По ту сторону Английского пролива

* Солнечные зайчики блеснули на чугунных завитках бараньих рогов, в форме которых была исполнена коновязь возле Цитадели. Голиаф встревоженно фыркнул, почуяв то ли злую волшбу внутри здания, то ли смрад тупилака, сочившийся из подземных угодий тангур-ари и проступавший наружу. Плачущий Монах стреножил вороного и привычным движением привязал повод к коновязи. Тяжелая входная дверь подалась с одного прикосновения. Ланселот шагнул через порог. Как к себе домой. Кажется, чародеи обучали его вовсе не несколько месяцев назад, а целую вечность. — Давно не виделись, Пепельный. — Друид Дивитиак, скрестив руки на груди, стоял у основания винтовой лестницы, опираясь на балясины бедром. — Друид, — бывший инквизитор сдержанно усмехнулся, — не думайте, что мой визит вызван тем, что я истосковался по обществу чернокнижников. Меня привела веская причина. Дивитиак отстранился от деревянных перекладин, поманив гостя за собой наверх: — Не сомневаюсь в этом ни капли. Это было ожидаемо. Ты успел как раз к окончанию утреннего собрания Цитадели, — друид ухмыльнулся, оглядываясь на поднимающегося вслед за ним Монаха, — Шана почувствовала твое приближение первой, а затем и мы все. — старик резко остановился, глядя на Плачущего в упор, — Каково это, убить Мерлина-волшебника и уничтожить Зуб дьявола? Ланселот ничем не выдал своего душевного смятения, продолжая подниматься и обгоняя чародея: — Я защищал королеву. Ни о чем не жалею. Дивитиак, казалось, какого-то такого ответа и ожидал, потому особого удивления не выказал, нагоняя гостя и распахивая двери зала-с-куполом: — Гордишься собой, Плачущий Монах? — Гордыня — смертный грех, колдун. — Ланселот, очутившись в уже знакомом зале, бесстрастно оглядел присутствующих чародеев: Лунокрылую колдунью Шану, волхва Святогора, тангур-ари Мирэ, индейского жреца Ахэну и шамана-северянина Криштофа. — Мне не пристало подтрунивать над чародеями, но неужели сейчас я взираю на тех, кто не уберег Ойгена Гюнтера? Шана проскрежетала наполовину беззубыми челюстями: — И это вместо надлежащего приветствия? — Ойгена Гюнтера не уберегли его сыновья, — прошипела Мирэ, колко глядя на бывшего ведьмолова своими темными узкими глазами, — Проси, зачем явился. Ланселот по-хозяйски шагнул в длинному столу из темного дерева, на котором царил уже знакомый хаос из свитков, книг, карт, писчих перьев, свечей и мелкой колдовской утвари, выдвинул стул с бархатным сиденьем и угнездился на нем, укладывая ногу на ногу: — Мне необходим дубликат венца. Важно, чтобы выглядел он идентично оригиналу. А ещё — чтобы всякий раз, когда человек — какой угодно — прикасался бы к нему, то венец должен провоцировать возникновение безумия. — Кого ты собираешься обмануть, сынок? — осведомился Святогор. — Его Императорское Величество, Фридриха Гогенштауфена Барбароссу, в здешних краях именуемого кайзером Ротбартом. — тон Пепельного был слишком спокойный, как для того, кто собирался провернуть подобное. — Что мы получим взамен? — Шана с любопытством буравила гостя взглядом. — Обещания, что я не сожгу Цитадель не будет достаточно? — Плачущий иронично протянул. — Перефразирую. Цитадели после смены власти будет позволено функционировать в привычном режиме. Дивитиак и другие переглянулись, Криштоф уточнил: — Совет Старейшин все-таки проголосовал за девчонку? — Советую говорить о вашей фрайфрау более почтительными формулировками, — Ланселот вопросительно вскинул брови, — так мы договорились? Друид отозвался от имени всех: — Допустим. Это все, Плачущий Монах? Ланселот помялся: — Я пообещал императору меч, который приносил бы Его Величеству победы в бою… — Меч тебе придется выковать самому, — веско молвил Святогор, — ты Пепельный, для тебя это не составит проблемы. Мы его заговорим. Но это не будет второй Зуб дьявола, ты же понимаешь? Обратись ко князю Отто, он научит, как это сделать. Мирэ фыркнула: — Этот умник слишком много на себя берет! — Знай свое место, ведьма, — ядовито поцедил воитель, тангур-ари с её скверной магией была ему до мозга костей противна, — я изо всех сил стараюсь смириться с вашим существованием, не портьте все, я искренне вас прошу! Дивитиак примирительно молвил: — Прекратите оба! Ссоры нам ни к чему. Мы столько лет жили и работали в Драйшткригере, так не станем же разрушать сложившуюся гармонию! Тем более, что — друид обошел сидящего Ланселота, выуживая со стола гадальную карту с начертанием «император», — нашему глубоко верующему другу и без того тяжело дается примирение с нашим присутствием в общине. Больше ничего не хочешь нам рассказать, Ланселот Плачущий Монах? Пепельный стиснул зубы, на точеных скулах проступили желваки. Сказать им, что Эльга обращается? Сказать им, что Эльга беременна, и что оба они не знают, кем будет их дитя? Сказать им, что Циммерберг тоже обращается, и что Эльга обратила аббата Уиклоу? Сказать им, что Мерлин обезумел, что и привело к его гибели? Рассказать чародеям, что происходило в Брселиандском лесу, что души убитых им в прошлом невинных фэйри едва не утащили своего убийцу под землю? Сказать этим шестерым, что он чувствует после искупления своих грехов?.. — Я не уйду отсюда без венца. — Ланселот откинулся на спинку стула. Дивитиак недовольно осклабился, а затем кивнул своим: — Шана, Святогор, помогите мне. Великан с кряхтеньем поднялся из-за стола, приблизился к угасшему камину, встал рядом с ним на колени и запустил огромные ручища в пепел. Глаза волхва закрылись, из уст полилась речь, на слух напоминающая собой помесь мертвых гардарийских наречий. Ланселот знал, что его, крещеного, не зацепит, но на всякий случай скрестил пальцы — все же, слух оскверняли звуки заклинания. Волхв прекратил зачитывание, открыл глаза и рывком встал, сгребая золу руками. И тут же эту золу рассыпая на пол. Дивитиак шагнул вперед, подбирая полы одеяний и так же вставая на колени рядом с волхвом. Только в отличие от великана, друид запел. Пение на гэльском — без ритма, без конкретной мелодии — было более похоже на помесь волчьего воя и птичьего клекота. Плачущий Монах ощутил, как по хребту бегут мурашки. Словно сама природа Пепельного решила отозваться на древнее пение. Друид знал, что делает. Пепел под вытянутыми ладонями чародея стал обретать форму и твердость. Каждый из обитателей Цитадели в свое время тесно познакомился с короной Пепельных. И уж кому, как не Дивитиаку, было досконально знать, как она выглядит!.. Пепельная пыль на глазах обернулась сперва кольцом — основанием венца, затем из него проросли тонкой работы филигранные лучи, засветились камни — один в один рубины и дымчато-серые улекситы, как на настоящем венце! Плачущий затаил дыхание, глядя, как старая Шана встает на колени рядом с друидом и волхвом, и первый передает в сухие костлявые руки Лунокрылой корону, точь-в-точь повторяющую собой венец Пепельного народа. Шана быстро приложила новорожденную корону к узким морщинистым губам, бесшумно произнося черные слова ожигающего запретительного заклятия. Плачущий мог поклясться, что видел, как из уст колдуньи заструился черный дымок. Лунокрылая взвесила венец в руках, а затем, вставая с помощью друида, протянула его в сторону Пепельного: — Забирай. И смотри, не перепутай, когда будешь отдавать её Ротбарту. Ланселот поспешил подняться и принять корону: — Благодарю!.. — Император Барбаросса не заметит подвоха, — Дивитиак отряхнул колени, — но ему лучше не надевать её на чело. — Если император велит своим придворным чародеям проверить подлинность, — Ланселот сощурился, — что они увидят? — Они увидят, что венец воплощен друидом Дивитиаком, — отозвалась Шана, — а кто сказал, что он не приложил руку к созданию настоящей короны?.. * — Разлучать расстоянием и государственными делами молодоженов я считаю безбожным и непростительным преступлением, — некоронованный король потянул за шнуровку корсета, распуская ленты за спиной Ведьмы волчьей крови, — обещай, что не задержишься там!.. Нимуэ, придерживая волосы на одном плече, усмехнулась: — Обещаю. С одной стороны, — она вздохнула, — не могу отделаться от мысли, что это ловушка. С другой — не могу свыкнуться с тем, что наш народ теперь не племя отбросов, а полноправные члены общества с имперским протекторатом. Мы всю жизнь были за бортом политики, — девушка повернулась лицом к теперь уже мужу, — а нынче мы её часть. Ткань платья, более не поддерживаемая корсетом, с тяжелым глухим шелестом скользнула вниз, оставляя фэйрийку в одной исподней рубашке и панталонах. Чародейка перешагнула платье, и Артур его поднял, аккуратно укладывая на спинку низкого кресла: — Фэйри стали частью имперской политики с началом существования Красных паладинов. И пусть я всего лишь человек, я несказанно горд, что стал частью конца проклятого ордена. — Если бы отец был жив, он бы сопровождал меня на этом пути…- Нимуэ потускнела, садясь на край постели и снимая нарядные свадебные сапожки. Артур опустился рядом: — Мне бесконечно больно от того, что больно тебе, милая. Но меня не покидает мысль о том, — мужчина нахмурился, расстегивая ремень на штанах, — что будь Мерлин с тобой там, перед Фридрихом Гогенштауфеном, он мог бы испортить ситуацию. Не обессудь, репутация твоего отца, как плута, распространена по всей Европе, и вряд ли император, общаясь с Утером Пендрагоном, слышал от короля хвалебные отклики о Мерлине-волшебнике. — Артур был прав, сам того не зная. Да и будь Мерлин жив, он предоставил бы дочери свободу действовать самостоятельно. Настало время молодой крови и новой магии. Нимуэ принялась переодеваться в повседневный наряд, попутно рассуждая: — Я морально готова к тому, что двор будет смотреть на меня, как на дикую тварь из проклятого леса. Уж мне-то не привыкать. Но если император позволит себе лишнего… — Уверен, что не позволит, — Артур, отложив штаны на постель, встал и шагнул в исподнем к широким темным резным дверям гардеробной, распахивая их, — он пригласил тебя, чтобы почтить, а не опозорить. Нимуэ подошла к зеркалу, принимаясь заплетать волосы в высокую косу: — Прости, что опять покидаю тебя… Артур выглянул из гардеробной, на смуглом лице играла белозубая улыбка: — Милая, для меня является честью то, что ты доверяешь мне фэйри в твое отсутствие. И для меня так же ценно то, что фэйри целиком это принимают, относясь ко мне так, как я того заслужил. Единственное, о чем я волнуюсь — твоя безопасность. Ведь на материке Гвардейцы Троицы ещё не перевелись. — Думаю, покушаться на подданную императора они не станут, — Нимуэ тоже улыбнулась, заканчивая прихорашиваться. Но по правде говоря, этот вопрос её тоже тревожил — совсем немного, фоново, но все же. — Ланселот тоже будет там? — Артур вышел из гардеробной. Нимуэ поджала губы: — Не знаю. Возможно. — Перед глазами неумолимо встала пережитая картина. Одна из тех, о чем хотелось забыть навсегда. Меч силы, спаивающийся с телом друида и стекающий расплавленным металлом по сгорающей плоти. Артур, видя, что девушка помрачнела, поспешил обнять её: — Милая, все сложилось так, как должно было. — Знаю, — фэйрийка проморгалась, отгоняя слёзы, — Пустишь? Прежде, чем мы с Пим и Гвиневрой примкнем к императорскому гостю на его корабле, я должна увидеть Моргану. Она хотела со мной поговорить. Артур усмехнулся: — Ну, вот, а я надеялся на первое брачное ложе перед твоим отплытием! Нимуэ шутливо ткнула короля локтем в бок: — Будет тебе и первое, и второе! — за чародейкой закрылись двери покоев. Артур счастливо вздохнул. Теперь эта женщина навсегда его. *       В квартале Драйшткригера, где первоначально расселились семьи Пепельных воителей, защищавших Гластонбери, царил приятный хаос. Женщины, дети и старики собирались присоединиться к своим близким по ту сторону Английского пролива, настал час собирать пожитки и выдвигаться в Бремерхафен, чтобы там «Белый соловей» перевез их всех. Там, в Гластонбери, их ждет новая жизнь — без страха, без лишений, под предводительством князя и под защитой королевы фэйри. Двери дома были распахнуты, на пороге стояло друг на друге несколько сундуков, явно с личными вещами. Предварительно стреножив Голиафа, Плачущий Монах обошел их, вежливо постучав о дверной косяк: — Приветствую! Генри Отто, выходя навстречу из глубины дома, не смог сдержать секундный душевный порыв. Пожилой князь сердечно обнял воителя, тут же отстраняясь и проникновенно глядя в глаза: — Я верил в тебя. И я благодарен тебе. Бывший ведьмолов склонил голову в выражении почтения князю: — И я благодарю вас. За доверие, за то, что дали шанс на искупление. — Плачущий просительно промолвил. — У меня есть просьба. — Я слушаю, — князь Отто сложил руки на животе. — Меня отправили к вам чародеи Цитадели, — Ланселот замялся, не желая вываливать все, как есть, но по итогу все равно так и вышло, — я пообещал императору заговоренный меч, приносящий в бою удачу его хозяину. Чародеи велели выковать мне его самому. Но я, сами понимаете, — Пепельный почесал затылок, — не знаю, как. Князь усмехнулся, поглядывая в сторону Голиафа: к седлу вороного были приторочены два удлиненных тюка. — В мешках, я так понимаю, сырье? Ланселот кивнул: — Вы весьма выручите меня. Отто крякнул, выходя за порог и поманив с собой Плачущего: — Что ж, время у меня пока ещё есть. Да и грех не обучить Пепельного, который был потерян для своего племени, древнему мастерству его народа. Ланселот торопливо снял с коня тюки, звякнувшие находившимся внутри них металлом, и поспеши за князем. Пожилой Пепельный остановился у дверей одной из мастерских, хозяева которой явно е позабросили ещё перед эвакуацией Пепельных в Драйшткригер: — Я не смогу дать тебе делать все самому от и до, но ты несомненно приложишь руку к созданию этого оружия. Твое дело смотреть, слушать и внимать. Ланселот кивнул. Он уже внимал. Генри толкнул двери мастерской. Длинная каменная наковальня с висевшими с одного боку разномастными щипцами была покрыта пылью. Голодный горн явно соскучился по пламени. Именно сейчас он и получит его сполна. — Показывай, что там у тебя, — князь огляделся в поисках ковша для плавления, выудил тот из-за горки поленьев. Ланселот высыпал на наковальню обломки оружия: — Это с поля боя под Гластонбери. Отто внимательно оглядел сырье, очищенное, но красноречиво говорившее о том, как жестко разворачивались события битвы. — Кто обучал тебя в Гластонбери? — князь ссыпал обломки в ковш. — Гольфрид, Айк и Алан. — Плачущий по кивку князя отправил в пасть печи поленья, разжигая зеленое пламя. — Отчего же Гольфрид не показал, как создается оружие? — беззлобно возмутился Отто. — Боюсь, было не до того, — Ланселот растерянно улыбнулся, — в приоритете было натаскать меня управлять пламенем в бою. Ковш с сырьем отправился на огонь. Князь снял щипцы с длинными губками и принялся равномерно плавить металл: — Верно. Прости, сынок. Видимо, старость вынуждает меня брюзжать и требовать всего и сразу ото всех. Гляди, — князь кивнул на ковш, — наш огонь ест плотность металла быстрее, чем живое пламя земли. Важно успеть вынуть сырье из печи до того, как огонь начнет деформировать сам ковш. Плачущий, наблюдая, как обломки сперва алеют, затем неумолимо белеют, а потом начинают плыть, сливаясь один с другим, вдруг молвил: — Быть может, не появись в этом мире Красных паладинов, я бы тоже вырос хорошим мастером. — Мы не можем знать, что было бы, — князь голыми руками взялся за ковш, наклоняя его с боку набок, позволяя расплавленному металлу вязко переливаться, — но если консорт-правитель Драйшткригера в совершенстве овладеет кузнечным делом, помимо того, что он отличный воин, это будет ему лишь в плюс. Тащи форму, сынок! Плачущий водрузил на стол возле горна длинную форму для полуторного клинка, и глядя, как князь сливает в неё металл, задал вопрос: — Консорт-правитель? Так меня будут называть? — Жители общины будут называть тебя так, как ты себя зарекомендуешь здесь, Плачущий Монах, — князь усмехнулся, — думаю, за тобой останется твое имя, за которым тянется кровавый след, хочешь ты того, или нет, — мужчина кивнул на медленно стынущий металл, — запоминай, полная длина меча составляет расстояние от подошвы до груди его хозяина — металл внутри формы стал темнеть на глазах, — длина рукояти должна составлять две с половиной ладони, а длина гарды — полторы, — Генри провел ладонями над застывающей заготовкой, словно желая ускорить процесс остывания до нужной температуры, — центр тяжести находится на расстоянии пяти пальцев по клинку вниз от гарды. Ланселот затаил дыхание, глядя во все глаза и слушая так же внимательно, как тогда в детстве, когда маленький Ланс наблюдал за обучением юных Пепельных мастерству управления пламенем фэйри. — Центр тяжести не должен располагаться ни слишком далеко сзади, — продолжил князь, — ни слишком далеко впереди. У колющего меча основная масса сосредоточена в области рукояти, а у рубящего — просто распределяется равномерно по клинку до гарды, — мужчина поддел форму, раскрывая её пополам из-под нижней части и широкими щипцами хватая заготовку, — готов? — Готов, — Ланселот взвесил в руках тяжелый молот. Князь поднес заготовку к огню, накаляя металл, а затем отправил на наковальню, тоже беря в руки молот: — Эта часть называется хвостовиком. Нам нужно сформировать из него ступеньку. Вот так, — князь нанес несколько звонких ударов, — присоединяйся, я держу! Плачущий Монах, внимательно следя за движениями старого Пепельного, старательно скопировал вертикальные удары молотом, чувствуя вибрирующую отдачу. — Молодец, не бойся! — князь покрепче сжал щипцами заготовку, — Любую ошибку можно будет исправить огнем! Ланселот снова поднял и опустил молот, снова, и снова, изо всех сил стараясь следить за формой, силой нанесения удара и его углом. Да, его удары молота о металл были не такие выверенные и уверенные, и воитель очень не хотел все испортить, но подбадривания князя действительно воодушевляли. — Вот так, не бойся, не бойся, — князь усмехнулся, помогая со своей стороны, — металл — не девица, на этом этапе нежничать не стоит. Гляди, — Отто остановился, вытягивая руку с молотом под наклоном, — теперь обработаем тело будущего клинка. Вот под таким углом, — кузнечный молот снова обрушился на начинающую обретать формы заготовку, — это основная часть нашей работы. Спуски от середины к кромкам выковываем от краев к центру, вот так, видишь? Ланселот видел. Молодой мужчина пока ещё не отдавал себе в том отчета, но его сознание уже наполнил благоговейный азарт, состояние, вызванное прикосновением к древнему искусству. Искусству, которым владели его предки, и их предки, и прародитель-Пепельный, тот, кто украл пламя с алтаря божества Тараниса для печей своей кузницы. Полосы родимых пятен под глазами бывшего инквизитора стали ещё ярче, лишь только он нанес будущему мечу первый удар кузнечным молотом, и Пепельный князь это заметил. Звон двух молотов о металл слился с мерной наставительной речью князя. Отто говорил — Плачущий выполнял, шаг за шагом, неторопливо, внимательно. — Клинок закаляется трижды, — князь Генри, все так же держа щипцами черновую форму клинка, позволил Ланселоту материализовать пламя прямо в воздухе, между мечом и наковальней, прежде, чем опустил его в воду, — Ещё раз, сынок. Плачущий погасил огонь, а когда князь возвел клинок над наковальней — разжег вновь: — В Аске сохранились метрики племен нашего народа? — воитель, наконец, решился задать один из волнующих его вопросов. — Есть ли у меня шанс отыскать родичей среди выживших Пепельных? Вновь опуская меч в воду и вновь отправляя его в пламя, князь отозвался: — Частично сохранились, и мы перевезли их сюда, но большая часть, к сожалению, утрачена при скитаниях Пепельного народа. Вот так, — князь стряхнул с клинка искры, разворачиваясь к выходу во внутренний дворик мастерской, — теперь дадим ему остыть на воздухе. Новорожденный меч — пока ещё без рукояти, навершия и обоюдоострых боков, отправился на предварительно вытертый Монахом каменный стол с подставкой. Здесь гомон со стороны дороги было слышно меньше. Над мастерской темным коромыслом повис дым, клубящийся из широкой трубы. — Это чешуя целаканта, сынок, — князь показал Ланселоту овальный лоскут темной абразивной пластинчатой материи, — с её помощью мы отшлифуем сперва гарду, после навершие. Поглядим-ка, что тут есть, — князь склонился над нишей у наковальни, выуживая ещё один ковш с металлическими обрезками, — вот, вполне подойдет, — в руке Отто блеснула толстая металлическая пластина, которую князь тут же голыми руками отправил в печь, придерживая двумя пальцами и позволяя металлу накаляться, — гляди. Вот так делается ниша для плечей меча. — князь положил пластину на наковальню, двумя ударами сделал её ровной, , слегка прошелся по окружности, придавая будущей гарде овальную форму, затем снял с наковальни узкий, маленький острый клин и несколькими точными движениями подогнал углубления. Ланселот затаил дыхание, искренне не понимая, где заканчивается просто отточенное мастерство, а где начинается магия. Самая настоящая. Наблюдая краем глаза за его реакцией, князь усмехнулся: — Все это лишь выглядит странно и сложно. Это твой первый меч, мастер Ланселот. Гордись своей работой, сынок. — Но она скорее ваша, — отозвался Монах, заставляя себя отвлечься на разбор деревянных заготовок под рукояти, брошенных прежним хозяином кузницы. — Ты прилагаешь к происходящему свою силу, свое пламя, в твоих руках — кузнечный молот, ты ощущаешь, как твоя природа говорит с тобой, так как это — не твоя работа? — князь подобрал из ковша ещё сырья, прямо в ладонях обкатывая металлический шар, материализуя вокруг него собственный огонь и проделывая обратной стороной узкого клина отверстие в шаре под хвостовик, — это грубая работа, но именно в ней скрыто древнее вдохновение, физическая сила и само начало Пепельных. Ланселот ощутил, как по хребту бегут мурашки. Князь говорил красиво. И в самом бывшем инквизиторе на происходящее отзывалось абсолютно всё — и душа, и родовая память, и вдохновение. Там, в Гластонбери, Гольфрид-кузнец в своей мастерской при первой встрече спросил Ланселота, ничего ли в его душе не ёкает. Теперь ёкало. Вовсю. Князь взял из рук Монаха заготовку под рукоять, оставляя навершие так же стынуть, и потянулся за резаком: — Кузнец-оружейник всегда самую малость ещё и плотник, — в сухих руках резак ловко принялся огибать древесину, придавая той необходимую форму, — пусть император не обессудит, его заговоренный клинок будет выглядеть не столь нарядно, как парадное оружие, — князь ухмыльнулся, — но императрских врагов этот меч будет класть верно и быстро. Ланселот сглотнул. Оставалось подогнать рукоять, отшлифовать лезвие и заточить до того состояния, когда клинок станет способен разрезать волос на лету. Старую кузню лизнул луч полуденного солнца. * — Покажи, пожалуйста, ещё раз! — Ладислаус смотрел на сестру со смесью восторга и зависти. — Если тебе, ну… не больно и не сложно!.. Стены отцовского кабинета сейчас ощущались особенно давяще. Сундуки и шкафы с оружием чуть припали пылью. Расставленные полукругом стулья у одной из стен, специально для закрытых заседаний в узком кругу, темнели бархатными спинками на фоне каменной стены. Медвежья шкура на полу кое-где была уже побита молью. Длинный узкий меч со спиралевидными узорами на лезвии, висевший на стене над креслом за рабочим столом, нуждался в чистке — лезвие покрылось темными пятнами окисления. Певичка подумала, что быть может стоит законсервировать кабинет, как есть. А затем все же победило желание вдохнуть в эти стены новую жизнь. — Мне не больно и не сложно, — Эльга сосредоточилась на мгновение, позволяя кошачьим хищным чертам прорезаться наружу. Ксандр взял сестру за руку, разглядывая когти, Ладислаус заглянул в лицо, с восхищением созерцая ставшие вертикальными зрачки новоиспеченной фрайфрау, Михаэль осторожно отодвинул прядь волос сбоку от лица рыжей, рассматривая заострившееся ухо, взявшееся короткой рыжевато-черной кисточкой на кончике. Бардесса рассмеялась: — В рот мне тоже полезете? — Конечно! — горячо воскликнул младший. — Ребята, вы видели эти клыки?! В ответ девушка шутливо щелкнула ими в воздухе, заставив всех троих синхронно отшатнуться. — Позволь взглянуть родной матери, — Элайна настойчив оттерла сыновей, заключая лицо дочери в ладони и медленно поворачивая его из стороны в сторону, — поразительно! Милая, ты не обманываешь? Тебе точно не больно? — Точно, мам, — Эльга взглянула на мать так преданно, как могла, — немного ломит мышцы в сами мгновения трансформации, но и только. — Как это случилось? — Ладислаус сперва уселся на край отцовского стола, но под строгим взглядом матери послушно вскочил, — это ведь не могло возникнуть на пустом месте? В Цитадели сказали… — В Цитадели ошиблись на мой счет, — Эльга покосилась в широкое окно, откуда открывался вид на деревню, и вдалеке виднелся купол Цитадели, — сложились такие обстоятельства, которые чародеи не смогли предвидеть. Или не сообразили. — Какие же? — Элайна взяла дочь за руку. Певичка свободной ладонью провела по лицу, словно одной силы желания было недостаточно, чтобы стереть с облика звериные черты, и уже в полностью человеческой форме, тихонько отозвалась: — Мы с Ланселотом ожидаем дитя. Я думаю, беременность и подарила мне эти внутренние изменения. Запустила то, что дремало в моей крови годами и по идее не должно было проявиться. — Боже, девочка моя! — Элайна в который раз за сегодня прижала дочь к себе, а вместе с ней к семейным объятиям присоединились и волчата. — Я безумно счастлива слышать это!.. — Поздравляем, сестрица! — Ладислаус в который раз заглянул сестре в глаза, которые вновь были на мокром месте, — мы станем счастливыми дядюшками, которые научат племянника или племянницу быть настоящим разбойником! — Только попробуйте! — Эльга сквозь слезы рассмеялась. — Он или она — мне не важно, кто это будет, не важно, будет ли он или она обращаться, или же сможет управлять огнем фэйри, или ни первое, ни второе!.. Важно, что это дитя Драйшткригера и Пепельного народа, новое поколение в нашем роде, новая ветвь на древе!.. Элайна отозвалась с нескрываемой скорбью, перебирая пряди волос дочери тонкими пальцами: — Я бы многое отдала, лишь бы Ойген застал этот момент… — Матушка…- Михаэль обнял мать, — мы уверены, он видит нас с небес и он рад тому, что наша семья пополнилась ещё одним Гюнтером. Ксандр более буднично уточнил: — Уверен, он действительно был бы рад тому, что у нашего рода будет наследник, роднящий нас со свирепым воителем, умелым убийцей! Эльгу передернуло: — Ксандр, прошу, Ланселот больше не тот, кем он был!.. — Но это не аннулирует его прошлого, сестра, — отозвался Михаэль, — однако мы рассматриваем это в положительном ключе. Ты — фрайфрау, за плечами которой — авторитетный убийца. Который, — волчонок ухмыльнулся, — снес голову старейшине. С семьей герра Бёра возникнут проблемы, но с помощью Берлихингенамы это уладим. — Да, горничные были неприятно удивлены, когда пришли отмывать пол в тронном зале, — фыркнул Ксандр, — можно подумать, первый раз что ли в замке Гюнтеров кого-то убивают!.. Эльга вздохнула, вновь осматривая кабинет: — Я хочу выбросить эту шкуру и устлать пол новой. Волчьей. * Моргана стояла у мегалита, заключившего в себе прах Мерлина. Камни под ногами Темной чародейки, уложенные десятками пришедших на церемонию погребения фэйри, Броселиандский лес заботливо окутал почвой, так, словно они тут были всегда. Присутствие Нимуэ бывшая монахиня ощутила, как будто со стороны Гластонбери повеяло теплым утренним ветром. — Я убила Айрис. — Что? — королева приблизилась вплотную. — Я убила Айрис, когда она была в нашей темнице. Нимуэ пораженно выдохнула: — Девчонка Айрис была в замке?! — Тебе не доложили? — Моргане в моменте стало отчего-то неловко, словно в этом была её вина. — Аббат Уиклоу во время битвы привез её в бессознательном состоянии. Хотел обменять её жизнь на свое избавление от дара оборотничества. Думал, что Мерлин его исцелит. Нимуэ уставилась на погребальный мегалит, встав плечом к плечу с подругой. — Я впервые об этом слышу. — Уиклоу укусил её, она обращалась и я пришла за ней. — Моргана почувствовала себя словно на исповеди, но сейчас ей это было необходимо. Нимуэ, помолчав, отозвалась: — Почему не оставила её для моего суда? Моргана повернулась к подруге, глядя в упор, и голос Темной зазвучал с леденящим скрежетом, так, как до этого способна была говорить только Вдова: — Потому, что я должна была вернуть долг за Селию. Нимуэ сглотнула. В воспоминаниях всплыла картина — стены аббатства Ивуар, за спиной — дверь, за которой умирающий паладин вот-вот узнает в своей лекарке Ведьму волчьей крови, перед лицом — дверь, за которой Моргана, тогда ещё Игрейн, уговаривает Селию сбежать, и целует её, так ласково, так проникновенно, что у Нимуэ ёкает сердце от жалости к двум влюбленным, которые вынуждены скрывать ото всех свои истинные чувства и свою природу. Нимуэ помнила Селию. Бледную, большеглазую, тихую и душевную. Пусть хоть и виделись они мельком. И после этого Селия погибла. А Калех предприняла попытку манипулировать Морганой, взывая к такому родному, любимому образу. — Как это было? — тихо спросила Нимуэ. Моргана помолчала, закрыв глаза. В ушах звенел крик. Такой приятный. Дикий, неистовый крик боли и ужаса. Крик мучимой сестры Айрис. — Я сломала ей кости, — Тёмная открыла глаза, — я играла с её сердцем у неё на глазах. Я перебрала её потроха, как молебные четки. Я её душила её же собственными кишками. И все это время она была жива, — девушка поглядела на подругу, — я чудовище? Нимуэ покачала головой, неотрывно глядя на мегалит: — Нет. Она заслужила этого. Моргана шагнула вперед и приложила ладонь к камню. На энергетическом уровне к её руке потянулись сияющие белые жилы из самой земли и из сердцевины мегалита, огибая заключенную внутри урну. — Что бы сделала с ней ты, королева фэйри? — Я бы отдала её толпе, — отозвалась Ведьма волчьей крови. — Они бы её растерзали, и это была бы быстрая смерть. — Моргана отняла ладонь от камня, чуть пополнив запасы собственной силы. — В моих руках она мучилась так долго, пока мне не надоело. Нимуэ выдохнула: — Каким образом аббат привел её в Гластонбери? Уиклоу удалось сбежать и вернуться? — Убил одного из солдат стражи, был пойман Циммербергом на границе с Чилтоном. Конокрад шел за сынишкой той девицы, Алисии, и не будь дураком, взял аббата в плен, да и обменял на мальчишку. Аббат в лагере паладинов дождался, пока Гольц поведет наступление, — Моргана усмехнулась, — покусал сестру Айрис и привез выкупать свое исцеление. Знал, что для нас она ценная пленница в плане искупления. Нимуэ шагнула к подруге, обнимая ту: — И пусть. Если тебе стало легче, пусть так. — Стало. — Моргана вздохнула. — Как правило, принято считать, что убив убийцу, облегчение не приходит. Но в этом случае я отвела душу. Селию это не вернет. Но и Айрис не сможет более причинить кому-либо вред. Нимуэ покрутила прядь волос: — Я придумаю, что делать с аббатом. Но потом. — Сейчас тебя ждет император, — Моргана перекрестила подругу, — ступай. Её действительно ждал император. *