По ту сторону Английского пролива

* Широкий тракт, ведущий от околиц Бремерхафена прямехонько к воротам Драйшткригера, обычно очень оживленный, сейчас был подозрительно малолюден. При всем при этом те немногие встречные, попавшиеся путникам, двигались от Драйшткригера к портовому Бремерхафену, в то время как в деревню Ланселот, Эльга, Циммерберг с Алисией и Виктором, да Берлихинген двигались одни. Плачущий Монах не выдержал первым. — Любезнейший, — бывший инквизитор, склонившись из седла, остановил очередного путника, немолодого купца, ехавшего на муле, запряженном в повозку с винными кувшинами, — не могли бы вы разъяснить, в чем подвох? Отчего все идут от деревни прочь? — Дак ворота Драйшткригера заперты наглухо, отчего-то Гюнтеры изволят сегодня никого пускать, и не выпускают тоже! Ланселот переглянулся с Эльгой, та встревжено уточнила: — В деревне эпидемия? — Нет, фройляйн… — заметив обручальный перстень на руке всадницы, купец поправился, — фрау, просто ждут вражеского вторжения как будто бы. Конокрад фыркнул: — Вражеского? Кто собрался нападать? Купец, окинув взглядом раубриттера и увидев протез, сложил два и два: — Что ж, судя по слухам, вы. Ланселот, выругавшись, прорычал: — Проклятье! Междоусобной борьбы нам не хватало! — И не будет! — Эльга пришпорила Мизу, выдвигаясь вперед. — Это не дело рук моих братьев, я уверена! Берлихинген проворчал, тоже пуская лошадь рысью: — Зря я отправил письмо! Это Совет Старейшин, как пить дать это сборище чертей мутит воду! Плачущий двинул коленями, пуская вороного с рыси на легкий галоп и догоняя молодую супругу: — Одно твое слово, и я превращу Совет в пепел. — Я ни капли в этом не сомневаюсь, Пламя мое, — рыжая тепло улыбнулась, — и очень это ценю, — улыбка бардессы стала горькой, — но нельзя убивать старейшин, если мы не хотим получить ещё одно восстание, но теперь уже у меня дома. Совет должен принять меня и утвердить, как фрайфрау, узаконить мое восхождение во главу рода. Я должна им понравиться. — Значит я помогу тебе быть убедительной, моя Леди, — Плачущий пустил Голиафа параллельно Мизе, вытянул руку и поправил отороченный белой лисьей опушкой капюшон осеннего плаща на голове певички. Дорога, местами то расширяясь, то сужаясь, то виляя между выступающей на поверхность каменной породой на кромке опушки, наконец выпрямилась. Впереди показались тяжелые ворота Драйшткригера, деревянные и закованные в броню, с расходившимися вправо и влево каменными стенами, увенчанными рядами стрельчатых зубьев. На мгновение Монаху подумал, что пламя фэйри в силах сожрать и это препятствие, если понадобится. Но понадобится ли? Берлихинген первым подъехал вплотную, лошадь загарцевала, описывая копытами круги и петли. — Свои! Из одной бойницы высунулся оскаленный арбалетный болт, взведенный и готовый сорваться в любую секунду. — Совет Старейшин велел не открывать Гёцу Берлихингену! — державший арбалет стражник говорил без агрессии, но уверенно, — И Эльге Гюнтер! Ланселот неспешно вытащил меч из ножен: — Не впустишь старшую дочь покойного фрайгерра, да прибудет его душа с миром? — Нам велено не пускать за ворота, но не вступать в драку! — стражник ослабил пружину арбалета, поднимая его стрелой кверху. — Но ты, Плачущий, не посмеешь поджечь наши стены! — Проверим? — Монах осклабился, глядя снизу вверх. Алисия ахнула. Эльга выскользнула из седла, откинула капюшон, позволяя медно-рыжей копне волос рассыпаться по плечам огненными прядями, прошагала к тяжелыми металлическим толстым перекладинам, служившим подобием дверных ручек, и ладони певички легли на них: — Я, Эльга Гюнтер, леди Плачущего Монаха, старшее дитя Ойгена Гюнтера, — в голосе разбойничьей принцессы зазвучало то, что ни Ланселот, ни тем более Берлихинген никогда ещё не слышали, — именем рода, приказываю, отворите! Стража, выглядывающая из бойниц, не могла увидеть, но это, тем не менее, произошло: ноготки бардессы вытянулись, темнея, изгибаясь и заостряясь, и уже черные, крепкие крючковатые кошачьи когти оборотня-полукровки оставили на перекладинах светлые бороздки царапин. По ту сторону ворот послышались тяжелые шаги, заскрипели засовы, створки разошлись. Между ними показался старый седой солдат стражи. — Я служу Гюнтерам, а не старейшинам. Всю жизнь служил, и умру за ваше имя. И пусть меня обезглавят за это, но не пускать в родной дом дочь усопшего фрайгерра — низость. Эльга в жесте благодарности склонила голову: — Благодарю за преданность, почтенный кригер. Ланселот соскочил из седла, и поймав за повод узды Мизу, зашагал след в след за рыжей, ведя за собой лошадей и подмечая, как со стены их не спускают с прицелов стражники с арбалетами и луками : — Мое предложение по-прежнему в силе, моя Леди. Эльга оглянулась на мужчину, надевая капюшон обратно: — Пламя мое, пока что попробуем решить все миром, — девушка добавила тихо, но очень твердо, — ведь несмотря на то, что я женщина, у меня есть то, чего нет у моих братьев. * — Перестань, — Пим краешком светлого платка утерла покатившуюся по щеке Нимуэ слезу, — тебе сегодня плакать позволено только от счастья, слышишь? Нимуэ улыбнулась, рвано вздохнув и глядя на себя в чуть мутноватое высокое зеркало у стены в королевских покоях: — Церемонию должен был провести отец… — А проведет Моргана, — Пим поправила венок на голове Ведьмы волчьей крови, — все-таки сестра короля, чародейка, бывшая монахиня — тут грех не быть жрицей, да? Нимуэ снова улыбнулась: попытки Пим поднять ей настроение действительно согревали. Венок был из темно-алых осенних кустарниковых астр. В груди королевы тянуще защемило-зазмеилось такое далекое летнее воспоминание. Точно так же, в струящемся фэйрийском платье и с белым венком на волосах она, Нимуэ, впервые танцевала с Артуром. Тогда же, в тот вечер она впервые его поцеловала, и с тех пор оба окончательно поняли, что они и есть судьба друг друга. В этот раз платье было зеленое. Почти в тон знаменам фэйрийского народа. Черный корсет с золотой вышивкой перехватывал фигуру королевы, выгодно подчеркивая женственные изгибы силуэта. Пим в контрольный раз поправила шнуровку за спиной невесты, протянула букет из тех же темно-красных астр, и совсем не по-королевски легонько шлепнула королеву сзади ниже пояса: — Пора. Король ждет. Артур ждал, о, ещё как ждал. Откладывать королевскую свадьбу он не собирался, и по обоюдному решению церемонию должно было провести как можно скорее. Арка из дикого винограда, ярко-красные и оранжевые листья которого полыхали осенним пожаром, атмосферной дугой раскинулась напротив парадного входа в замок, воздвигнутая стараниями фэйри под чутким присмотром фавнессы Коры. И абсолютно довольная проделанной работой фэйрийка теперь суетилась между кухнями и трапезным залом, намереваясь успеть всё и везде. Артур ждал, в душе жалея лишь об одном: Ланселот и Циммерберг, с которыми он сблизился, сейчас были далеко. А ещё — вместо мальчишника у него была кровопролитная страшная битва. Но конкретно об этом — он не жалел. Голова Филиппа Гольца, посаженная на копье, темнела у ворот жутким окровавленным пугалом, словно безмолвное напоминание, какой ценой все это далось фэйрийскому народу. Рассветный прохладный воздух, пропитанный осенней дымной горечью, быстро наполнился гомоном десятков голосов. На королевскую церемонию Воссоединения сошлись все, кто был в состоянии. Не явились разве что тяжело раненные защитники, со вчерашнего сражения пребывающие на восстановлении. Артур ждал, облаченный так, как ему заранее подсказала Пим, по обычаю Небесного народа — рубаха и штаны были сшиты из той же ткани, что и платье королевы, черный пояс с филигранной золотой пряжкой визуально перекликался с корсетом невесты, а завершал образ бурого цвета длинный плащ, по кромке обшитый зелеными нитями-стежками. Под аркой накануне силами бивней был сложен алтарь из прямоугольных гладких камней. На него-то и будет возложена жертва — очень скоро. И стоило к этому алтарю выйти Темной чародейке, как над округой воцарилась тишина. — Призываю молодых, что готовы объединить свои сердца, предстать перед нами. — Моргана видела не так уж и много церемоний Воссоединения, как полагалось бы фэйрийскому жрецу, но здесь и сейчас ею двигала искренность, самая чистая и самая неподдельная. Её родной брат, такой любимый, такой дурашка, такой добрый и такой храбрый принял решение жениться на её подруге, отважной, сильной, справедливой, той, что взяла на себя ответственность за всех фэйри, за весь свой народ. Это ли не действительность, достойная пера самых известных вагантов спустя века?.. Фэйри — все, кто поместился от алтаря до ступеней входа, — выстроились попарно, берясь за руки и чуть расходясь, образовывая живой коридор. С кистей и предплечий свешивались ленты и пучки осенних трав, и у каждого, у каждого были припасены пригоршня-другая лепестков все тех же алых астр. Единственных осенних цветов, которыми сейчас могла порадовать земля. Артур ожидал у парадных дверей, и он свою судьбу дождался. Нимуэ вынырнула из темноты дворцового холла, и Пим отступила, передавая королеву королю. — Ты восхитительна! — мужчина, чувствуя, как от восторга трепещет его сердце, выдохнул, — Ты не представляешь, как сильно я хочу поцеловать тебя! Нимуэ лукаво усмехнулась, беря нареченого за руку: — Только после ритуала, сердце моё. Артур с ответной улыбкой первым шагнул в живой коридор. Фэйрийка едва успела подхватить подол собственного платья. Дальше все было словно во сне — взметнувшиеся в воздух алые лепестки, легкие касания лент и трав, улыбки со всех сторон и слова поздравлений, так светло и так умиротворенно, словно вчера не случилось кровопролития, словно в стенах Гластонбери не зияли дыры после обстрела из катапульт. Так, словно вчера никто не умер. — Поздравляю, Ваше Величество! — взмахи рук гипнотизировали, голоса баюкали. — Поздравляем, будьте счастливы! — Будьте счастливы, любите друг друга! — Будьте друг другу опорой и защитой! — Будьте счастливы! Моргана, встречая пару у самого алтаря, мягким движением ладоней в воздухе разожгла хворост на каменной поверхности. Пламя взметнулось, едва не задевая арку, но ни один лист дикого винограда не занялся. Чародейка оглянулась на молодоженов, улыбнулась им, а затем, подняв глаза к небу, заговорила. — Перед Тайными земли, воды, воздуха и огня, перед народом фэйри, перед очами усопших предков, в преддверии появления будущего наследия, поклянитесь друг другу в любви и верности, дети Эйримид. — Клянусь, — тут же без раздумий молвил Артур. И Нимуэ отозвалась, как эхо: — Клянусь. Моргана развернулась лицом к алтарю, доставая из-за пояса длинный тонкий кинжал с рукоятью в виде ветви: — Правом, дарованным мне Тайными, свидетельствую Воссоединение этих двух сердец перед землей и перед небом, перед бездонными водами и неудержимым ветром, — лезвие кинжала легло на розоватую кожу ладони темной руки Морганы, оставляя надрез и вынуждая струйку крови устремиться в пламя — ваша очередь, милые, — она оглянулась на пару. Нимуэ шагнула к Темной, возлагая свадебный букет туда же, в огонь, как жертву от себя с нареченым, и взяла кинжал из рук Морганы. Артур приблизился следом, протягивая ладонь Нимуэ и позволяя королеве нанести неглубокий разрез. Мужчина сжал кулак, несколько секунд позволяя крови капать в огонь, а затем очень бережно царапнул кончиком лезвия нежную кожу руки любимой. Нимуэ даже не поморщилась. В её жизни шрамы были привычным делом. Кровь королевы тяжелыми каплями устремилась в языки огня. Фэйри — все, кто явился, — разразились одобрительными восклицаниями. Моргана спрятала кинжал обратно за пояс. — Рождаемся на рассвете. — Чтобы уйти в сумерках! — в ответ отозвались и молодожены, и фэйри, и как показалось Нимуэ, сами небеса. И совершенно неожиданно сквозь гомон ликующих фэйри прорезался один-единственный человеческий голос: — Леди Нимуэ? Непривычное обращение заставило стихнуть всех. Живой коридор разъединился, пропуская вперед молодого человека в сопровождении солдат стражи. Один из которых виновато отозвался: — Простите, моя королева! Он очень хотел вас видеть! — Я внимательно слушаю нашего гостя, — Нимуэ приложила ладонь козырьком к глазам, щурясь и прикрываясь от осеннего солнца. — Леди Нимуэ, я — сир Джек Артейен, посланник Его Императорского Величества, Фридриха Гогенштауфена. Наш император велел передать мне это лично вам в руки, — юноша снял с плеча кожаный тубус на толстом ремне, открыл его и достал свиток из гербовой бумаги, на вид — только-только из императорской канцелярии. Белка, все это время, как и другие, с восторгом наблюдавший за Воссоединением, метнулся к гостю, осторожно взял свиток и поднес его Нимуэ. Ведьма волчьей крови внимательно оглядела гербовую гогенштауфеновскую печать, сломала сургуч и развернула послание. Артур склонился через плечо теперь уже супруги, читая вместе с ней. — «Леди Нимуэ, некоронованная королева фэйри, Ведьма волчьей крови, хозяйка Зуба дьявола. Мы, Его Императорское Величество, Фридрих Гогенштауфен милостиво высказываем желание видеть вас гостьей в ближайшее время для официального приема и оказания надлежащих законных почестей, как для будущего феодала земель Гластонбери». — Нимуэ подняла глаза на гостя, — сир Артейен явился ко мне на свадьбу, чтобы украсть меня и отвезти на прием к императору Барбароссе? Гонец склонился в почтительном поклоне: — Я прошу прощения, что отвлек вас от важной церемонии, но император Барбаросса ждет вас, как почтенную гостью. Я буду вас сопровождать, леди Нимуэ. Королева и Артур переглянулись. Вот и аукнулись переговоры Плачущего Монаха. * Эви, уже по обыкновению, рванул в распахнутые двери первым. Плачущий Монах сделал шаг через каменный порог замка, полной грудью вдыхая запах древесины, пыли, звериных шкур, горького нагара с настенных светильников. В душе вспыхнуло все ещё непривычное, но такое уютное и приятное ощущение. Он дома. Михаэль Гюнтер подбежал первым, заключая в объятия сперва сестру, затем и новоиспеченного зятя, и Ланселот мысленно на мгновение отметил, как естественно все то, что сейчас происходило. Он дома. — Поздравляем вас обоих, — Ладислаус крепко пожал бывшему инквизитору руку, — мы бесконечно рады, что наша Эльга в надежных руках! — Добро пожаловать в семью, — Ксандр похлопал воителя по плечу, — твое присутствие добавит нам веса. — Соболезную вашей утрате, — глухо отозвался Плачущий, видя, как по широкой лестнице в холл торопливо спускется Элайна, — мы искренне хотели бы прибыть раньше, но… — Мы знаем, — Ладислаус снова обнял рыжую, — мы все знаем, слава Богу, что удача оказалась на стороне Восстания!.. — Дети мои! — Элайна прижала к груди дочь одной рукой, второй обнимая Пепельного, а затем поочередно поцеловала обоих в лоб, — слава небесам, вы целы! — Матушка… — Эльга крепилась, как могла, но больше держаться не было никаких моральных сил, — я бы так хотела увидеть его, рассказать обо всем, показать, чего мне все это стоило и чего я по итогу достойна… — слезы покатились градом, и теперь у полукровки их было достаточно для того, чтобы горе не душило её изнутри, — матушка, мальчики отведут меня в склеп?.. — Отведем, — Ладислаус и сам не выдержал, не стесняясь собственных сыновних слез, — но сестра, прямо сейчас нас хочет видеть Совет. Эльга отстранилась из объятий матери, взяла Ланселота под руку, и слезы высохли сами собой. — Нет. Это я хочу их видеть. — Вы даже не отдохнете после пути, не позавтракаете, не переведете дух?.. — Элайна заглянула в глаза дочери. — Нет, матушка. Кусок в горло не лезет.- и рыжая повлекла Монаха в сторону лестницы. Ксандр тихонько осведомился: — Циммерберг приехал с вами? Где он? Ланселот отозвался через плечо, увлекаемый певичкой вверх по ступеням: — Ушел вместе со своей спутницей в свои покои. Ксандр кивнул. Конокрад все ещё не простил волчат. — А Берлихинген? — обеспокоенно уточнила Элайна. — Он отправился навестить свой дом, — откликнулась рыжая, — чтобы лишний раз не мозолить глаза Совету! В действительности, со стороны Железнорукого это было благоразумно. Ведь это, положа руку на сердце, была не его война. Эльга знала, что ей предстоит обсудить с братьями и с матерью многое, очень многое, но меньше всего на свете ей сейчас хотелось тянуть кота за пушистость. А вот чего хотелось — расставить все точки над i как можно скорее. Плачущий Монах думал лишь о том, что прямо сейчас он должен её защитить. Как бы ни хотела рыжая быть самостоятельной в этом моменте и решить все сама, он просто не мог оставить её один на один со стаей чудовищ, пусть и присутствуя физически. Да, это её битва. Но он поклялся у алтаря — да и где угодно бы, бесконечное количество раз, — быть опорой и защитой, и теперь она особенно в нем нуждалась, пусть и не осознавала это на данный момент в полной мере, пока злость на Совет застилала бардессе разум. Эльга толкнула двери тронного зала, за которыми слышался гомон десятка-двух мужских голосов. Которые стихли, стоило рыжей показаться на пороге. Гюнтер прошагала к ступеням, ведущим к трону отца. Ланселот последовал неотступно, встав за плечом своей Леди. — Приветствую достопочтенных старейшин, — голос певички зазвенел нотками сдерживаемого негодования, — кто даст мне ответ, почему меня, Эльгу Гюнтер, не пускают в собственный дом? — она оглядела всех присутствующих мужчин, пожилых и не очень, всех их, кто сейчас смотрел на неё, как на ребенка, кто-то свысока, кто-то с недовольством, кто-то с усмешкой. Кто-то из них приходился ей дальним родичем, кто-то был человеком, кто-то — фэйри. Но объединяло их всех то, что ни один из них в неё не верил. Пока что. Мать и братья прошли следом, усаживаясь так, чтобы видеть и слышать все. По залу прокатились редкие смешки, герр Бёр отозвался, чуть ухмыляясь: — Надо же, кабацкая певичка набралась храбрости предстать перед Советом. А где Железнорукий? Что же он сам не явился? — Причем тут Гёц Берлихинген? — девушка пристально посмотрела на мужчину. — Он, всего лишь, доставил меня и моих спутников домой, в Драйшткригер. Я не услышала ответ на свой вопрос. — рыжая сморщила нос на мгновение, сдерживая норовящий вылезти наружу оскал. — Девочка, ты стоишь перед нами, а за тобой стоит Пепельный, — подал голос другой старейшина, герр Шрайнер, бивень со спиралевидными тяжелыми рогами, закручивающимися несколько раз, — нам хватило того, что после прибытия Пепельных в Драйшткригер, Ойгена Гюнтера подло убили! — Так вы не хотели впускать меня, моего мужа, потому, что он Пепельный? — Эльга спустилась на ступеньку ниже, медленно прохаживаясь из стороны в сторону, — Не хотели пускать Берлихингена, потому, что я могу оказаться его марионеткой? — Пепельные, во главе с князем Отто, в ближайшее время покинут Драйшткригер и примкнут в Гластонбери к своим защитникам, — наконец заговорил Ланселот, холодно глядя на Совет. Бёр фыркнул: — Девочка, он говорит от твоего имени? — Да. — отрезала Эльга. — Берлихинген действовал в интересах Драйшткригера, налаживая связи с Гластонбери и Камелотом. Ему не нужна власть, ему нужна возможность спокойно заниматься своими делами, а вот я… — бардесса остановилась, расправляя плечи и злобно зыркая ледяными голубыми глазами на мужчин, — а я пришла прямо заявить о своем желании быть фрайфрау. В зале повисла тишина. Её нарушил герр Шрайнер: — Опустим иные моменты. Да, ты старшее дитя Ойгена. Но ты — девица. Почему мы должны избрать тебя, а не одного из твоих младших братьев? Эльга, под встревоженным взглядом Ланселота, взяла в руки подол платья, спустилась к стоявшим в несколько рядов столам с сидевшими за ними старейшинами. Пружинистым рывком вскочила прямо на один из них — тот, за которым среди остальных восседал бивень, под прокатившийся шум негодования и удивления, схватила бивня за шиворот плаща, притягивая его лицо к своему, и прошипела: — Потому, что у меня есть то, чего нет у них!.. — теперь рост клыков и когтей можно было не сдерживать, члены Совета синхронно отшатнулись в стороны, оставляя бивня один на один с разозленной женщиной. — Потому, что двойственность моей крови… — бардесса оттоткнула Шрайнера, выпрямляясь во весь рост и позволяя присутствующим увидеть её превращение, — …все равно позволяет мне быть истинным оборотнем, дочерью моего отца!.. Плачущий Монах затаил дыхание, во все глаза глядя на любимую. Черты лица миннезингерши заострились, из-под медно-рыжих волос показались кончики ушей. Вертикальные прорези зрачков сделали взгляд ещё колючее и холоднее, а приподнятая в презрительной усмешке верхняя губа теперь уже совсем не скрывала кошачьи клыки. — Сейчас вы проголосуете за меня, потому, что я — старшее дитя, и по согласию с другими членами семьи, я изъявляю искреннее и честное желание занять место моего отца. — Гюнтер соскочила со стола, поднимаясь обратно к Ланселоту. — И на этом мы закончим. - Понемногу внешность полукровки приобрела привычные человеческие черты. Герр Бёр, оглядываясь на остальных, снова повысил голос: — Во главе Драйшткригера должен стоять воитель! — Я — её меч. — тон Плачущего был спокойный и очень твердый. — Если у кого-то из присутствующих есть сомнения в моих боевых навыках, то приглашаю на поединок. — То, что ты стал её мужем, не делает тебя Гюнтером, — Бёр сощурился. Ланселот ничем не выдал своего раздражения: — Но это обеспечивает меня правом и обязанностью сражаться от её имени. — Что делает её неполноценной для того, чтобы быть во главе общины! — мужчина огрызнулся. — Достопочтенный Совет, я призываю вас внести правки в Свод законов! Я… — Бёр не закончил. Плачущий Монах мягко скользнул к оратору, выхватывая из ножен меч. Лучи осеннего солнца блеснули на лезвии клинка за миг до того, как Плачущий — таким привычным, таким точным — движением нанес удар. Один-единственный. Даже для сильного мужчины отрубить взрослому человеку голову — задача достаточно тяжелая. Но Ланселота растили убийцей. Навык въелся в его кости вместе с пламенем фэйри. Голова герра Бёра покатилась по полу, тело рухнуло, фонтанируя темной кровью и заливая ею пол. Плачущий Монах спокойно вытер меч о рукав, и пряча его в ножны, задал вопрос обезмолвившему Совету: — Кто-то ещё желает высказаться? — Пепельный внимательно оглядел зал. — Нет? Голосуйте. — и развернувшись спиной к старейшинам, поднялся по ступеням к своей Леди. В глубине души Эльга ожидала чего-то подобного. Правда, она боялась, если Ланселота спровоцируют на куда более масштабную резню. Но её злость теперь была удовлетворена сполна. Одного мертвого члена Совета вполне достаточно. Один за другим старейшины стали поднимать руки. Леди Элайна, сидевшая в конце зала вместе с волчатами, склонилась к уху Ладислауса, шепнув: — Единогласно. Эльга взяла Пепельного под руку, и оба зашагали к дверям зала. * — Так она просто сгорела? — Барбаросса с нескрываемым разочарованием провел носком сапога по обугленной половой доске посреди лаборатории. Алхимик уже успел прибрать следы катастрофы: смел то, что осталось от плоти и койки, спрятал драконье крыло обратно в морозильную камеру, и сейчас занимался тем, что приводил в порядок стеллаж со снадобьями. — Она не сгорела. Она буквально стала огнем, — Парацельс привычным движением поправил окуляры, — для вынесения окончательного и однозначного вердикта эксперимент было бы неплохо провести на ещё нескольких испытуемых, если Ваше императорское Величество прикажет, я сделаю это. — Заразишь ядом оборотня ещё несколько невинных Пепельных ради меня? — в устах Фридриха это прозвучало то ли вопросом, то ли подытоживающим уточнением. Парацельс поглядел на прохаживающегося по лаборатории императора, запирая один из ящиков на ключ: — Всё есть яд, Ваше Величество, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным. Только вот… Император нахмурился: — Говори? — Если Плачущий Монах прознает об этом, он вас возненавидит. Барбаросса рассмеялся, сунув руки в карманы богато расшитого плаща и задирая голову: — Не прознает, если созданные тобой чудовища не выйдут за пределы этих темниц! — в самом деле, ему ли, владыке Священной Римской Империи опасаться гнева одного фэйри? Пусть даже свирепого убийцы. Пусть даже обладающего кровным даром управлять диким пламенем. В приоткрытую дверь постучали. Лекарь вздрогнул от неожиданности, про себя подумав, что в последнее время он стал уж больно нервным. — Ваше Величество, — на пороге лаборатории показался один из стражей, — только что прибыл ворон. От сира Гёца Берлихингена. Барбаросса оживился, принимая из рук солдата маленький свиток и нетерпеливо его разворачивая: — Наконец-то, день перестает быть томным!.. — император пробежал глазами по мелким строкам. — «Ваше Величество, спешу сообщить, что армия фэйри наголову разбила Красных паладинов. Гольц мертв. Плачущий Монах и Эльга Гюнтер под моими парусами идут в Драйшткригер», — и мужчина медленно поднял взгляд на пустоту перед собой. — Они победили. Невероятно. Фэйри, — монарх выдохнул, как мальчишка, чей игрушечный кораблик, выступивший против армады вражеских, единственный не утонул в широкой уличной луже, — фэйри победили! Черт побери, а ведь Плачущий знал, на кого ставить! Парацельс запер последний в ряду ящик: — Вы не верили в их победу, Ваше Величество? — Не важно, во что я верил, — Барбаросса отправил свиток в карман, — Думаю что Ведьма волчьей крови уже получила мое приглашение и прибудет в Ахен как можно скорее. И Плачущего Монаха я так же хочу видеть. И первая, и второй мои должники. Алхимик промолчал в ответ. Верно, должники. Если бы не заступничество Гогенштауфена, на помощь армии Красных паладинов Папа Авель уже отправил бы ещё тьму и тьму Братьев Троицы. Барбаросса усмехнулся в усы. С Пепельным было интереснее, чем с Пендрагоном. * Плачущий Монах не боялся, что Совет навредит Эльге. Знал, что не посмеют. При всем их бахвальстве. Не боялся, что поднимется скандал общинного масштаба — он уже поднялся, правда, за пределы Совета он не уйдет. Ланселот боялся реакции Эльги, когда она придет к семейному склепу. Рыжая шагала, как во сне, знакомой кладбищенской дорожкой. Пожухлая трава, проросшая сквозь каменную кладку этой самой дорожки, отзывалась на каждый шаг приглушенным тоскливым шелестом. Вросшие по пояс в землю, местами покосившиеся памятники, изображающие королев, королей, высеченные в форме крестов, древние, как см материк, нестройным хороводом сходились к мрачному склепу со стрельчатой аркой. Пыли на круглой дверной ручке не было, ключ торчал в замочной скважине. Эльга на мгновение замерла, поднимая взгляд на остроконечную крышу склепа, увенчанную четырехконечным крестом. — Не так я представлял наше с ним прощание, — певичка взялась за древесину ручки. — Он был бы рад тому, что ты снова дома, милая, — Ланселот тихо вздохнул, чувствуя, как его собственная обросшая броней душа болит при виде горя его любимой. — Подождешь меня здесь? — Эльга прикусила губу, сдерживая очередной ком в горле, грозивший высвобождением слез. — Конечно, — Монах сам отворил перед девушкой дверь, — ступай. Если что-то пойдет не так, я рядом. Эльга кивнула и перешагнула через порог. Полумрак, сырость, холод, запах ветхости — всё это с детства пугало певичку, когда в поминальные дни Гюнтеры приходили на могилы своих близких. Теперь детские страхи растворились в море невысказанной, но сполна прожитой тоски. Здесь покоилось три поколения Гюнтеров, начиная с прапрадеда Йозефа. Каменные саркофаги с плотно прилегающими крышками ровными рядами очертили периметр склепа. Теперь среди них был новый. Крышка которого была украшена скульптурой лежащего волка, уложившего морду на передние лапы. Рядом с лапами лежали сухие цветы. По верхнему краю широкой кромкой была выгравирована надпись. «Ойген Гюнтер, навеки в сердцах, навеки в памяти», и римские цифры, даты жизни. Рыжая бесшумно опустилась сперва на колени у саркофага, а затем развернулась к нему спиной, облокачиваясь на стенку и подтягивая колени к груди. Только в книгах и на картинах живые герои оплакивают могилы родных, приникая к ним грудью. В жизни спазмы, вызванные рыданиями, заставляют тебя съеживаться клубком рядом с погребением. — Мне жаль… — девушка не услышала собственный шепот, — мне жаль, папа, мне так жаль!.. Жаль, что они не проводили время вместе. Жаль, что она в прошлом была разочарованием для собственного отца. Жаль, что они так и не смогли проговорить взаимные обиды. Жаль, что у неё был отец, но для неё, как для ребенка, его словно не существовало. Жаль, что он не повел её к алтарю, не стал очевидцем, как его дочь выходит замуж за любимого. Жаль, что его внук или внучка никогда не познакомятся с дедом. Жаль, что он так и не узнал, что она может обращаться. Жаль, что он не увидел, как Драйшткригер стал её. Он бы гордился ею. Это Эльга знала стопроцентно. Ланселот снаружи слышал, как она плачет, но войти не смел. Монах знал: это было только между Эльгой и её отцом. А ещё Плачущий боялся. Боялся, что войдя, увидит тень Ойгена, и это испугает Эльгу. Без пламени фэйри и без особого состояния души мертвый не смог бы явиться, но именно здесь, в месте скопления скорби… Как знать? Ланселот очень хотел войти и встать рядом. Но быть сейчас наедине с могилой отца и прощаться с ним навсегда сейчас имела право только его дочь. Рука полукровки легла на приотворенную дверь, Плачущий поспешил помочь отворить склеп. — Я хочу домой, Пламя моё, — Эльга шмыгнула носом. Монах, глядя в её покрасневшие после плача глаза, ласково уточнил: — Как себя чувствует моя Леди? Рыжая, поддавшись порыву, обняла мужчину, пряча заплаканное лицо у него на груди: — Плохо. Болит душа и очень хочется есть. — Значит пора нанести визит трапезному залу замка Гюнтеров, — Плачущий, стремясь облегчить душевное состояние бардессы, тронул её за кончик носа, вызывая у той слабую улыбку. Есть, действительно, очень хотелось. Стресс только усилил чувство голода. Да и пора было пообщаться с семьей. *