может помочь. За окном на равнине показались всадники. *       Багровые знамена над головой трепал ветер, издалека они были похожи на темные факелы пламени Инквизиции. Один из них трепетал прямо над лошадью Гольца. — К лесу не приближаться! — голос отца Филиппа разнесся над опушкой, — Кто бы ни попался на пути, стрелять насмерть!       Броселиандский лес под порывами ветра шумел словно бурое море. Лес следовало просто обогнуть. Приближаться к нему желающих не было, но… — Смотрите! — крик одного из воинов заставил встать первые ряды багровой лавины выступившего войска. Взгляды устремились туда, когда показывал паладин.       На опушку леса на вороном коне — таком знакомом большей части паладинов — выехал всадник в доспехах и темно-сером плаще. Всадник откинул забрало шлема, и по рядам паладинов прокатился рев негодования.       Плачущий Монах. — Не ведитесь на провокацию! — зарычал Гольц, пришпоривая коня, — за мной и только за мной!       Ланселот медленно вытащил меч из ножен. От общей массы солдат уже отделилось значительное количество воителей, что не смогли себе отказать в погоне за предателем.       Плачущий Монах вытянул руку с мечом, лезвие вспыхнуло зеленым пламенем.       Отделившиеся паладины, не обращая внимания на крики Гольца, пустили коней во весь опор.       Голиаф встал на дыбы, испуская ржание, ведомый рукой хозяина развернулся и устремился в лес.       Бывшие братья видели перед собой лишь развивающийся серый плащ и закованный в металл шлема затылок предателя, не замечая, как лес смыкается за ними. Ланселот не стал опускать забрало. На скаку обернулся на преследователей, вокруг засвистели стрелы. Одна чиркнула по шлему. «Все же, толк от этих тяжелых штук есть», подумал про себя Пепельный и осадил Голиафа. Тот снова встал свечой. Полыхающий огнем фэйри меч в руке Плачущего Монаха описал дугу. Ланселот прикинул расстояние и площадь поражения.       Нельзя было поранить лес.       Широкий длинный сноп зеленого огня с ревом устремился навстречу преследователям по их тропе, как по трубе.       А ведь Гольц своих людей предупреждал!..       Их было не так много, как хотелось бы, но он тут и сейчас убьет столько, сколько сможет. В какой момент их крики стали музыкой для его, Ланселота, ушей?       Монах соскочил из седла, на ходу материализуя ещё один сноп. Это будет стоить ему достаточно много сил, усталость от использования такой массы энергии собственной природы уже билась пульсом о виски. Но тут работа проделана ещё не до конца.       Лес сросся чащей там, где погоня въехала под его сень, а здесь наоборот чуть расступился, освобождая место для столкновения. Необхдимо было добить тех, кто успел предпринять попытку сбежать.       Голиаф снова заржал. Он чуял состояние хозяина. Вот только хозяин не собирался сдаваться, с каждым шагом стараясь вобрать как можно больше сил из самой матери-земли.       Ещё один шквал огня зачистил то, что ещё могло остаться после первых двух.       Ланселот взобрался в седло и пустил коня в противоположную опушке сторону. Теперь начиналось самое интересное. *