По ту сторону Английского пролива

* Металлическая какофония битвы сошла на нет, сменившись криками и стонами раненых, вороньим карканьем да скрипом колес телег, в которых защитники-фэйри теперь собирали своих. Тех, кого ещё можно было спасти, на скрипучих подводах везли под сень ворот Гластонбери и переправяли под опеку Пим, лекарок и фэйриек, помогавших им. Рук сейчас требовалось много. Артур положил руку на плечо Нимуэ. Та сидела на коленях возле рассыпанного праха, понемногу разносимого ветром. Слезы жгли глаза королевы фэйри, и не было сил собраться. — Он достойно завершил свой путь. — Артур встал на колени рядом. — Это я виновата, — шепот Нимуэ был еле слышим, — если бы я не отдала ему меч… — То мы бы потеряли вдесятеро больше людей, — некоронованный король невесомо взял девушку за руку, — он прожил очень долгую жизнь, сотворил множество чудес, и самым главным из них стала ты, Нимуэ. Моя королева, мы оплачем Мерлина-волшебника вместе со всеми, кто пал сегодня, и погребем его прах со всеми надлежащими фэйрийскими почестями, слышишь? Нимуэ не отозвалась. Молча подобрала лежащее рядом знамя фэйри, сняла стяг с древка, расстелила рядом на растоптанной выжженной земле и горстями стала собирать пепел, оставшийся от родного отца, на эту ткань. Ланселот стоял, не двигаясь и не мигая, не зная, как самому реагировать на происходящее. Он убил отца королевы. Он убил Мерлина-волшебника. Он уничтожил Зуб дьявола — теперь частички колдовского оружия, сплавившись с костями друида, тоже перемешались с его прахом. Нимуэ завязала знамя фэйри узлом, и держа импровизированный мешок в ладонях, поднялась и повернулась к Плачущему Монаху. Артур тактично зашагал в сторону, принимаясь помогать другим воителям поднимать и укладывать раненых в телеги. — Я не смогу простить ни себя, ни тебя. — Нимуэ выставила меч перед собой, его кончик уперся в металл доспехов Монаха на груди. — Я знаю, Ваше Величество. Я не рассчитываю на прощение. — Плачущий отвел от себя лезвие. — Не сделай я то, что сделал, он бы убил нас всех. Губы Нимуэ дрогнули. Перед глазами то и дело вставала картина того, как собственный отец в приступе колдовского безумия пытается убить свою дочь. Свою Нимуэ. — Мне понадобится слишком много времени, чтобы принять все это. А Зуб дявола… — Я однажды сказал это Барбароссе, скажу и сейчас. — Ланселот выдержал паузу, наблюдая за тем, как потемневший от горя взгляд Ведьмы волчьей крови постепенно проясняется. — Не меч сделал тебя королевой фэйри, а твоя храбрость, верность и сила. Пусть хоть тысячу раз разнесется по миру весть о том, что Зуб дьявола уничтожен, в этой войне главной была ты. Та, что объединила фэйри и защитила свой народ. Нимуэ опустила голову, сглотнув ком, затем быстро вытерла слезы и вновь уставилась на Пепельного: — Ты убил моего отца, защищая и меня, и всех остальных, я это осознаю. Но я не могу высказать тебе благодарность за это. — И не нужно. — Монах поправил меч в ножнах. — Мерлин не был хорошим человеком, натворил достаточно скверных дел, но погиб достойно, перед этим встав между Папой Римским и фэйри. Что давно уже было необходимо. — Мне нечего больше сказать тебе, Плачущий Монах, — Нимуэ оглянулась на Артура и тот зашагал к ним, — Мерлин пробыл в моей жизни менее полугода. Будь оно дольше, было бы больнее. Наверное. Ланселот не ответил. По правде говоря, он в глубине души знал, что Нимуэ не снимет с него голову за то, что он сделал. Ведь Ведьма волчьей крови и сам знала: то, что он сделал, было острой необходимостью. Иначе погибли бы все. Но сам факт того, что от его рук пал сильнейший чародей Европы, никак не укладывалась в голове Пепельного. Нимуэ, ведомая Артуром за одну руку и второй придерживающая знамя с прахом Мерлина, потихоньку зашагала в сторону ворот. Королеве необходимо было собраться с силами и мыслями. Предстояло посчитать потери и произнести речь. Фэйри ждали, что их Королева поговорит с ними. * Первое, что почувствовала Сестра Айрис, приходя в себя — дикий озноб. Казалось, так, как сейчас, её не лихорадило ещё ни разу в жизни. Второе — тяжелая толстая цепь, опутывавшая кисти и щиколотки. Фоном ко всему этому добавилась жгучая боль в районе ключицы. Воспаленное сознание стало клочьями воспроизводить воспоминания последнего дня. Вот она забирает аббата Уиклоу у Циммерберга-конокрада, вот аббата осматривает лекарь, а вот аббат выпускает клыки и со звериным оскалом бросается на неё, на Айрис, и даже выставленный против оборотня меч летит в угол шатра, выбитый из её рук нечеловеческой силой. Под койкой пробежала мышь, непростительно громко прошелестев мелкими камешками. Айрис сделала судорожный вдох и собравшись с остатками сил, огляделась. Темница насквозь пропахла фэйри. Где-то — из параллельного коридора, кажется, — слышались голоса, но тут, рядом, был только Уиклоу. За стеной, в соседней камере. — Будь ты проклят, аббат!..- превозмогая тяжесть цепи и общее скверное состояние, Айрис подняла руку, громыхнув цепью, и дотронулась до раны. — Что ты со мной сделал?.. — Не обессудь, дитя, — глухо прозвучал голос аббата в ответ, — между нами двоими уже давно каждый сам за себя. — Ты укусил меня, чтобы у меня не оставалось выбора? — Айрис сама ещё в полной мере не осознавала происходящее. Уиклоу проворчал: — А у тебя, сестра, изначально он был невелик. Либо угодить мне в пасть и стать разменной монетой, либо полечь вместе с остальными Братьями Троицы и Красными паладинами там, перед воротами. Девочка сглотнула, тут же снова втянув воздух воспаленными сухими губами. — Нет. Братья победят. Я чувствую это сердцем. — У тебя нет сердца, дитя, — Уиклоу вымолвил это так спокойно, так легко, словно у него прохожий спросил, какой нынче праздник по церковному календарю, — и неужели ты думаешь, что перед силой Ведьмы волчьей крови устоит человеческое оружие? Айрис пошарила по нижней стороне койки в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было попытаться взломать замок на цепи, провела рукой по полу, отдернула ладонь, уколовшись о занозу. — Мало того, что стал чудовищем, решил взять грех на душу и сделал чудовищем меня? — Я? Сделал чудовищем тебя? — по ту сторону каменной темничной стены послышался слабый смешок. — Дитя, твои руки обагрялись кровью чаще, чем мои. — Но ты понимаешь, что сделаешь из меня мученицу? — Айрис почувствовала резкий упадок сил и откинулась на койку. — Никто не узнает, что с тобой случилось, сестра, — девочка не могла видеть этого, но аббат улыбался, безумно, криво, — равно как и со мной. Айрис закрыла глаза и попыталась прочитать хоть одну молитву, но тут в её сознание ворвался ещё один голос. — Ты!!! Айрис вздохнула. Ресницы пленницы затрепетали, взгляд черных глаз блеснул в свете факелов. Белка стоял вплотную к решетке, стискивая прутья так, что обладай он силой взрослого, погнул бы их. — Благодари своего Бога, что нас разделяет решетка! — Персиваль плюнул в камеру. — Я буду просить Нимуэ, чтобы твою казнь она поручила лично мне! — Она теперь тоже фэйри, мальчик, — голос Уиклоу прозвучал чуточку умиротворенней: он услышал Персиваля задолго, чем тот оказался рядом с темницей, — иронично, не так ли? Белка засопел, сжимая прутья и сверкая глазами — сейчас, в порыве гнева, они у него стали такие же ледяные, как у Эльги Гюнтер: — Мне плевать, главное что это все ещё она собственной персоной! И вот уж её точно разорвет толпа! Айрис перевернулась на бок, застонав от боли и выдохнув в ответ: — Ты уж определись, демон, кто меня убьет. Ты, или толпа. — Сначала ты пройдешь через тот же ад, что и я, — пообещал Уиклоу, — для тебя все только начинается. Айрис ничего не ответила. Она догадывалась, что таки да, лихорадка — лишь первый этап. Она обратится, и обратится неумолимо. И раз уж ей все равно было суждено погибнуть от рук Ведьмы волчьей крови — или мальчишки, или толпы, — ей к этому состоянию привыкнуть будет не суждено. Но вот то, что ей придется умереть, став фэйри, а не безгрешной человеческой душой, рвало её сознание на части. Сил протестовать действительности не было. Белка пнул решетку ногой, та визгливо задребезжала. По ту сторону каменной стены аббат Уиклоу, сидя на койке, начал обратный отсчет жизни своей пленницы. * Эльга не думала, что время может идти настолько медленно, что часы, проведенные в подземельях Камелота, покажутся вечностью, помноженной на саму себя. Поэтому, когда сверху, сквозь мутные слепые стекла камер послышался звук рога, протрубившего скорбную победу защитников фэйри, полукровка едва ли не самой первой со всех ног кинулась к выходу. Пока там, за стенами, посреди долины со стороны Броселиандского леса прорастали древесные корни, утаскивающие трупы паладинов и гвардейцев себе на удобрение почвы, под сень ворот вернулись все те, чьими руками эта победа добывалась, выгрызалась и выжигалась из лап врага. Ноги сами понесли полукровку навстречу победителям. Плачущий Монах, возвращаясь с поля боя, чувствовал две вещи: во-первых, словно гора с плеч свалился гнет опасности, угрожающей его Леди и их дитя. Во-вторых, можно было выдохнуть, он сделал то, ради чего попал сюда. Он искупил перед своим народом все грехи и все зло, что он сотворил фэйри в прошлом, сейчас стало ничем, после того, как он, Плачущий Монах, огнем, кровью и клинком защитил фэйрийский народ. Ланселот похлопал Голиафа по крупу, заставляя вороного зайти в леваду. Коню следовало напиться воды и отдохнуть. Теперь можно было возвращаться в замок. Там ждет его Леди. Топот каблучков заставил Ланселота оглянуться: нетерпеливость заставила рыжую первой найти мужчину. Певичка повисла на шее воителя, тонкие пальцы скользнули по металлу доспехов: — Пламя моё!.. Пепельный накрепко обнял девушку, зарываясь лицом в её волосы. Они выжили. Все будет хорошо. — Ты не ранен? — дрожащими руками рыжая отстранилась, торопливо оглядывая Монаха. — Это твоя кровь, или чужая? — В основном чужая, — Плачущий тихо улыбнулся, — я хотел бы, чтобы мы ушли отсюда, милая!.. Эльга закивала, засеменив рядом с широко шагающим мужчиной и заглядывая тому в лицо. Рыжая в очередной раз убедилась, до какой степени сражение является привычной для Ланселота вещью. По Монаху было видно, что он устал, но никакого-либо сильного душевного смятения он не показывал. Полукровка ещё не знала, что Плачущий Монах уничтожил друида. И меч. Такое уже привычно-родное спокойствие внутри их покоев обволокло уставшую душу воителя пушистым уютным облаком. Эльга расстегнула фибулу, позволяя плащу с волчьей опушкой упасть позади Плачущего Монаха. И в четыре руки, благоговейно молча, они вдвоем принялись расшнуровывать забрызганные кровью, исцарапанные, местами погнутые доспехи Ланселота. Эльга и Ланселот молчали, словно неосознанно отдавая честь молчанием тем защитникам, кто сегодня не вернулся. Ланселот молчал потому, что сознание просило тишины. Эльга молчала потому, что мысленно возносила благодарственные молитвы Богу: её муж вернулся с войны. Её муж вернулся победителем. Отец их ребенка выжил и вернулся к ним двоим, Эльге и крохе внутри её чрева. Нагрудная часть вместе с наспинной упали со звонким грохотом. Наплечники Ланселот поймал сперва один, затем второй. Рыжая первая нарушила тишину. — Как было… там? Страшно? — Громко, — Плачущий Монах наконец обрел возможность обнять возлюбленную не сквозь толщу собственных доспехов, — я не поэт, и мне сложно красиво описать сражение изнутри. Просто представь себе вдруг оживший механизм мясорубки. Эльга прижалась к мужчине, гладя его плечи и спину: — Я попрошу горничных принести воды и согреем тебе купальню, слышишь? — Спасибо, милая, — Пепельный склонился к лицу полукровки, целуя ту в лоб, — это было бы замечательно. — Пламя моё, — рыжая сердцем чуяла неладное, — если ты хочешь что-то обговорить, не держи в себе. Ланселот вздохнул, снимая сапоги, и слишком уж легко ему дались слова: — Я убил Мерлина. Эльга не поверила своим ушам: — Прости? — Сжег его вместе с Зубом дьявола. — Плачущий Монах отложил обувь в сторону, усаживаясь в кресло, — милая, он обезумел. Нимуэ позволила ему взять меч в руки, и потом… — Ланселот на несколько мгновений умолк, глядя в одну точку, пока память яркими вспышками рисовала ему все эти события, — …я ни разу не видел, чтобы кто-то разил так быстро, так точно и такое количество противников. Мерлин и Зуб дьявола стали одним целым. — Монах вздохнул. — Он пытался убить королеву. Я предотвратил это, как мог. Бардесса слушала это, потрясенно молча. Что ж. Значит, не она одна потеряла отца за эти считанные дни… — Я сделал все, что должен был, — тихо, но твердо промолвил Плачущий Монах, — и думаю, нам пора двигаться дальше. Эльга скользнула к мужчине, устраиваясь на быльце кресла: — Что теперь будет? Что сделает Нимуэ? — Мне — ничего. — Плачущий Монах поднял глаза на любимую. — Моя Леди, когда ты желаешь отбыть в Драйшткригер? Гюнтер посмотрела в окно, на несколько мгновений к ней вернулась та болезненная отстраненность. — По законам вандалов, если в семье несколько детей, претендующих на место своего умершего отца, то семья в течение нескольких дней должна представить Совету Старейшин кандидата на титул. Если он их устраивает, а чаще всего так и происходит , он и становится фрайгерром. Ланселот заключил узкую кисть рыжей в свою, тяжелую, огрубевшую. — Ты бы хотела занять место своего отца? Эльга взглянула на Плачущего Монаха почти испуганно: что он такое говорит? В дверь постучали. Горничная-фавнесса заглянула в покои: — Не желает ли сир Ланселот чего-нибудь после боя? Быть может, еды, или горячей купальни? — Согрейте воды, пожалуйста, — кивнула Эльга, а когда дверь затворилась, вздохнула, — я не думала над этим, Пламя мое. Ланселот прикрыл глаза, укладывая голову на край спинки кресла: — Поразмышляем об этом вместе, милая. * Лезвие ножа туго вошло в ароматную яблочную мякоть. Направляемый жесткой жилистой рукой, нож сделал оборот вокруг плода, рассекая его и рассыпая вокруг себя миллиарды микроскопических брызг яблочного сока. — В нашей жизни ещё не было новостей горячее, чем эта, — Утер отправил в рот отрезанный ломтик яблока, — Чилтон нас радует. Читай. — Ваше Величество, — сир Борли символически поклонился своему королю, сидевшему за письменным столом в замковой библиотеке, затем развернул свиток, — «Красные паладины разбиты. Мерлин погиб от зеленого пламени. Меч так же уничтожен.» Пендрагон погладил усы, качнувшись на кресле. — Не верю. Борли поправил монокль: — Ваше Величество, зачем старейшине Чилтона вам лгать? — Не верю, что Мерлин мертв. — Утер поднялся, попутно надрезая ещё кусочек от яблока и откладывая нож на салфетку. — Он должен был сдохнуть уже тысячу раз за свою тысячу лет и не сдох. Так почему это должно быть действительностью на теперь? Сир Борли сложил руки на животе, поглядев на короля поверх монокля: — Ваше Величество, его сжег Плачущий Монах. Утер приблизился к окну, всматриваясь в волны Английского пролива: — Плачущий Монах? Он это сделал? — он оглянулся на советника. — С чего бы это переметнувшемуся ведьмолову убивать отца Ведьмы волчьей крови? — Не могу знать, Ваше Величество, — и Борли уточнил, — пока что. Пендрагон сжал кулаки, лицо его исказил то ли бессильный оскал, то ли истеричная улыбка: — Но тем более мы не верим в то, что вместе с колдуном был уничтожен и Зуб дьявола! — Ваше Величество, в послании старейшины Чилтона идет речь о сожжении в пламени фэйри. Мерлин и сам искал источник этого огня, чтобы уничтожить Зуб дьявола. Утер шагнул обратно к столу, и в порыве сиюминутного гнева метнул нож для нарезки фруктов в стену. Нож, жалобно звякнув, отскочил от каменной кладки и зазвенел на полу. Сир Борли и глазом не повел, будучи привычным к проявлениям истеричности Его Величества. — Почему мы снова остаемся за бортом этой жизни? — Утер рывком подскочил к советнику, гневно сверкая глазами вплотную у лица мужчины, так, словно это лично он был виновен во всех неудачах короля. — Неужто матушка, умирая, нас прокляла? Не припомним такого! Сир Борли промолчал. Леди Люнет совершенно точно не проклинала сына. Если над головой Утер Пендрагона и висел злой рок, то вовсе не навлеченный злою жизнью и не менее злой смертью его приемной матери. Скорее уж проклятием была жизнь в попытке доказать Мерлину-волшебнику, что ты чего-то, да стоишь. — Мы хотели этот меч, — Утер заложил руки за спину, подавляя клокочущий в груди гнев, и зашагал обратно к окну, — церковь хотела этот меч, император хотел этот меч, и теперь от него не осталось ничего? Даже его колдовской силы? Утер не мог знать, Борли не мог знать тем более. Сила, заключенная в Зубе дьявола, вместе с томящимися в нем душами, высвободились и растворились в и без того пропитанном природной магией пространстве, окружающем Гластонбери и Камелот. Пространстве, образующем своеобразный остров, где силы природы и чистая волшба так густы и звонки, что их можно зачерпывать ладонями и пить. — Ваше Величество, мне приказать прислуге принести ещё фруктов? — сир Борли тактично попытался переключить внимание монарха в другое русло. — Нет, не надо. — отрезал Утер. У короля и без того был скверный аппетит. А после сегодняшних новостей он станет ещё хуже. * Плачущий Монах не смог не поддаться собственной усталости. Пока Артур и Нимуэ считали убитых, он, Пепельный, чувствуя, что отчаянно нуждается в восстановлении сил, отмывшись в купальне от чужих кишок и крови, уснул под боком притихшей встревоженной Эльги. А проснувшись, не обнаружил полукровку рядом с собой. Ланселот сразу оглянулся на небольшую решетчатую обувную полку, но уличные сапожки рыжей стояли на месте. Значит, его Леди в пределах замка. Волкодава в покоях тоже не было — как правило, Эви бегал за хозяйкой повсюду, в тех случаях, когда это позволяли обстоятельства. Ланселот сполз с перины, влезая в штаны. Зажег огнем фэйри тонкую свечу, оставил её в крючковатом подсвечнике на полке над камином. За окном было уже совсем темно. В покоях было чуть душно, мужчина обошел кровать, распахнул окно и устремил взгляд вниз. Во дворе замка стояло достаточное количество телег. И все они были заполнены павшими фэйри. Каждый из них этой ночью будет погребен по традициям своего народа. Кого-то сожгут, кого-то предадут земле, кого-то — воде. Кто-то по древнему обычаю будет разделен и съеден своими сородичами, чтобы сила павшего воина передалась его народу. Кого-то же отдадут на съедение птицам. Погребение Мерлина, скорее всего, тоже должно было состояться этой ночью. И Ланселот знал, что не хочет там присутствовать. Чувство вины, все-таки, подзуживало его изнутри. — Проклятье!.. — Плачущий взъерошил рассыпавшиеся волосы, откидывая упавшие на лицо темно-русые пряди. Он привык к тому, что всё всегда происходит слишком сложно. И Нимуэ ничего с ним не сделала, так же понимая безвыходность той ситуации. Но Плачущему Монаху было искренне жаль Ведьму волчьей крови. Ланселот, покачнувшись, отвернулся и склонился над камином, подкладывая несколько поленьев в пышущую жаром огненную каменную пасть. Огонь радостно затрещал, заплясав на подношении. Впервые за эти сумасшедше напряженные дни Монаху захотелось помолиться. Он уже и не помнил, когда возносил молитвы в последний раз. Пепельный опустился на колени у окна, лицом на восток. Ладони легли друг на друга в таком привычном жесте. Проникновенные строки пятидесятого псалма словно сами полились шепотом с уст воителя. От этого наступала ясность ума. Спустя много веков, в будущем, кто-то из людей назовет это молитвенным правилом, кто-то — медитацией. Плачущий молился — на одном дыхании, искренне, позволяя словам течь рекой из самого сердца к темному холодному небу. Сегодня День всех святых. Этой ночью, в Самайн, фэйрийский бог смерти получит много жертв. — Ланселот. Мужчина открыл глаза, произнеся последнее «Аминь». Голос был чужой, мужской, но щемяще знакомый. Плачущий впервые побоялся оглянуться сразу. — Ланселот? Монах поднялся с колен, и затаив дыхание, повернулся. Две зыбких фигуры — мужская и женская — вышедшие из пламени, не касаясь пола материализовались у камина. Ланселот оцепенел. Это было так же, как тогда, в склепе, рядом с поверженными от руки Гюнтеров-младших обидчиков Эльги. Свеча зеленым огоньком затрепетала. Ланселот знал, кто они. Ведь это они привели его в этот мир. И Пепельный понимал, почему они явились именно сейчас. Воздух вокруг сгустился, потемнел, но в этом не было угрозы или темного колдовства. Сегодня день всех святых, а фэйри встречают Самайн. Когда им было явиться, если не сегодня? По лицу женщины от глаз по щекам расходились такие же полосы, как у Ланселота. У мужчины эти полосы под глазами были одиночные, а не сдвоенные. И оба они, каждый по-своему, чертами внешности были так похожи на самого Ланселота!.. — Не страшись, милый. — Мы хотим благословить тебя. Он вспомнил их лица с первой же секунды. И теперь не забудет никогда. — Не кори себя. — Ты на верном пути. Плачущий, все ещё пребывая в благоговейном страхе, смог выдохнуть лишь одно: — Матушка… Отец… — Мы любим тебя, милый. — Пепельная подняла руку в благословляющем жесте. — И Эльгу. И внучку. — Пепельный приложил призрачно-огненные ладони к груди. Ланселот ощутил, как по его щекам рекой бегут слезы. — Чтобы ты не сделал в прошлом, настало время его отпустить насовсем. — Береги себя и свою семью, милый. Зеленый огонек свечи затрепетал ещё сильнее. И спустя миг — Ланселот мог бы поклясться в увиденном — наваждение словно сдуло порывом осеннего ветра из распахнутого окна. Воитель сделал судорожный вдох. Он никогда не забудет их лица. Теперь уже никогда. За окном зазвучал колокол, знаменуя начало погребального ритуала. * Прошло ещё так совсем мало времени, а она уже стала забывать голос Селии. Моргана на одеревеневших ногах приблизилась к решетке камеры с пленницей. Услышав шаги, аббат в соседней темнице приподнялся на койке. — Моргана? Чародейка отозвалась на вопрос Уиклоу, не слыша себя, а только свои мысли: — Я, аббат. — Зачем ты пришла? — Я пришла не к тебе, святой отец. Темнокожие ладони сестры Артура легли на решетку камеры Айрис. Та разлепила воспаленные веки, поворачивая голову набок и вглядываясь в полумрак. — Кто здесь? — едва слышно прошептали губы маленькой монашки. Процесс обращения в её существе протекал медленнее, ведь полная луна пошла на убыль, но не менее болезненно. — Ну, здравствуй, сестра, — Моргана сотворила чары, в замке щелкнул механизм, отпирая решетчатую дверь темницы, — ещё помнишь меня? Айрис отозвалась все так же шепотом: — Игрейн… — Моргана. Моё имя — Моргана. — чародейка приблизилась и села в изголовье пленницы, вынудив ту выгнуть шею, чтобы видеть собеседницу, — помнишь Селию? Айрис ощутила, как свозь физическую боль её сознание царапнула душевная. Нет, не из-за запоздалого раскаяния. Из-за страха смерти. — Я вот уже только моментами помню, как звучал её голос, — продолжила Темная фэйри, поглаживая цепь, — знаешь, как ей страшно было умирать? Как больно ей было? — Я очистила её, — шепот Стражницы Троицы сорвался на шипение, — она была осквернена тобой… — Я любила её, — перебила монахиню бывшая монахиня, — я и тебя любила, как свою сестру во Христе. И посмотри, где мы теперь. Аббат Уиклоу подал голос из-за стены: — Убьешь её? Я хотел преподнести её Ведьме волчьей крови! — Поверь, святой отец, — пальцы Морганы оглаживали металлические звенья одно за другим, — мне ты угодил не меньше. — Но я хочу, чтобы в обмен на неё Мерлин исцелил меня от проклятия оборотничества! — голос аббата сорвался на кашель, все же, в темнице было студно. — Мерлин мертв. — Моргана размахнулась и рывком всадила собственные пальцы со внезапно отросшими стальными когтями в грудь Айрис. Девочка закричала, ощущая, что чародейка, вместо того, чтобы разделаться с ней, убив моментально и неумолимо, играет с её сердцем. Буквально. Темнокожая ладонь, вооруженная выращенными в этот самый миг когтями, сперва сжала трепещущее сердце пленницы, затем позволила ему выскользнуть, затем вновь сжала, выкручивая его вместе с жилами, раздрабливая волшбой ребра, поджаривая заживо — но не убивая. Айрис выгнуло на койке, цепи натянулись до предела, но звериная сила ещё не растеклась по жилам укушенной. — Я любила её. — Моргана вырвала руку, но лишь для того, чтобы привстать и устроиться поудобнее. Айрис уже никогда не выйдет из этой камеры. И сама девочка это тоже понимала. Равно как и понимала, что если она скажет, что ей жаль, будет только хуже. Хотя, куда уже хуже. Сердце сестры Айрис снова оказалось в кулаке Морганы — только теперь чародейка вытащила его из-за вывернутых наружу костей грудной клетки, забрызгивая кровью и себя, и все вокруг. За живым куском сокращающейся плоти потянулись кровеносные жилы, лопаясь и разрываясь. Моргана не думала о том, продляет она страдания Айрис, или наоборот сокращает. Она просто хотела её смерти, и хотела, чтобы та мучилась сильнее, чем Селия. И у Морганы получалось. Не позволяя девочке ни умереть, ни потерять сознание, чародейка второй рукой выхватила кинжал из-за голенища сапога, всадила в живот монашки и широко надрезала, позволяя внутренностям выпадать наружу. И все так же волшбой поддерживая Айрис в сознании, запустила в них руку, накручивая на кулак и с упоением удовлетворенной мести глядя на то, как девочка даже испустить крик уже была не в силах. Милосердие, прощение, любовь — все, чему учила аббатесса Нора их двоих в сию минуту было стерто. Уничтожено. Аббат, слыша и чуя, что творится за стеной, обняв колени, притих, уставившись в стену и с ужасом внимая расправе по соседству. Моргана стряхнула расползающиеся потроха и окончательно потянула сердце девочки к себе. Крик Айрис оборвался. Трепещущая плоть осталась в руке, а затем с брезгливостью была стряхнута на каменный пол. Моргана, запрокинув голову, выдохнула. *