По ту сторону Английского пролива

* — И как же удалось её добыть? — с каждой секундой императору Фридриху Гогенштауфену было все труднее сдерживать распирающее жгучее любопытство. Сир Парацельс, алхимик и лекарь, пожилой уже мужчина, сдвинул круглые маленькие окуляры на кончик носа, поверх них глядя на императора: — В Драйшткригере осталось предостаточно женщин и детей, ожидающих окончания войны и появления возможности воссоединиться со своими Пепельными-мужчинами в Гластонбери. Похитить кого-либо из них — задача для драйшткригерских отбросов империи не такая уж и сложная. Особенно когда похитить нужно сиротку, которую никто не будет искать. Император, алхимик и четверо солдат стражи шли по темно-зеленому мрачному коридору с камерами, каждая из которых была заперта тяжелой железной дверью. Из-за некоторых доносился вой, некоторые были покрыты неровностями от чьих-то нечеловеческих ударов изнутри. Одна и вовсе была с расплавленной дырой посередине. Барбаросса осторожно уточнил, торопливо проходя мимо: — Надеюсь, того, кто отсюда вырвался, своевременно изловили? — Будьте спокойны, Ваше Величество, — Парацельс подмигнул монарху, — изловили. — Я слышал, ты лечил Плачущего Монаха? — Барбаросса окинул лекаря пытливым взглядом, неотступно шагая следом. — Громко сказано. Около четырех-пяти месяцев назад я был в Вестгейтсе проездом, когда мне написали младшие Гюнтеры, что их старшей сестре необходима помощь. Я прибыл и обнаружил в её доме Плачущего Монаха, потрепанного после вооруженной стычки, с достаточно серьезной трещиной в ребре и с располосованной до мяса спиной. Осмотрел, поставил диагноз, выписал рекомендации, больше мы не виделись. — Парацельс остановился возле одной из дверей, выудил из кармана мантии связку ключей и один из них заскрежетал в замке, поворачиваемый рукой алхимика. Император заглянул в комнату, прежде чем шагнуть через порог. Белые стены, окно шириной в одну из них. Под окном металлические столы с инструментами и каменный рукомойник. У соседней стены — закрытые стеллажи. Повсюду зажженные факелы — лаборатория ждала хозяина и его гостей. По центру — высокая койка. Вот к ней-то и была прикована лежавшая без сознания девица в светлой длинной исподней рубашке, покрывающей все тело. Короткая багровая отметина Пепельного народа пересекала переносицу пленницы. Кисти и щиколотки были покрыты гематомами, поверх которых металлом блестели кандалы. — Думаете, это её удержит, когда она очнется? — Гогенштауфен приблизился к пленнице, заглядывая той в лицо, — чем вы её накачали? — Конопля, мята, полынь, душица и зверобой, — Парацельс кивнул стражникам на дверь, чтобы те вышли и не мешали, — если очнется, Ваше Величество. Император окинул лабораторию взглядом ещё раз, и заметив табурет, прихватил его, усаживаясь: — Я тебя услышал. Можешь приступать. Доктор Парацельс шагнул к одному из стеллажей, распахнул дверцу, открывая взору Барбароссы разного цвета и размера пузырьки, загадочно мерцающие при факельном свете. Пробежал пальцами по разношерстным рядам, беззвучно шевеля губами, вытащил один из пузырьков и поглядел сквозь него на свет. Жидкость внутри была мутная и тягучая. Вокруг горлышка была намотана тонкая нить с биркой, на которой красовалось название содержимого. Пузырек отправился на высокий столик на колесиках. К пузырьку присоединились хирургический нож и костяная игла с продетой в неё нитью, свитой из обработанных животных жил. Тут же лекарь поставил толстую восковую свечу и зажег её. Затем приблизился к подопытной, надевая на руки кожаные перчатки во избежание любого телесного контакта. Закатил на правой руке пленницы рукав её рубахи, обнажая переплетение синеватых вен на внутренней стороне конечности, подержал над огнем свечи нож, позволяя пламени убить любую заразу, и наконец сделал надрез. Кровь, жидкая как водица, ручейком заструилась по коже, капая на койку и впитываясь в грубую ткань. Парацельс откупорил пузырек, и несколько капель содержимого упали на рану, смешиваясь с кровью и устремляясь по месту своего нового обитания. Лекарь выждал несколько мгновений, держа руку пленницы в своей руке, а затем бережно отпустил, глядя, как все медленнее струится кровь из разреза. — Оставишь так? — император нарушил благоговейную тишину. — Полнолуние уже прошло, Ваше Величество, обращение будет не таким скорым, как нам хотелось бы. Но этот процесс уже запущен, и мы оба будем свидетелями тому, как её рана затянется за считаные сутки. Барбаросса кивнул на пузырек: — И какого именно оборотня эта слюна? Парацельс усмехнулся: — Много лет назад, пребывая в Драйшткригере во время праздника зимнего солнцестояния, я имел честь пообщаться с Ойгеном Гюнтером в неформальной обстановке. В таверне, в Дыре. Вопреки слухам, что оборотни не пьянеют, бирюк был пьян. Шутки ради спросил у меня, не нужен ли мне в коллекцию эликсиров яд оборотня. Я возьми да согласись, — лекарь фыркнул, — опущу подробности, Ваше Величество, как нам подали пустую чашу, как смачно он туда сплюнул и как потом я выцеживал это в пузырек! Барбаросса крякнул, ухмыляясь: — Омерзительно. С другой стороны, Ойген Гюнтер мертв, но продолжает обращать необращенных. А это… — император кивнул на пузырек, закидывая ногу на ногу, — не испортится со временем? — Это не яд змеи, — Парацельс проверил, хорошо ли закупорен маленький сосуд и отправил его обратно на полочку, — года идут, я неоднократно прибегал к его обращающим свойствам, и все работает. Император нахмурился: — Ты обращаешь людей? Алхимик отозвался со всей сердечностью: — Когда ко мне приходят пациенты, у которых нет надежды на излечение, я предлагаю им альтернативу жизни фэйри. И те, кто соглашается, получают такой же разрез и такую же каплю слюны оборотня. — И вдобавок проклятие на всю жизнь: каждое полнолуние сходить с ума, вероятность навредить близким, — Барбаросса встал. — Так когда она начнет обращаться? * Нимуэ шла во главе. Бледная, без единой кровинки на лице, с собранными ветвистой шпилькой волосами и облаченная в темно-зеленое теплое платье с длинными прорезными рукавами и полукруглым шлейфом. Шла напрямик сквозь чащу Броселиандского леса, а тот расступался, пропуская процессию, распутывал-раздвигал ветви, наполняя ночь Самайна шелестом и похрустыванием. На поясе королевы был меч — самый обычный, боевой, без капли магии. В руках — железная урна с тем, что осталось от друида и от Зуба дьявола. Теперь эти двое навеки стали одним целым. Артур шагал сразу следом, чуть позади — Моргана и Пим. Нимуэ шла на зов подсознания. Где именно будет могила Мерлина — укажут Тайные. Следом за королевой и её близкими двигались фэйри — все, кто смог идти, пришли провести Мерлина-волшебника в последний путь. У каждого из них в руке или в кармане был припасен маленький или не очень камень, прихваченный как с поля боя, так и с округи Гластонбери. Круглая поляна без единой травинки, освещенная лучами стареющей луны показалась за деревьями. Нимуэ вышла к её центру, по бледной коже поползли метки Эйримид. Ведьма волчьей крови не хотела затягивать — все это было слишком больно. Подобрав подол платья девушка встала на колени прямо на холодную голую землю, прижимая урну к груди и закрыла глаза. На мгновение в сознании всплыли жуткие воспоминания — те самые: неестественно распахнутая медвежья пасть, стены ущелья, рев темного духа, стальные когти, рвущие спину. Будь рядом отец — родной отец — случилось бы это с маленькой Нимуэ? Или друид с самого начала воспитывал бы дочь, как чародейку, по своему образу и подобию? Ленор старалась беречь её, как могла, и теперь они с Мерлином воссоединятся. Будет ли отец её, Нимуэ, покровителем с той стороны? Присоединится ли он к Тайным? Земля в центре поляны зашевелилась, взялась паутиной тонких трещин, выпуская наружу остроконечный мегалит. Черный камень. Ещё один. Нимуэ вскочила, посторонясь и глядя, как валун вырастает над ней, становясь выше её роста и закрывая собой лунный свет. Камень замер под встревоженно-зачарованный шепот фэйри. — Нимуэ, будь острожна! — возглас Артура пронесся по пространству, но королева его словно не услышала. Положила ладонь на новорожденный мегалит, позволяя силе — всей, что есть, — проникнуть в него и вернуться обратно. Такого камень не выдержал: короткий громкий треск дал понять всем присутствующим, что мегалит раскололся, обнажая выемку пустоты внутри себя. Ведьма волчьей крови обеими руками бережно вложила урну в эту пустоту, следом же невесомо гладя разделившийся валун: — Спрячь его. Мегалит дрогнул, вспахивая землю и будто нехотя, с натугой, соединяя створки. Нимуэ шагнула назад, метки постепенно растворились на коже, оставляя её как прежде бледной. И сперва Артур, затем Моргана, и затем все остальные фэйри один за другим потянулись к мегалиту, укладывая вокруг него принесенные камешки. Ряд за рядом. Кольцо за кольцом. Не было слышно ни разговора, лишь дыхание, шелест одежды и шагов. Да стук от соприкосновения камней друг о друга. Нимуэ, чувствуя, как Артур идет позади, придерживая её за плечи, скрылась от всех в темноте под деревьями. — Теперь он навсегда часть этой земли. Как и те, кто пришел нас погубить. — королева устало оперлась на подставленное плечо Артура. Мужчина прижал девушку к себе, поверх её макушки наблюдая, как фэйри все только прибывают. — Это начало новой эры для нас, сердце мое. В лице тебя и моей сестры пришла молодая магия, питаемая древней природой. Однажды Мерлину-волшебнику все равно пришлось бы завершить свой путь. — Я знаю… — Нимуэ позволила нареченому поцеловать её, — тешусь тем, что он оставил достойное наследие. — она кивнула в сторону фэйри. Артур покачал головой: — Его наследие — ты, и ты права, достойное. Но они — он так же указал на фэйри, — они это твои дети, как освободительницы, как предводительницы и как их королевы. Ты их сплотила. Ты их символ. Не приписывай отцу свои заслуги. Нимуэ вздохнула. Луна лениво двигалась на юг. Фэйри, желающих положить камень на могилу Мерлина, все ещё было много. * Они шли с достаточно высокой скоростью: сквозь ночь впереди уже были видны кромка материка, усеянная огнями. Где-то среди них была россыпь огней Бремерхафена. Плеск волн о крутые деревянные бока корабля должен был действовать успокаивающе и убаюкивающе на всех, кто был на борту. Но не в этот раз. Берлихинген, зябко кутаясь в собственный тяжелый плащ, вышел из каюты, хлопнув дверью, и зашагал вдоль палубы в сторону носа корабля. Судно называлось «Христофор», но железнорукий раубриттер знал, что как только они причалят в Бремерхафене, его команда возьмется за демонтаж старого названия. И с того момента «Христофор» станет «Белым соловьем». Конечно, этот трофейный корабль ощущался насквозь чужим, неприрученным, но он был по-своему хорош. Именно поэтому, когда Нимуэ предложила выбрать себе судно взамен сожженного «Соловья», Гёц выбрал его. И пусть следы прибывших на нем в Чилтон паладинов ещё не остыли на палубе, их быстро смоет морскими брызгами, выжжет солнцем, унесет ледяным осенним ветром и развеет над водной гладью Английского пролива. Эльга стояла на самом носу, замерев, словно кариатида, и позволяя ветру трепать её медно-рыжие волосы. Ланселот в новой каюте смог кое-как забыться сном, позволяя себе передохнуть от приступов морской болезни, а его Леди ощутила острую потребность побыть наедине со своими мыслями. Сейчас это уединение нарушил старый раубриттер. — Ты не мерзнешь? — Нет, дядюшка. Гёц все равно набросил на плечи полукровки свой плащ, вставая рядом. — Ланселот посеял зерно сомнения в моем сердце, — рыжая, опираясь на резное ограждение палубы, не мигая смотрела на постепенно приближающуюся полоску суши, — не могу перестать думать о том, что да, власть — не про меня, но про меня мой дом. Берлихинген тоже облокотился на ограду, случайно звонко стукнув протезом по древесине: — Не видишь никого из братьев в качестве вожака стаи? — Нет. — певичка взъерошила волосы одной рукой. — Себя тоже не вижу, но… Они умницы, каждый из них, в своем деле. И я знаю, что они будут счастливы заниматься тем, к чему лежит душа. — К чему лежит душа у тебя, Эльга Гюнтер? — вопрос Берлихингена был логичен и очень проникновенен. И хоть он и не застал Эльгу врасплох, она все равно задумалась. — Раньше я просто хотела свободы в одиночестве, — внезапно рыжая ощутила сильное желание выпить чего-нибудь крепкого, но мысленно себя осадила, — но появление в моей жизни Ланселота, Восстания, жизни с фэйри и появление в моей жизни совсем иного уровня ответственности влекут меня вить гнездо. — она помедлила. — Я хочу быть хозяйкой в своем доме. — Совет Старейшин не сделает тебя фрайфрау, — Гёц покачал головой, — как бы сильно я ни верил в тебя, но… — Знаю, дядя, — Эльга поглядела за борт, где морские русалки снова устроили заплыв наперегонки с кораблем, — я осознаю, насколько это тяжело, управлять общиной. Но я чувствую, как горят мои глаза, когда я занимаюсь замковым деловодством, когда организовываю ту или иную систему, которая призвана будет обеспечить порядок, когда забочусь о том, полны ли мои кладовые, накормлены ли мои люди, крепки ли мои стены. — Старейшины могут высказаться против того, что ты полукровка, — печально протянул разбойник, но рыжая его перебила, мягким жестом положив на его протез свою узкую ладонь. В полумраке морской ночи розовые ноготки женской руки за несколько мгновений вытянулись, заострились и потемнели, превратившись в звериные когти. — У них не будет выбора. Гёц приглушенно воскликнул: — Эльга! И как давно ты обращаешься?! — Не важно, дядя. Ответь, кого ты видишь во главе Драйшткригера? Берлихинген выдохнул: — Вожаком Драйшткригера был Ойген. Но ты станешь не вожаком. Ты станешь им матерью. Эльга убрала ладонь, пряча когти. — Я не хочу власти, но я хочу, чтобы с моим домом все было хорошо, и чтобы я была хозяйкой этого дома. Но старейшины потребуют мужчину. Воителя. Поэтому их выбор не будет в мою пользу. Берлихинген отшатнулся от борта: — Я отправлю волчатам ворона. Пусть знают, что ты уже рядом и готовятся встречать гостей. Эльга осталась стоять на носу корабля, все так же неподвижно. Её мысли вновь были обращены к собственному сердцу. Отец наверняка обрадовался бы, узнай, что она умеет превращаться. Но она не мужчина, общину ей никто не отдаст. И что тогда?.. * Парацельс вздрогнул, когда позади него звякнули цепи, отшатнулся от окна, сквозь которое рассветная заря заливала лабораторию розовым золотом, оглядываясь. Пленница на койке пришла в себя — но лишь для того, чтобы выгнувшись, закричать от нечеловеческой боли. Алхимик уронил очки и попытался поднять их дрожащими руками. Пленница на глазах стала меняться. Кожа стремительно потемнела, обугливаясь изнутри, и через несколько мгновений крик превратился в шипение, а затем и вовсе стих. Плоть, раскалаясь, расступилась, выпуская наружу кости, разрываемые изнутри изумрудным свечением. Из раскрывшихся груди и живота полыхнуло так сильно и резко, что лекаря воздушной волной откинуло к стеллажам, ощутимо приложив спиной о дверцы. Пленница превращалась. В зеленое пламя. На глазах потрясенного алхимика, плоть таяла, обращаясь огнем и съедая все вокруг. Цепи металлической патокой съехали на койку, но уже через несколько мгновений огонь охватил и её тоже, прокладывая себе путь вниз и в стороны. Парацельс торопливо сорвал с рукомойника бочонок с водой и плеснул на пламя, но кажется зеленый огонь это только разозлило и он с треском и нарастающим гулом оказался на полу. Доски немедленно стали его пищей. Теперь даже плошка Мерлина не помогла бы. Парацельс выскочил в коридор и побежал вперед. Здесь, в темницах его бестиария, все-таки можно было найти силу, стойкую к пламени фэйри. Лекарь распахнул одну из дверей — в лицо дохнуло холодом. Тут глыбы льда были под стенами до потолка, устилали пол, и все ради сохранности одного-единственного объекта, жемчужины коллекции доктора Парацельса. Крыло молодого дракона, относительно небольшое, но по сравнению с человеком — в полтора роста, хранилось в этой морозильной камере уже несколько лет, Парацельс брал от него фрагменты для проведения опытов, но теперь оно нужно было целиком. Лекарь знал, что драконы не горят, ни в своем огне, ни в земном, ни в пламени фэйри. Пол в лаборатории грозил провалиться, когда алхимик, задыхаясь от бега, ввалился в двери, волоча за собой крыло. Чешуйчато-перепончатая конечность не смогла укрыть всю площадь воспламенения, но там, где это было возможно, лекарю удалось загасить пламя, действуя замерзшим крылом как покрывалом. Огонь не успел добраться до стеллажей, но койка была уничтожена полностью, и доски пола под ней тоже грозили проломиться в любую секунду. Обессиленно отпустив драконью конечность, Парацельс опустился на пол, утирая со лба испарину и выдыхая. Эксперимент завершился неудачей. Хотя кое-какой результат он все же принес. * Пробежавшись глазами по письму несколько раз, Ладислаус Гюнтер обвел взглядом присутствующих в тронном зале замка. Все то же сборище чудовищ. Михаэль кивнул брату: — Я за. — Я тоже, — Ладислаус поглядел на среднего, — Ксандр? — За. — юноша повысил голос, обращаясь сразу ко всем, — наша семья в качестве кандидата на правление общиной представляет старшее дитя Ойгена Гюнтера, Эльгу Гюнтер. Хвала небесам, у всех троих единомоментно, с прилетом ворона на рассвете, появилась возможность жить той жизнью, к которой стремился каждый из них. — Не пускайте её в город! — собрание Совета старейшин Драйшткригера началось достаточно нетипично. Ксандр Гюнтер с удивлением поднял глаза на собрание, оторвавшись от только что вслух прочитанного письма от Гёца Берлихингена: — Прошу прощения, герр Бёр? Косматый коренастый мужчина с моргенштерном на поясе и нижней челюстью кошачьего черепа на груди, подвешенной на шнурок, отозвался от лица Совета: — Эльга Гюнтер не может быть кандидатом на правление! — герр Бёр оглянулся на других старейшин в поиске подтверждения и поддержки, — она, простите, женщина! Элайна, присутствовавшая тут же, нахмурилась, услышав эти слова, но комментировать не стала. — И почему мы не должны пускать её в город? — возмутился Михаэль Гюнтер. Старейшины зашумели. — Чье это письмо? Берлихингена, Берлихинген плут! — Это не просто так! Берлихинген её руками устроит переворот! — Берлихинген хочет трон! Она его ставленница! — Никогда во главе общины не стояла женщина! Ладислаус Гюнтер ударил жилистым кулаком по столу: — Гёц лишь предупредил, что Эльга близко и что она изъявила желание стать хозяйкой своего дома! Во главе Драйшткригера должен быть Гюнтер, и не важно, с чьей помощью он будет править! — Железнорукий никогда не действовал против общины! — наконец заговорила Элайна. — И Эльга такая же наследница Ойгена, как и мальчики, с такими же правами! То, что прежде женщины не восходили на этот — она кивнула на трон Гюнтера-старшего, — престол, лишь вековая случайность! Ладислаус скрестил руки на груди: — Свод законов общины не запрещает женщине наследовать престол! Герр Бёр огрызнулся: — Это легко исправимо! — Вы не посмеете! — Михаэль Гюнтер вскочил, выхватывая меч из ножен, его движение тут же отзеркалили наименее пожилые из старейшин. Ладислаус рявкнул: — Сядьте! — и уже спокойным тоном продолжил, — мы дождемся Эльгу, выслушаем её и тогда примем решение. В противном случае, мы распустим Совет. — Совет старейшин имеет право распускать лишь уже выбранный правитель и только после общенародного публичного голосования! — герр Бёр будто словесно показал Ладислаусу средний палец. — Или в случае гибели всех его членов! — выхватить меч захотелось уже Ладислаусу. — Мы не пустим девчонку в город! — подытожил герр Бёр, — Прикажем страже запереть ворота, и сами разберемся, как дальше действовать! Гёц не посмеет напасть на общину! Элайна со вздохом поднялась со своего места: — Это невозможно слушать и невозможно воспринимать адекватно. Вы не выслушали позицию Эльги, вы её не знаете, а уже делаете поспешные выводы. Никто не позволит вам вносить такие корректировки в Свод законов общины, никто из вас даже не приблизится к фолианту. — Ступай молиться за упокой мужа, вдова, — герр Бёр ухмыльнулся, — ты такая же женщина, как и твоя дочь! — Вот именно, — придерживая платье, Элайна сошла по ступеням, и проходя мимо Бёра, уточнила, — потому я знаю, что мы способны на многое. Ладислаус склонился к Ксандру, прошептав тому в ухо: — Как отец годами выдерживал этот базар? — Понятия не имею, — так же шепотом отозвался средний из волчат, — но мне уже сейчас хочется обезглавить их всех!.. *