По ту сторону Английского пролива

* — Когда-то это место было свято, — Гольц махнул рукой, чуть оглядываясь назад, на стрелков, — поджигайте!       Серое осеннее небо расчертили горящие стрелы. Уж в этом Красные паладины преуспели больше всего — в вынесении приговоров и в скорой расправе. Только никто не ожидал, что со стороны стен аббатства стрелы полетят в ответ.       На первую линию обороны королева и король отправили фавнов-стрелков и отряд Пепельных фэйри, которые смогут добавить огоньку в столкновение.       То, что там будет засада, было очевидным — настолько, что отец Филипп даже не отдал приказ обыскать Гластонберийское аббатство на наличие каким-то чудом сохранившихся церковных ценностей, решив поберечь людей. — Проклятье, держим строй! — Гольц рявкнул во все горло, — больше огня!       Словно в ответ на его просьбу со стороны аббатства — из трещин в стенах, из узких стрельчатых окон хозяйственных зданий, из окон самого собора в ряды паладинов полетели стрелы, подожженные зеленым огнем. Пламя же, пущенное церковниками, упрямо не хотело разгораться внутри аббатства. — Дьявольские отродья! — Колдовство! — Отче, дай приказ сравнять эти стены с землей!       Гольц сплюнул. — Заряжайте орудие! Натужно заскрипели и оттягиваемые жилы ближайшей катапульты, и её деревянное тело. Обмазанный смолой валун в металлическом ковше, заполыхавший живым пламенем земли, со свистом взмыл, пущенный орудием, и с грохотом разнес колокольню собора, обрушивая часть крыши на головы тех, кто мог находиться внутри.       Из-за полуразрушенной стены аббатства выскочил фэйри — кряжистый мужчина с ровной темной бородой по грудь и алой полосой поперек лица, пересекающей переносицу, прикрываясь щитом, пустил ярко-зеленую вспышку, молниеносную и разящую, в сторону орудия. Стрелы паладинов тут же превратили щит в игольницу, в том числе изрешетив и самого защитника-фэйри. Но зеленое пламя достигло своей цели метательная машина вспыхнула, заставив церковников броситься от неё врассыпную. Но атака Пепельного паладинов только разозлила. — Заряжайте! — теперь уничтожение руин аббатства стало вопросом принципа.       Скрип древесины, свист, грохот — пылающие раскаленные камни посыпались один за одним на стены, собор, постройки двора, и если с огнем находившиеся внутри Пепельные могли совладать, то от рушившихся стен пришлось спасаться бегством. — Не дайте им уйти! — стрелы фавнов нашли свои цели, и это лишь разбудило ещё большую жажду крови вожака алой стаи. Но в отличие от отряда фэйри, которым понадобилось лишь ретироваться верхом с противоположного края аббатства, паладином горящую и полуразрушенную древнюю обитель пришлось огибать вокруг. Стрелять по движущимся мишеням было крайне неудобно, однако несколько фэйри один за одним навзничь упали со своих седел, предоставив лошадям тащить уже бездыханные простреленные тела, запутавшиеся в стременах. Отряд защитников в долгу не остался, посылая в преследователей стрелы, часть из которых Пепельные поджигали на скаку.       Беглецы отступали к холму святого Михаила. Гольц это видел, паладины это видели, наступать снизу вверх, будучи как на ладони, означало поставить себя в максимально невыгодную позицию. — Двигаемся на деревню! — зычный окрик Гольца заставил преследователей замедлиться.       Брать холм они будут только в случае крайней необходимости.       Проклятые твари сожгли одну из метательных машин. Где же негодующие речи сестры Айрис? Гольц пришпорил коня. Наверняка она с Братьями Троицы. Те берегут силы для столкновения с главным злом — Ведьмой волчьей крови. Те глупцы, что там, на опушке проклятого леса не устояли перед соблазном преследовать предателя, забыли, что у каждой части воинства своя конечная цель. Гвардия Троицы с их серебряными стрелами и кинжалами из того же металла должны будут расправиться с самой дикой нечистью, населяющей Камелот — Ведьму волчьей крови, Темную фэйри, бывшую некогда монахиней, оборотней что там засели. Паладины же уничтожат жителей Гластонбери и таких же проклятых демонов-фэйри, кто попадется им в Камелоте. В том числе и Плачущего Монаха с его родичами — скверный народ, представителей которого надобно топить во сне.       Над холмом святого Михаила взвилась стая крупных птиц.       Очень крупных. * Лунокрылые были загадочным народом, который жил особняком, предпочитая раскидистые кроны старых высоких деревьев в труднодоступных местах. Селения образовывали целые деревни из древесных жилищ, вторгаться в которые не было надобности никому. Кроме Красных паладинов, в свое время. Те Лунокрылые, кто волею судеб оказывался вне привычной среды обитания — в городах, в селениях других фэйри, — перенимали быт и привычки тех, в чей мир они приходили.       Они могли защитить свой дом, в том случае, когда это было необходимо. Лунокрылые на то и были крылатыми, что не могли сражаться врукопашную. Однако во время Восстания, на этой войне, кое-что они, все же, могли.       Ланселот настоял на том, чтобы самые сильные из них точно так же принимали участие в боевых тренировках фэйрийских защитников Гластонбери — но не как те, кто вступит в битву на мечах, а как поддержка с воздуха.       Лунокрылый должен парить выше, чем дальность выстрела вражеской стрелы.       Облака, бегущие над холмом святого Михаила, разукрасили поле разворачивающегося столкновения двух миров рваными тенями.       Красным паладинам и Братьям Троицы нужно было пройти по долине между покрытым пожелтевшей осенней травой холмом и Броселиандским лесом. Отсюда начинался прямой путь к Гластонбери. И враг не должен был суметь пересечь его, по меньшей мере, полным составом.       Филипп Гольц приложил ладонь к глазам козырьком, вглядываясь в небо. — Твою мать!..       Те из Лунокрылых, кто годился для этой задачи, все были тут. Снежнокрылая стая от и до помнила наставления Плачущего Монаха. Но так же и просьбы их королевы Нимуэ. Ланселот показывал, как правильно обращаться с тем оружием, которым обеспечат Лунокрылых, а Нимуэ диктовала цели. А стая запоминала, хорошенько запоминала. — Эти твари явно хотят, чтобы мы израсходовали все свои стрелы! — прорычал Гольц, кладя стрелу на тетиву и целясь вверх. — Будьте уверены, стрел у нас хватит на всех!       Там, в Камелоте, несколько фэйри садились верхом и выпускали ввысь с десяток стрел — а Лунокрылые наблюдали, как зависит дальность выстрела от роста стрелка, от ветра, от силы натяжения тетивы. Луки тогда брались боевые. И только убедившись, что Лунокрылые делают все верно, Плачущий Монах разрешил испытывать одновременно все. Так, как это будет в бою.       Так, как это происходило сейчас.       Не бывает совсем без потерь. Несколько крылатых оказались недостаточно осторожны — стрелы Красных паладинов настигли свои цели, обагряя белые пушистые крылья темной кровью. Но даже при таком раскладе застреленные все равно нанесли тот урон врагу, который планировали.       В Камелоте, во время обучения, кузнецы Пепельного народа создали столько закрытых маленьких лампад, способных выдержать жар пламени фэйри, сколько запросила королева.       Расположившись на холме святого Михаила, Лунокрылые ждали, когда паладины и гвардейцы подойдут поближе. И атаковали сразу, как только увидели возможность.       С характерным птичьим клекотом один, второй, третий, и множество последующих крылатых фэйри в хаотичном порядке принялись сбрасывать лампады с высоты своего полета. Паладины не сразу поняли, что стрелять по этим лампадам — такая же скверная идея, как и следовать за Плачущим Монахом в чащу леса. Разбиваясь, лампады стали высвобождать свое содержимое.       Видя, как тут и там его воители катаются по земле в попытках сбить зеленый огонь, нечеловеческими голосами кричат от боли, отец Филипп приподнялся на стременах, выпуская стрелу за стрелой по рандомно выбранным в небе белокрылым мишеням. Крылатые тела одно за другим летели к земле, кто-то из Лунокрылых повернул обратно к холму, а часть же, помня приказ королевы, устремилась к катапультам.       Гольц и паладины понимали, что сбираются сделать крылатые. Отец Филипп выругался: — Пр-роклятье! Заряжаяте, бейте нечисть!       Теперь одного метательного орудия было мало. Жилы натянулись сразу у нескольких — и пылающие камни встретили на подлете тех Лунокрылых, кто стремился атаковать вглубь движущегося войска. Но приказ королевы фэйри не остался невыполненным.       Одна из катапульт таки вспыхнула, разгоняя зеленым светом паладинов вокруг себя, обезумевшие от близости пламени фэйри лошади сорвались с отгоревших поводьев, наводя хаос в и без того сбившиеся ряды атакующей лавины.       Пламя фэйри, ютившееся в лампадах, сбрасываемых Лунокрылыми на врагов, расползалось яркими едкими кляксами по земле, обожженным телам, по деревянным корпусам телег и по скелету пылающей катапульты.       Ему ещё гореть, пусть оно и угаснет через время без присмотра и подпитки. * «Всевышний, прошу, отведи врагов от моей земли! Вразуми их военачальников, чтобы не проливалась кровь моего народа, вразуми их воинов, чтобы открылись глаза их на свет Твой, чтобы милосердие возсияло в сердцах их!»       Раньше о войне Эльга слышала лишь из рассказов отца и бабки. Ойген сам ходил в походы, славно сражаясь бок о бок с Гёцем Берлихингеном. А вот бабка — мать отца — старая Гера Гюнтер, в свое время побывала по иную сторону войны. Эльга навсегда запомнила рассказы бабушки о том, как та родилась во время великого голода, свирепствовавшего тогда в их части Европы, а затем, спустя полдесятилетия, на берега вандалов пришли захватчики-хунну, и выживать пришлось дорогой ценой. В то время Драйшткригера в том виде, в котором он существовал сейчас, ещё не было, но были Гюнтеры, которые умели показать клыки и постоять за своё.       Раньше Эльга думала, что война — это что-то молниеносное. Вот ты ложишься спать с мыслью о том, что вам объявил войну государь соседней страны, а вот ты уже просыпаешься с перерезанным горлом, и твой дом — не твой более. А оказалось, что война — это так же мучительное ожидание, тянущаяся неизвестность, невозможность планировать будущее, невозможность привязываться надолго к одному месту. И вязкое ожидание новостей: как продвигается наступление врага? Как продвигается возведение укреплений?       А ещё — Эльга испытывала то же, о чем когда-то говорили Нимуэ с Морганой.       Зная, насколько близко находится враг-захватчик, кажется, что ты на цыпочках стоишь на дне ледяного черного озера, не умея плавать, и тебе едва-едва хватает роста, чтобы высунуть лицо из воды и сделать судорожный вдох. Зная, насколько близко подошел враг, кажется, что ты задыхаешься, удушаемая невидимой когтистой лапой.       Старая Гера рассказывала, что хунну в те тёмные времена приходили в дома и звали мужчин семьи стать частью их армии, ведь были наслышаны о их боевых навыках. Никто из них не дал согласия.       Раньше Эльга никогда не думала, что война придет на её порог: певичка с детства была уверена, что войны — они далеко, они где-то на Востоке, где рыцари Иерусалимского храма казнят неверных, и солнце выжигает Босеан добела. Была уверена, что войны — они в песнях, в рассказах отца, в книгах, в стихах вагантов.        «Вложи в руку воинов наших, Господи, всю силу и всю правоту, даруй им победу и возвращение домой, убереги от стрел и мечей вражьих, сохрани от злой погибели!»       Гера Гюнтер говорила, что плохая примета — гром на голые деревья, гром на голые деревья — к войне.        «Господь, останови тех, кто пришел к нам с оружием, благослови нас и услышь наши молитвы!..»       Эльге никогда не приходилось ждать с войны кого-то. В отличие от матери — Элайна предостаточно раз в свое время встречала Ойгена из походов. Чуточку легче было при мысли о том, что битва будет рядом.       Битва будет рядом — сторона замка, где окна выходили на аббатство, и манила, и пугала. Но рыжая уже не устояла. И пока Белка бегал к Пим помогать размещать вместе с Морганой и Гвиневрой тех фэйри, кто должен был укрыться в замке, распахнула одно из витражных окон коридора с юго-восточной стороны.       Со стороны аббатства шел черный дым. Дымело так же и в нескольких местах у холма святого Михаила.       Где сейчас Ланселот?       Эльга точно знала: не будь у неё под сердцем их ребенка, ей бы хватило злости — и глупости — сбежать из замка, из-под защиты, чтобы её мужчина сражался у неё на глазах, а то и сама бы попыталась что-то сделать. Не факт, что получилось бы, конечно, но тем не менее. Рыжая понимала, что сейчас все, что она может — только молиться, молиться и отвлекать себя от тяжких мыслей, помогая той же Пим.       Здесь и сейчас в ледяных голубых глазах Эльги Гюнтер отражался столб дыма на горизонте, валящий от развалин аббатства.       Плачущий Монах сказал, что за ними сегодня в битву последуют предки. Действительно ли он имел в виду, что фэйри при таких обстоятельствах способны призывать себе на помощь силу предшествующих поколений? Та ли это сила, которая тогда, давно, в самом начале, накопленная и нерастраченная, позволила на короткое время Плачущему Монаху иметь способность общаться с потусторонним миром?.. Ведь Ланселот об этом не стал рассказывать Гольфриду-кузнецу. Там, в «Земляном драконе», когда Монах впервые в жизни позволил своей природе взять верх, он услышал голоса своих предков, говоривших к нему, на века назад.       Это и было то, о чем он, Плачущий, сказал певичке накануне? — О чем думаешь?       Голос Персиваля вывел Гюнтер из глубины мрачных раздумий. Бардесса скомкала в руках платок, бессознательно отмечая, что Белка весь пропах пылью и другими фэйри: — О том, что мне было бы чуточку легче, знай я, где сейчас Ланселот. * Копыта Голиафа прогрохотали по каменной дороге, ведущей к воротам Гластонбери, и тяжелые деревянные створки, закованные в железо, сомкнулись за всадником. Ланселот осадил коня, задирая голову: на стенах уже расположились лучники, готовые к атаке в любой момент, и внимание их было приковано к столбам дыма между лесом и холмом святого Михаила.       Войско врага уже можно было увидеть с высоты крепостных стен. — Убил столько, сколько смог? — Артур окликнул Плачущего Монаха со стены. Они все были там — Артур, Нимуэ, Мерлин и Моргана. — Не так много, как хотелось бы! — Пепельный, придерживая край плаща, взбежал по лестнице вверх, Моргана посторонилась, пропуская его. — Мы можем атаковать сейчас? — некоронованный король фэйри вопросительно взглянул на Нимуэ, имея в виду силу Тайных. — Далеко, — фэйрийка, кусая губы, заглянула в старую подзорную трубу, которой был оснащен наблюдательный пункт над воротами, — но как только увижу, что смогу сразить — атакую. — Быстро движутся? — Моргана мягко оттерла подругу от трубы, тоже в неё заглядывая. — Очень. — веско отозвался Монах. — Мы их разозлили и они хотят крови. — Они её получат, — Мерлин уселся на низкую косолапую лесенку, предназначенную для транспортировки емкостей с раскаленной смолой, как раз для тех случаев, когда необходимо отбивать осаду, — они ею захлебнутся.       Нимуэ снова заняла место у дозора: — Отец, Моргана, — голос королевы приобрел металлические нотки, — ждете мою команду.       Мерлин со вздохом поднялся и встал по левую сторону от дочери: — Милая, ты ведь знаешь, что в любой момент можешь передать мне право вести эту битву. — намек на Зуб дьявола был более, чем понятен. В ответ Нимуэ лишь поправила Зуб в ножнах и промолчала.       Моргана, встав справа от подруги, молвила: — Если повезет, все закончится одной-единственной атакой. — Смотря, кому повезет, — мрачно отозвался Ланселот, протирая свой меч и напряженно вгляделся в подкатывающуюся вдалеке лавину вражеской армии, — они будут идти напролом, даже если у них не будет никакого плана. Вся их стратегия и тактика — прийти, убить, передать отчетность Папе. — Но их ведь ведет Гольц, — Мерлин погладил бороду, — от него можно ждать фокусов поинтереснее. — Внимание! — Нимуэ отшатнулась от трубы, отворачивая её и выхватывая меч из ножен, — сейчас!       Разговоры прекратились моментально. Мерлин обнял дочь с одной стороны, Моргана — с другой, оба прислонились лбами к вискам Ведьмы волчьей крови. Нимуэ воткнула меч острием в стену, устремила пристальный взгляд вперед, и по лицам всех троих поползли метки Эйримид.       Вместе с приближением врага нарастал и гул, который несло с собой чужое войско — голоса паладинов, топот лошадиных копыт, бряцание оружия, скрип колес. В один момент вся эта симфония войны взрезалась человеческими криками.       Там, впереди, перед воинством Великой Католической Церкви земля долины взялась трещинами, из которых стремительно поползли жилистые, жесткие и толстые древесные корни. Острые на концах, не ощущающие ни боли, ни огня, ни металла, ведомые колдовской силой двух фэйриек и друида, они стали неумолимо прокладывать себе путь сквозь войско Красных паладинов.       Теперь королева видела, кого она атакует. Жаль, что её силы не были безграничны — пусть даже питаемые с помощью подруги и отца. Нимуэ могла вложить всю свою боль и всю свою злость, и она сделала это. И её вели Тайные. Сейчас она была открыта этому, как никогда ранее.       Удивительно, как легко может рваться человеческая плоть, атакуемая разгневанными силами природы.       Паладины и гвардейцы, понимая, что их ожидает, смешались в хаотичную толпу. Тут и там, испуганные разозленной силой, лошади принялись вставать на дыбы, сбрасывая своих всадников, и сбегать в лес или в сторону Чилтона. Кого-то из верховых корни обвивали и разрывали вместе с их скакунами. Кто-то уже болтался без дыхания, насквозь пронизанный в грудь, живот, пах. У кого-то из паладинов и гвардейцев колдовские лианы поползли из ртов и глаз, прокладывая себе путь в разрываемые изнутри черепа. — Вперед! Ну же! Именем Папы Римского! — окрик отца Филиппа оборвался рыком: воинствующий священнослужитель извернулся, срубая атакующие его ветки, но его все равно схватили поперек корпуса. Гольц лихорадочно срубил ветвь, но другая неумолимо скрутила его руку с мечом. На счастье полководца, рядом оказался один из гвардейцев: золотоликий воин отрубил лиану, и Гольц смог вырваться. — Стреляйте!!! — отец Филипп понимал, что сейчас произойдет, и пока они могут нанести урон, они должны это сделать.       Заскрипела древесина сразу нескольких катапульт. То, чего так боялась королева фэйри, вот-вот должно было случиться.       Пылающие камни один за одним полетели в сторону деревни.       Ланселот среагировал первым: потушить живое пламя земли даже для такого неопытного Пепельного, как он, было не самым сложным делом. Но чтобы летящие снаряды перестали таковыми быть, мало было просто их потушить. — Нимуэ! — Артур едва успел пригнуться: один из камней попал в стену чуть поодаль, вся постройка завибрировала от глухой дрожи. Монах бросил взгляд на толпу воинов-защитников фэйри, но судя по всему, те, вместо того, чтобы испугаться, разозлились ещё сильнее.       Нимуэ распахнула глаза, и взгляд её был словно невидящий — он был весь там, впереди. Подле врага. Моргана ещё крепче прижалась к подруге, отдавая чародейке все без остатка, а друид в который раз шепотом произнес: — Я могу убить их всех, Нимуэ, только дай мне свободу. Только дай мне меч власти!..       Под одной из катапульт разверзлась земля. Поползшие оттуда лианы смяли метательную машину, утаскивая её вниз вместе с паладинами, пытающимися отбить орудие. Эта же участь постигла вторую, третью, четвертую машину. Оставалось всего несколько.       Пим сделала свое дело — она разведала, кто из беженцев обладал схожими с королевой телекинетическими способностями, пусть и гораздо менее выраженными, и сейчас эти фэйри должны были сослужить их главную на этот момент службу.       Над головой Ланселота просвистел ещё один валун, Монах спешно погасил его, а одна из беженок, вскинув руки, вынудила камень рассыпаться песком. Ещё один — и воители фэйри пригнулись кто куда, стараясь укрыться от летящей сверху пыли.       Оставалось ещё несколько катапульт. Несколько катапульт и прореженное войско паладинов.       У Нимуэ из носа пошла кровь. Но останавливаться королеве было нельзя.       То, что она уже на грани истощения, ощущали на себе и Темная с друидом. Они добровольно делились силами с королевой, и та направляла их, как умела. Как учил отец. Как тренировались они вдвоем с Морганой.       Ещё оставалось несколько метательных машин.       Пожалуй, Красные паладины ещё никогда не сражались так отчаянно. Гольц и его армия видели, что атакующие колдовские ветви слабеют в своих выпадах, но они по-прежнему представляли угрозу. Там, на крепостной стене Гластонбери, королева фэйрийского народа совершила сверхусилие — над собой и над отцом и подругой. Моргана пошатнулась, но устояла, а друид сцепил зубы до скрипа, ощущая, как его восьмисотлетняя жизнь пытается просочиться сквозь его жилы.       Разверзать землю никогда не было просто даже великим чародеям. Хруст древесины один, второй, третий, четвертый и пятый раз ознаменовал успех стараний Ведьмы волчьей крови. — Проклятая девчонка! — Филипп Гольц в исступлении закричал, обращаясь сразу ко всем своим воинам, — держать строй! Принесите мне её голову! — воитель стиснул зубы. — Принесите мне её голову! Вперед!.. * Планировал ли Уиклоу поучаствовать в этой битве? Да. Определенно планировал, ведь в его понимании армия фэйри была сборищем разношерстного сброда, который не смог бы выстоять перед Красными паладинами — несмотря на нечеловеческую ловкость и быстроту. То, что Восстание покажет длинные когти и острые клыки стало сюрпризом для всех — даже для Гольца, который был в курсе сотрудничества Камелота и Драйшткригера.       Планировал ли Уиклоу предпринять попытку побега? Да, в Чилтон, а оттуда — на континент. Впервые аббат понятия не имел, что делать со своей жизнью, и единственное, что приходило в голову — прибиться к какому-либо монастырю и попытаться жить заново, попутно разыскивая способы исцелиться. Он вряд ли сможет смириться со своей новой природой, и как знать, вдруг ему повезет?        А что, если Мерлин-волшебник сможет выжечь звериную шкуру из костей аббата? Ведь самый сильный чародей за последние восемь веков что-то да умеет, верно?        Эта мысль возникла в тот самый момент, когда там, у ручья, сапог конокрада душил новообращенного аббата. Проклятый конокрад спутал карты, сдав его, Уиклоу, в обмен на мальчишку. Айрис в болезненном забытье застонала, переворачиваясь с боку на спину. Лицо девочки пылало, а кожа стала белой, как снег. Ряса в районе правой ключицы была разорвана, сквозь лохмотья зиял медленно затягивающийся укус. Аббата сейчас не волновало, что девочка этот укус может не пережить. Он знал, что Ведьма волчьей крови будет рада такому трофею, а взамен друид должен будет избавить Уиклоу от новообретенной природы фэйри.       В лагере не осталось никого. Все были там, в долине, битву был хорошо слышно здесь, и своего появления на поле боя Уиклоу следовало избежать, постаравшись пробраться в Гластонбери с боковых ворот.       Аббат бесцеремонно задрал подол рясы Стражницы Троицы, оторвал нижнюю часть её белой исподней юбки, намотал одним концом на палку. Сойдет за белый парламентерский флаг. Айрис снова застонала, когда Уиклоу поднял её на руки и понес в телегу. Очнется сестра ещё нескоро.       Броселиандский лес высился мрачной стеной деревьев. Молодой мерин, запряженный в телегу, захрапел, прядая ушами и кося темным глазом на сидевшего на краю аббата, словно спрашивая, а точно ли им туда надо? — Пошел, — Уиклоу негромко подогнал коня, и тот, нехотя, повез телегу через опушку навстречу темноте. Он, аббат, теперь фэйри. Ну, что ему сделает колдовской лес? Съест?       Стоило мужчине оказаться под сенью Броселианды, как на его сознание обрушилась ледяная тишина.       Ни щебета неперелетных птиц, ни шелеста ветра.       Даже конь перестал фыркать, ступая по подлесковой пожухлой растительности тихо, словно по пуху и перьям. — Здравствуй, милый.       Аббат рывком обернулся на козлах, услышав женский голос, такой знакомый. Такой родной. — Матушка?.. Она не могла быть здесь. Его мать, клирошанка, в этот момент должна была быть в Риме.       Как же давно он не обменивался и малой весточкой с родителями!.. — Посмотри, что с тобой стало. Но нет, она сидела в изголовье Айрис, такая настоящая, руку протяни — и обнимешь. — Ты не моя мать! — аббат усилием заставил себя отвернуться и уставиться в чащу впереди — ты демон, пришедший смутить меня, и я не стану говорить с тобой! — Сынок, взгляни на меня.       Уиклоу заткнул уши, бросив повод, но голос зазвучал теперь в его голове. — Взгляни на меня! — нежный женский тон сменился скрежещущим шипением, словно из самой преисподней. — Взгляни на меня!       Уиклоу ощутил, как во рту заостряются клыки, как язык царапается о них и как рот наполняется соленой кровью. — Прочь! — аббат не узнал собственный голос, теперь он больше был похож на рык.       Ледяная нечеловеческая рука наваждения — к ужасу аббата, вполне материальная, — скогтила его затылок, насильно, словно щенка за шкирку, поворачивая мужчину лицом к себе. Теперь мать сидела вплотную к нему. — Посмотри, что с тобой стало, милый, — голос матери вновь приобрел привычные нежные нотки, — теперь ты фэйри, теперь ты один из тех, кого считал чудовищами. Что ты хочешь сделать с собой? Уиклоу одними только губами прошептал: — Сгинь! — Ты думаешь, что друид поможет тебе снова стать человеком? — мать рассмеялась, образ взялся рябью, — ты перестал быть человеком уже очень давно, милый! Теперь ты в псовой природе, и можешь обрести новую жизнь, искупив старые грехи! — Оставь меня, нечисть! — аббат бессознательно оскалился. Оскал получился жуткий. Мать провела ледяным большим пальцем призрачной руки по клыкам сына. — Я знаю, милый, что тебе тяжело. Но даже внутри своего сердца ты не сможешь быть человеком больше никогда. Уиклоу закрыл глаза, будучи не в силах выносить эту ментальную пытку, вынуждающую его думать, что он сходит с ума. — Сынок, — фантом размахнулся и вонзил ледяную руку в грудь аббату, стискивая живое сердце новообращенного оборотня, вынуждая того закричать, выгнувшись от боли и ужаса, — думаешь, магия друида исцелит тебя, если ты обменяешь свою жизнь на жизнь этой девчонки? Ты чувствуешь себя человеком здесь, в душе? — она продолжала, в то время, как аббат захлебывался криком, — Чувствуешь себя человеком? — тиски сжались ещё сильнее, и Уиклоу подумал, что сейчас точно умрет, — Чувствуешь себя человеком? Просто ответь! — Нет!.. — аббат вложил все свои последние силы в этот крик, не отдавая себе отчета, что означает это «нет». Сопротивление ли призраку. Или ответ на вопрос. Мать исчезла так же резко и бесшумно, как появилась. Уиклоу рухнул без сознания рядом с Сестрой Айрис. У его изголовья лежал белый флаг.       Конь, как ни в чем ни бывало, мерно шагал сквозь чащу Броселиандского леса к северным воротам Гластонбери. *       Гольц знал, что Берлихинген поставлял в Гластонбери оружие и амуницию. Знал, что большинство фэйри — простые горожане и крестьяне из разных уголков английских земель, земледельцы, ремесленники и торговцы, для которых битва — что-то из области песен кабацких бардов. И потому не ждал, что ворота Гластонбери распахнутся, и навстречу армии Красных паладинов устремится войско фэйри, компенсирующее отсутствие боевого опыта своими природными способностями, применимыми в бою.       Артур знал, что тянуть больше нельзя, знал, что отец Филипп рассчитывает на осадную бойню. И чем дальше от стен деревни произойдет столкновение, тем лучше.       Некоронованный король теперь был во главе авангарда, на передовой линии. Как и полагалось королю.       А ещё каких-то полгода назад он был уличным пройдохой.       Грохот копыт конницы заставил землю содрогнуться. Вороньё поднялось над Броселиандским лесом, и черные птицы устремились в долину. Сегодня будет славный сбор урожая.       Плачущий Монах был рядом — Ланселот намеренно поотстал на полкорпуса, освобождая Артуру пространство для маневра. Циммерберг и Берлихинген держались чуть поодаль, впрочем, в любой момент готовые прикрыть короля или друг друга. Сир Агравейн Тинтагель вместе с сиром Локсли возглавили арьергард, и теперь — в зависимости от того, как пойдет бой, — должны были вывести свежие силы, когда основная масса атакующих отрядов истощится.       Красные паладины видели перед собой собранных в доспехи воинов, лица которых были скрыты забралами, и видели знамена, под которыми Восстание пустило в бой своих защитников. Впервые были подняты знамена фэйри — от имени Ведьмы волчьей крови, фэйрисйкой королевы, зеленые стяги, на которых был один и тот же начерченный черным знак — переплетающиеся спирали, символ четырех стихий.       Столкновение оглушило передовую линию обеих сторон. Долина в момент наполнилась ещё большим грохотом. «Каждый должен выбрать себе цель и атаковать её, стараться нанести как можно более критический урон, при этом держа дистанцию для сохранения собственной шкуры» — у каждого из защитников в голове всплывали те или иные обрывки фраз из наставлений Ланселота. Но по итогу свелось все только к одному. «Чтобы ни происходило, постарайтесь убить как можно больше врагов, и сами при этом не сдохните».       Лязг мечей со всех сторон, рваное лошадиное ржание, крики — все слилось в болезненную какофонию. То тут, то там вспышки пламени фэйри и следующие за ними нечеловеческие крики знаменовали собой то, что как минимум атаки Пепельных были точно успешными.       Берлихинген, дабы показать Нимуэ, что доставленные им доспехи действительно хороши, сам облачился в одни из них. То и дело останавливая выпады периодически меняющихся соперников железной рукой, Гёц хладнокровно прорубал себе путь вглубь вражеского войска.       Ланселот увидел, как Железнорукого окружили и атаковали сразу несколько паладинов, и что на всем скаку на подмогу товарищам уже несется один из гвардейцев Троицы. Пепельный пришпорил всхрапнувшего Голиафа вслед за раубриттером, одной рукой посылая в лицо гвардейцу вспышку огня, а второй пронзая мечом одного из паладинов. Гвардеец взвыл, опрокидываясь с лошади навзничь: золотая маска спеклась с лицом, сплавилась с кожей. И это было только начало. — Этих псов слишком много! — прокричал раубриттер, отбиваясь, — Устоим ли?! — Устоим! — в такт своему ответу бывший ведьмолов насадил на меч очередного атакующего, — Цел? — Цел! Спасибо, сынок! — Гец сплюнул и с утроенной яростью принялся разить тех, кто столько у него отнял.       Как в старые времена. Только тогда он сражался бок о бок с Ойгеном Гюнтером, а теперь бьется рядом с Плачущим Монахом.       Ланселот сейчас не думал ни о чем, кроме одной вещи: чем больше он убьет паладинов, тем ниже вероятность, что они попадут в Камелот и станут угрозой лично для Эльги и их дитя.       Меч в который раз поднялся и опустился в таком привычном движении, и снова, и снова, и снова. Но Гец был прав: их было слишком много. Отец Филипп привел всех, кого когда-то собрал Карден и кто уцелел к этому времени.       Меч снова поднялся, снова опустился резким рывком. Звонкий удар стали о сталь, тучи пыли, летящие из-под копыт комья земли, привкус крови во рту — кажется, Ланселот чуть прикусил язык во время выпада. Визуальное месиво из мелькающих тел, алых ряс, лошадиных туш, блеска стали и вспышек огня, льющейся крови и вываливающихся потрохов оказывало иррациональный гипнотический эффект. Пожалуй, это была одна из тех вещей, которые оказывают влияние на сознание бойцов, именуемых берсерками. Взгляду не на чем было отдохнуть, равно как и другим органам чувств.       Вражеский меч огрел по верхней части шлема Монаха, сталь выдержала, но погнулась, а в голове зазвенело. Противник замахнулся, целясь в место соединения доспехов — в затянутые ремешки сбоку корпуса Пепельного, но этот выпад Плачущий уже не пропустил.       В ушах звенело — то ли от внешнего шума, то ли от гула собственной крови. Материализация пламени фэйри тянула силы довольно ощутимо, потому приходилось обращать внимание на внутренний баланс энергии и подступающей усталости. Тут, в бою, Ланселот наконец в полной мере понял, что до него старался донести Гольфрид-кузнец.       Сам Гольфрид тоже сражался тут. Плачущий взглядом выхватывал его несколько раз, но кузнеца оттеснили. Зато Циммерберг был рядом всё время.       Новообращенный оборотень здесь и сейчас наслаждался дракой. Он, наконец, почувствовал свою силу сполна, ранее недоступную, как человеку. Обостренные чувства и рефлексы сейчас были как нельзя кстати. Ещё не совсем понимая, как такой силой распоряжаться, конокрад не упустил возможности испытать все её грани.       Михаэль не мог прямо здесь обратиться, но с лихвой покрыл этот недочет, ломая глотки противникам, не стесняясь бросаться на паладинов голыми руками, действуя как мечом, так и звериной хваткой. Как выяснил теперь конокрад, вырывать чужие сердца и кишки гораздо легче, когда ты оборотень. Ещё чужие сердца и кишки были противно склизкие и по-жуткому трепещущие. Пока они с хлюпаньем и чавканьем вываливались под ноги собственным хозяевам.       Над полем боя разнесся низкий рокочущий рев боевого рога. Из ворот Гластонбери устремилась пехота из викингов, ведомая Красным Копьем       Псов было действительно слишком много, рука защитников начала уставать. Да и трупы собственных товарищей под копытами лошадей точно не вдохновляли.       Артур видел, как земля покрывается мертвыми телами и паладинов, и фэйри. В отличие от хладнокровия Ланселота и Берлихингена, в отличие от зверского азарта и куража Циммерберга, он ощущал себя словно в кошмарном сне.       Для короля фэйри звуки слились в болезненный белый шум, а множество атак со всех сторон, которые необходимо было отражать, сыпались и сыпались. Артур видел, как скверно получается у бойцов фэйри выдерживать схватки с Братьями Троицы, но видел, как успешны против Братьев Пепельные с их не требующим близкого контакта способом атаки. А ещё в какой-то миг Артур заметил Гольца, бьющегося с несколькими Бивнями, и перевес был не на стороне рогатых фэйри. Гольц был зол, силен и вот уже один из Бивней опрокинулся с распоротым горлом. И у доспехов были слабые места.       Артур пришпорил коня.       Гольц не был корнем беды, но он был вожаком.        Увидев несущегося на него короля фэйри, отец Филипп с кровожадной ухмылкой подался навстречу. Викинги уже успели ввязаться в битву, Артур слышал боевой клич Гвиневры, но прямо сейчас у него была своя цель.       Клинки звонко скрестились, затем ещё раз, и ещё, и ещё, Артура захлестнула волна такой черной злости и боли, что в какой-то момент из наступления Гольц перешел в защиту. — Щенок! Ты падешь вместе со своими чертями! — прорычал священник, когда лица противников оказались вплотную друг ко другу, разделяемые полосками лезвий мечей. — Уступлю эту возможность тебе! — Артур с размаху боднул закованной в шлем головой противника в лоб до характерного хруста. Гольц взвыл, отпрянув вместе со скакуном и утирая алым рукавом такую же алую кровь, хлынувшую из носа. Артур сделал ещё выпад, вкладывая в него всю силу. Сталь вражеского клинка звякнула и взялась трещиной.       Гольц резко развернул коня: теперь требовалось добраться до повозки с оружием, которая осталась там, на той стороне поля боя — если только фэйри не подожгли её. Артур снова пришпорил коня, пускаясь вслед за отцом Филиппом. Дело нужно было довести до конца. Отражая сыплющиеся со всех сторон выпады Красных паладинов, король теперь неотступно следовал за их вожаком. И в какой-то миг удача королю улыбнулась.       В прежней жизни он был уличным пройдохой. И прежде он не стеснялся бить в спину, если от этого зависело выживание. А именно сейчас — зависело, ещё как.       Меч Артура вошел в поясницу Гольца по рукоять. Священнослужитель, будучи под влиянием адреналина, не сразу осознал, почему лезвие чужого меча вдруг протянулось из его живота.       Конь Гольца встал на дыбы, совсем немного не добравшись до телеги с оружием, сбрасывая сраженного всадника.       Артур махом соскочил из седла, вырвал меч из умирающей плоти, и одним тяжелым ударом отсек голову отцу Филиппу.       Мешкать, торжествуя маленькую победу, было нельзя. Голова отправилась в мешок на седле коня, а Красные паладины, сражающиеся вокруг, не оценили поступок короля фэйри. Церковники сомкнули кольцо вокруг Артура.       С одной стороны сквозь ряды врага к нему уже прокладывал мечом путь Плачущий Монах, с другой — Циммерберг. Но врагов все равно было слишком много.       Боевой рог затрубил второй раз. Пришла пора выпускать арьергард. *