По ту сторону Английского пролива

* — Если вдруг будешь плохо себя чувствовать, сразу скажи, мы остановимся! — неподдельная встревоженность и забота в голосе мужчины растрогали его спутницу. Эльга улыбнулась, кладя ладонь на живот и устраиваясь на сиденье поудобнее: — Хорошо, Пламя моё. Обязательно скажу. Правда, я ещё не на том сроке, чтобы дурно себя чувствовать. Уверена, все будет хорошо. Ланселот покосился в окно на мелькающие деревья: — Весьма непривычно передвигаться вот так… Карета мягко подпрыгнула на невысокой кочке. — Можем себе позволить. — Гюнтер подмигнула молодому мужу. Вчерашний день длился слишком долго и был слишком насыщенный. А вечером ворон принес письмо от императорского секретаря. Ланселота Плачущего Монаха и Эльгу Гюнтер, леди Плачущего Монаха ожидал для утверждения передачи титула Его императорское Величество. Вчера Пепельный и бардесса уснули без задних ног, а с рассветом выехали из деревни. И теперь одна из карет Гюнтеров, запряженная парой вороных, двигалась из Драйшткригера на юг, к Ахену, мимо Бремена, мимо молодого городка Дюссельдорфа, по широкому заезженному тракту, пересекающему лесистую местность. На глухих стенках кареты спереди и сзади красовалось по небольшому металлическому щиту с изображением герба Гюнтеров. Оттого если карета с путниками и попадалась местным разбойничьим шайкам в поле зрения, посягательств на жизни и материальные ценности ожидать не стоило. В нише для багажа, запертой с трех сторон н висячие замки, в таком же запертом сундуке Пепельный вез с собой обещанный подарок для императора. Ланселот был прав, Эльге тоже было непривычно ездить вот так, словно они были придворные невесть, какого разлива и полета. Но рыжая не выдержала бы сутки в седле, а Ланселот со своей стороны освободил Голиафа от надобности везти ценный, но такой тяжелый груз. Меч, выкованный им на пару с князем Генри и заговоренный Дивитиаком тем же вечером, и венец-двойник короны Пепельных нельзя было так просто сложить в дорожную сумку на холку коню. Опасно было не только потерять эти артефакты, но и то, что они могли попасть не в те руки. Эльга уложила бархатную зеленую подушку под стенку кареты у окна вертикально, поворачиваясь боком и вытягивая ноги во всю длину на мягком сиденье: — Если это будет мальчик, как бы ты хотел, чтобы мы его назвали? Плачущий улыбнулся: — Разве мы не будет ориентироваться по святкам? — Не знаю, — Эльга пожала плечами, — и все же? Монах задумчиво провел кончиками пальцев по рукояти собственного меча: — В «Трактате о Пепельных» я читал, что среди моего народа популярным мужским именем было имя Эйден. Что именно так звали кузнеца, укравшего огонь у бога грома и огня. Эйден Гюнтер — Ланселот снова улыбнулся, — по-моему звучит певуче. — Не могу не согласиться, — бардесса склонила голову набок, — а женское? — Если у нас будет дочь, — воитель потянулся вперед, укладывая руку на живот любимой, — для меня будет честью, если ты сама наречешь её так, как будет по сердцу тебе, моя Леди. Гюнтер ответила, не задумываясь ни на секунду. — Бланка. — Эльга потупила взгляд, чувствуя, что из-за обострившейся эмоциональности её снова тянет пустить слезу. — Бланка это чистота, радость и надежда. То, чего так не хватает сейчас в нашем мире. — Бланка Гюнтер, — Ланселот словно попробовал это сочетание на вкус, — звучит, словно имя героини романтических сказаний. Эльга долго и внимательно поглядела на Плачущего Монаха, прежде, чем набраться духу спросить: — Как ты… себя чувствуешь? Оба прекрасно понимали, что речь вовсе не о здоровье. Ланселот чуть помрачнел, снова отворачиваясь к окну: — Не идут из головы мысли, что быть может не стоило, — он снова обратился к девушке, — не стоило так жестко, быть может были другие варианты… Я сейчас не о друиде. О мече. — Ланселот прижал обе руки к груди. — Милая, я все думаю, что зря пустил пеплом по ветру древнее и очень сильное оружие. Друиду — поделом. Но Зуб дьявола… Столько мощи псу под хвост!.. Эльга мягко возразила: — Но это ведь не означает, что в будущем не будут созданы артефакты, равные по силе. Пусть другие, другими чародеями и другими фэйри… Зуб дьявола был ценен тем, что его создал Мерлин. Их история длилась веками, и наконец завершилась. Монах поглядел на свои руки — жесткие обветренные ладони с длинными пальцами, на одной из которых на безымянном красовался обручальный перстень, все ещё не могли забыть жар той стены фэйрийского огня, которым он, Ланселот, стер с лица земли Мерлина-волшебника и его проклятое оружие. За окном лес сменился плавными бурыми холмами. Ближе к горизонту виднелась деревенька с нависающим над ней замком с широкой крепостной стеной. До Ахена оставалась еще половина пути. * Михаэль Циммерберг не мог назвать себя злопамятным, уж тем более — ранимым. Но произошедшее так много лет назад действительно очень ранило конокрада до глубины души. Он не горел желанием видеть волчат и говорить с ними тоже. Дверь склепа была приоткрыта. Ксандр Гюнтер оглянулся на пришедшего, вставая с колен и отряхивая штаны. В руках долговязого остроносого брюнета букет из зайцехвостов выглядел не особо гармонично, но меньше всего Михаэль думал сейчас о том, как он выглядит, возлагая этот букет рядом с каменным волком на крышке саркофага. Волк был массивный, гривастый, с когтистыми скрещенными лапами. Вылитый бирюк. Из тех, которые остаются последними из стаи, когда в голодную зиму волки, начиная с самого слабого, поедают друг друга, и в конце остается один. — Тоже пришел вознести молитву за нашего отца? — Гюнтер сощурился. — Думал, не придешь. — Много думаешь, пацан. — Михаэль отозвался так сдержанно, как мог. — И все же! — Ксандр осклабился. Циммерберг стиснул зубы. Кладбище — не место для скандалов, и уж тем более — семейный склеп. — Ойген Гюнтер был достойным фрайгерром Драйшткригера и славным воителем, — конокрад дотронулся до остро обтесанного каменного волчьего уха, — я всегда бесконечно его уважал, в чем-то равнялся и был горд быть на службе у его семьи. И я по-прежнему несу эту службу. — Циммерберг тяжело поглядел на юношу. — Ваша сестра не виновата в ваших преступлениях. — Мы защищали Эльгу! — Ксандр сжал жилистые кулаки, сверкнув голубыми глазами. — Вы должны были сказать мне, прежде, чем сделали то, что сделали, — тихо прорычал конокрад, отшатнувшись от саркофага, — Арес сотворил величайшую глупость, но за это не убивают! — Он едва не опорочил честь нашей сестры! — Ладонь Ксандра легла на рукоять меча, привычно её сжимая. — Он нас вынудил! — А скольким девушкам разбил сердце лично ты? — Михаэль горько усмехнулся. — Может, тебе тоже стоит вырвать глотку и похоронить с камнем в зубах? Гюнтер развернулся и зашагал к двери: — Хочешь нам мстить — назначай поединок! Циммерберг нагнал волчонка на выходе, затворяя за собой дверь склепа, хватая того за плечо и разворачивая к себе лицом: — Я не оправдываю поступков Ареса, но ни один из вас не смеет считать, что сделали правое дело! Все это могло обернуться иначе, расскажи вы все мне! Ксандр сглотнул, подавляя истерический смех: — Каким образом? Мы бы пришли к тебе со словами «Эй, Михаэль, твой лучший друг соблазнил нашу сестру, она влюблена в него без памяти, а ведь у него беременная жена, о которой наша сестрица не в курсе, вот-вот разродится двойней, вправь-ка ему мозги!», да? Стал бы ты своими руками разгребать этот жар? Михаэль фыркнул: — Да! Именно! Ксандр скривил губы, отталкивая конокрада и направляясь по дорожке вон с кладбища: — В любом случае, как не поверни, сердце Эльги в том далеком прошлом оказалось разбито, Михаэль. И своей кровью Арес искупил свой грех перед двумя женщинами, любившими его. Циммерберг ничего не ответил, глядя вслед уходящему Гюнтеру. Его лучший друг-чернокнижник Арес действительно любил Эльгу. Но рыжая не должна была с ним связываться. Конокрад вздохнул. * Они ждали именно их. — Давно не виделись!.. — голос Нимуэ заставил Эльгу оглянуться. Под седлом рыжей нетерпеливо переступал с ноги на ногу гнедой мерин, любезно одолженный Амадео. Шумный Ахен давил со всех сторон торжественностью и подчеркнуто благородным пафосом. — Ваше Величество, мы рады видеть вас! — полукровка заулыбалась, краем глаза отмечая ухмылку на лице Плачущего Монаха. Воителю тоже было не очень комфортно быть верхом не на Голиафе, таком привычном боевом товарище, понимающем хозяина с полуслова, а на чужом мышастом фризе, то и дело хлещущем себя хвостом по бокам: всадник коню почему-то не очень нравился. Нимуэ в сопровождении Пим и Гвиневры подъехали к этим двоим. Ведьма Волчьей крови внимательно проследила за тем, как солдаты стражи обыскивают её спутниц, как Красное Копье разоружают, и проехала под сень парадных ворот дворцового двора вслед за Эльгой и Ланселотом. — Мы знаем о вас с Артуром, — певичка подмигнула королеве, — поздравляем! — Спасибо! — от души отзвалась фэйрийка. — Нам с Артуром не хватало вас на церемонии… — Леди, прошу, — встречающий их немолодой дворецкий — один из множества — помог Эльге спуститься из седла, — надеюсь, дорога была легкой? — и мужчина протянул руку Нимуэ, так же помогая гостье. — Благодарю, сир, все в порядке, — рыжая юркнула к Ланселоту, беря воителя под руку и словно желая спрятаться в тени любимого мужчины. Сир Джей Артейен, сопровождавший фэйриек с Гвиневрой от самого Гластонбери, галантно подав руку Пим, осведомился у дворецкого: — Мы не опоздали? — Нет, ты привез наших гостей вовремя. — Мужчина сделал приглашающий жест. — Прошу, следуйте за мной. По пятам за девушками и Ланселотом двинулись двое солдат охраны императорского замка, неся сундук с дарами для Барбароссы. Эльга, запрокинув голову и шагая рядом с супругом, не стесняясь разглядывала потрясающий архитектурный ансамбль замка и примыкавших к нему построек, впитывая великолепие внутренней территории всем своим существом. Столица была шумной, красивой и смрадной одновременно, но здесь зловоние улиц осталось позади, и можно было воистину получить эстетическое удовольствие от созерцания рукотворной красоты кайзерпфальца. Дворец вырастал не в высоту, а в длину, раскидываясь на территории протяженными галереями с арочными пролетами, нависая над городом массивным донжоном, глядя во все стороны стрельчатыми готичными арками окон и балконов с бурой лепниной. — Как вам столица, девочки? — бардесса оглянулась на шагающих фэйриек и воительницу. Красное Копье ухмыльнулась: — Если бы не моя служба королеве, я бы с удовольствием отвлеклась на то, чтобы выпотрошить десяток-другой жирных домишек! Нимуэ усмехнулась: — Всю жизнь росла в маленькой деревне. Гластонбери с Камелотом показались мне большим городом. Но попав сюда… — чародейка переглянулась с Пим, — этот город одновременно и ужасен, и прекрасен. Но фэйри здесь точно не место. Ланселот негромко отозвался: — Их здесь особо и не отыскать. В свой прошлый визит мне не встретился ни один. Правы каждый в своей мере были оба. Волшебному народу в большом городе выжить без подпитки природой и естественными местами силы весьма затруднительно. Особенно если этот город — полная нечистот столица. Перед мраморными ступенями парадного дворцового входа, выполненного в виде арки с характерной витражной розеткой, стражи остановили гостей лишь формальности ради. Изящные алебарды скрестились перед сирой Артейеном, и тот коротко отозвался: — Гости по приглашению Его Императорского Величества! Солдаты переглянулись с дворецким, тот кивнул, и алебарды, звякнув друг о друга, разомкнулись. Пим, украдкой оглядываясь, протянула: — Что-то народу не особо много. Я думала, что императорский замок кишит придворными, а нам попадалась лишь прислуга. — Сегодня будний день, леди Пим, — отозвался Артейен, — придворные заняты либо ничегонеделаньем, либо своими делами. Понимаете, о чем я? — сир Джек оглянулся на фэйрийку. Та не поняла, но на всякий случай ответила: — Да, сир! Ланселот, ступая в замок теперь уже на правах официального подданного, осмотрелся, как и остальные. Холл расходился вправо и влево широкими светлыми галереями, прямо уходила вверх массивная мраморная лестница, по которой гостей и повели. Шаги тонули в мягкости длинного черного ковра, укрывающего мрамор пола и кажущегося бесшовным. И Ланселот, и девушки разглядывали внутреннее убранство, каждый по-своему отмечая и удивляясь тем или иным деталям: вычурным рыцарским доспехам под стенами, чучелам заокеанских животных, картинам, иконам на стенах, декоративному оружию, потолочной свежей тонкой росписи и лепнине с позолотой, сложнейшей тонкой резьбе на дверях и балясинах. Все же, по пути в тронный зал гостям попалось несколько придворных. Пара леди в закрытых платьях с длинными шлейфами и шелковыми корсажами направлялись в противоположную гостям сторону, и с интересом оглядели приезжих, особенно задержав любопытные взгляды на воителе. — Кажется, ты произвел на них впечатление, — ухмыльнулась Эльга. — Не знаю, не обратил на это внимания, — простодушно отозвался Ланселот, — я рассмотрел только их корсеты, чтобы потом, если ты захочешь такие же, заказать у мастера. Пим хихикнула: — Да он золото, а не муж! Эльга растаяла, семеня под руку с Пепельным: — Убеждаюсь в этом из дня в день! Тем временем, дворецкий привел группу гостей и сопровождавшего их Джека Артейена к дверям тронного зала. Солдаты, несшие сундук, приостановились. Дворецкий, прежде, чем отворить двери, оглянулся на гостей: — Полагаю, все знакомы с правилами придворного этикета? — Нет, — фыркнула Гвиневра, — открывай уже! Оставаясь невозмутимым, дворецкий отчеканил в ответ Красному Копью: — В случае, если кто-либо из гостей решит нарушить порядок и покой, его будет ожидать покарание, соответствующее нанесенному ущербу. Полагаюсь на ваше благоразумие, и желаю удачи. — С этими словами от отворил двери. Мимо гостей из зала быстро вышли ещё несколько придворных — трое мужчин в темных плащах и с оружием прошагали мимо, тоже не переминув бросить любопытные взгляды на гостей. Ланселот первым шагнул через порог, крепко держа Эльгу за руку. Следом скользнула Нимуэ, гордо неся себя, так, словно это на её челе была императорская корона. Красное Копье и Пим пропустили солдат с сундуком, а затем вошли тоже. Император Фридрих Гогенштауфен восседал на троне, перекинув через позолоченное резное быльце тяжелую мантию. Увидев гостей, император заметно оживился. Эльга украдкой оглядела зал. Колонны по периметру уходили ввысь, держа на себе расписанный лучшими мастерами империи свод потолка. Несколько огромных свечных люстр заливали светом весь зал, позволяя рассмотреть абсолютно каждый уголок. Пол в зале был из черного мрамора, перед ступенями постамента с троном была расстелена шкура белого медведя, оскаленная голова которого уставилась стеклянными глазами в сторону окон. Император поднялся и зашагал вниз по ступеням, навстречу гостям: — Наконец-то! Я ждал, — он спустился и приблизился, — ждал всех вас. Приветствую, Ланселот Плачущий Монах, — император помедлил миг, пока Пепельный в знак приветствия и уважения склонил голову, а затем протянул воителю руку, — я вижу, ты привез, что обещал? Рукопожатие получилось жестким, но достаточно душевным, чтобы говорить о его искренности. Ланселот кивнул. — Да, Ваше Величество. — А вы — Эльга Гюнтер, Леди Плачущего Монаха, — Барбаросса с интересом уставился на рыжую, — вы очень похожи на своего отца, девочка, — император обошел девушку вокруг, под пристальным взглядом Монаха, — поздравляю вас двоих с заключением брака. А здесь у нас… — Гогенштауфен развернулся к Нимуэ и взял её за руку, — Ведьма волчьей крови, собственной персоной! — Мужчина с ядовитой, но обольстительной улыбкой приложил к своим губам тыльную сторону ладони фэйрийки. — Рад приветствовать вас в своем доме! — Меня зовут Нимуэ, Ваше Величество, — чародейка изобразила легкое подобие реверанса, впрочем, весьма изящное, — ваш человек выдернул меня с моей собственной свадьбы ради Вас. — О, прошу прощения, — император приподнял край мантии и зашагал обратно на трон, — Поздравляю с бракосочетанием. Что ж, — Барбаросса кивнул дворецкому, тот взял с широкого дубового стола, размещенного ближе к окнам, два больших пергаментных конверта, запечатанных императорской печатью, — не буду тянуть. — Фридрих выпрямился, единомоментно становясь серьёзным и торжественным. — Нимуэ, именуемая Ведьмой волчьей крови, королевой фэйри, я, император Фридрих Гогенштауфен, повелитель Священной Римской Империи, помазанник Господа, властитель Европы, милостиво нарекаю тебя Гластонберийской леди, передаю тебе в законные владения земли, покинутые Тинтагелями, в полное правление и управление. Присягаешь ли ты, перед моим Господом, перед своими богами, перед небом, землей, пламенем и мировыми водами, быть моей верной подданной, платить полагающуюся вашим землям налоговую долю в имперскую казну, держать порядок в своих землях, пресекать любую междоусобную войну, быть верной помощницей императора и оказывать посильную помощь при надобности империи? Нимуэ, выдохнув, отозвалась: — Присягаю. Пути назад не было. — Благодарю! — Уголки губ имератора приподнялись. — Со своей стороны торжественно обещаю обеспечить защиту, поддержку и помощь землям Гластонбери, признание фэйрийского народа полноправными подданными империи, всякое гонение на которых будет таким же преступлением, как гонение на простых смертных. — Барбаросса перевел взгляд на певичку, — Леди Эльга, — он словно смаковал её имя, — до меня уже дошла информация, что Совет Старейшин Драйшткригера единогласно принял решение сделать вас хозяйкой общины, и полагаю, тут не обошлось без некоего давления со стороны вашего грозного супруга, — произнося это, Барбаросса будто гордился Монахом, — значит, дело за малым. Эльга Гюнтер, Леди Плачущего Монаха, я, император Фридрих Гогенштауфен, повелитель Священной Римской Империи, помазанник Господа, властитель Европы, милостиво нарекаю тебя фрайфрау земель Драйшткригера, передаю тебе в законные владения земли твоего отца, Ойгена Гюнтера, да упокоится его душа с миром. Присягаешь ли ты, перед моим Господом, передо мной, перед небом, землей, пламенем и мировыми водами, быть моей верной подданной, платить полагающуюся вашим землям налоговую долю в имперскую казну, держать порядок в проклятом разбойничьем гнезде, держать в узде творящиеся в тени беззакония, не позволять им сверх того, что позволял ваш отец? — Присягаю, — Эльга расправила плечи, глядя на императора внизу вверх. — Благодарю, леди Эльга, — Барбаросса удовлетворенно откинулся на трон, — со своей стороны обещаю обеспечить защиту, поддержку и лояльность, обещаю не вмешиваться в устоявшийся порядок общины Драйшткригер, и обещаю оказывать посильную помощь при надобности. — Благодарю Вас, Ваше Величество, — Эльга, не отводя взгляда, поклонилась. Она чувствовала, что обе они, и Эльга, и Нимуэ, понравились императору, как женщины, и это делало его опасным для них обеих. Несмотря на торжественность момента, бардессе очень сильно захотелось убежать, или спрятаться в объятиях Монаха, лишь бы убраться от проникновенных глаз явно полного яда и коварства монарха. — Прошу, — Барбаросса кивнул дворецкому вновь, тот, мягко шагнув к гостям, один конверт протянул Эльге, второй — Нимуэ, — вскрывайте, не бойтесь. Эльга первой сломала печать, запустила пальцы в конверт. Гербовая плотная бумага шершаво ткнулась о кожу. Рыжая вытащила плотный красивый лист с ручным декором полей, текстом императорского указа, его клятвой, печатью и подписью. Нимуэ тут же последовала примеру леди Гюнтер. — С этого момента вы — полноправные хозяйки своих земель. Будьте умницами, девочки, — Гогенштауфен ухмыльнулся, переводя взгляд на сундук, — а теперь я сгораю от нетерпения. Один из солдат откинул крышку. Ланселот чуть обернулся: — Не советую простому смертному касаться венца. Император приподнялся, стараясь разглядеть содержимое: — Ну же, покажите его мне! Монах сам шагнул к сундуку, осторожно взял корону и вытащил её на свет. Пламя свечей полыхнуло на гранях рубинов, заиграло полосами на поверхности каждого из камней-улекситов. Эльга, не сдержавшись, ахнула, а император, не выдержав собственного любопытства, стремительно поднялся и сбежал по ступеням навстречу: — Это она? — рука монарха потянулась было к венцу, но Ланселот отшатнулся. — Ваше Величество, венец проклят. Лишь фэйри могут с ним контактировать без духовного ущерба. Рекомендую запереть его в сокровищнице… — Пепельный понизил голос, — …и чтобы ни одна живая душа не имела возможности похитить венец моего народа, слышите? Гогенштауфен взялся за кисти Плачущего, поднимая руки воителя, держащие корону, повыше, чтобы получше её разглядеть: — Она выглядит произведением искусства!.. — Фридрих выдохнул. — Я обеспечу ей нерушимую сохранность, обещаю! — Ваше Величество, — Ланселот попросил так искренне, как мог, — пообещайте так же, что ни при каких обстоятельствах не увенчаете ею себя. Венец призовет на вас самое черное, самое грязное безумие. Я был свидетелем такому, и не хочу, чтобы это произошло с вами!.. — Обещаю, — Барбаросса кивнул солдату, тот вытащил из сундука бархатный мешок, в котором венец ехал всю дорогу, — унесите его в сокровищницу!..- и обратился к Монаху, глядя, как стражник принимает из рук Пепельного корону, — Это ведь не все? Второй солдат вынул на свет меч. Барбаросса присвистнул. Клинок был массивный, грубой работы. И это делало его воистину грозным. Словно сошедший со страниц сказаний о воинствующих божествах, меч был прост в своих чертах, и обоюдоостро заточен, полностью готовый к бою. Ланселот и князь Генри Отто постарались на славу. Император взялся за рукоять обеими руками, взвешивая оружие, чуть отошел, занося клинок острием вверх, а затем сделал несколько плавных выпадов в воздух, рассекая пространство острым лезвием. — Кто выковал его? — Гогенштауфен поглядел на собственное отражение в лезвии. — Я, — бесстрастно отозвался Ланселот. — Почему у меня ощущение, что этому мечу по меньшей мере тысяча лет? — слыша, как вибрирует-поет в воздухе кончик меча, Фридрих сделал ещё несколько красивых выпадов. — Таково влияние пламени фэйри, — молвил Пепельный, — теперь этот клинок — ваш, и он будет приносить победу в любом поединке. Барбаросса поглядел на Ланселота: — Я бы пригласил тебя сразиться, чтобы испытать его, но… Ты будешь поддаваться, а это не интересно. — Придется поверить на слово, Ваше Величество, — Плачущий Монах едва заметно улыбнулся. Придется. Равно как и с короной. Заговаривая этот меч, Дивитиак рассказал Ланселоту не всё. Пока что. Гостям следовало отдохнуть перед дорогой восвояси. * Генри Отто первым ступил на чилтонский причал. Там, впереди, их новый дом, а значит закончилось время, когда Пепельным необходимо было прятаться. — Приветствую по эту сторону Агнлийского пролива! — оклик молодого смуглого мужчины в коричневом плаще и черной курточке не застали князя Пепельных врасплох. — Вы, полагаю, Артур? — Генри усмехнулся, — Благодарю, весьма наслышан и весьма рад вас видеть! — Взаимно, сир Отто! — Артур соскочил с коня, пожимая князю руку, — Наш дом — ваш дом! Тем более, что Пепельные уже обжились в Гластонбери, — некоронованный король сердечно добавил, — мы все бесконечно благодарны Пепельному народу за ту помощь, которую ваши воины оказали фэйри в войне против Красных паладинов! — Иначе быть не могло, — пожилой князь, глядя, как другие прибывшие Пепельные высаживаются с нескольких кораблей Берлихингена, взобрался в одну из телег, которые должны были отвезти гостей к их родным, — все мы, фэйри, один народ и одна сила, несмотря на внутренние различия. Было бы странно, если бы мы отказали Ведьме волчьей крови. Артур приложил руки к сердцу: — Ведьма волчьей крови отныне станет защитницей всем фэйри, кто прибудет на её землю. — Я слышал, император хочет пожаловать ей титул? — князь улыбнулся. Артур кивнул. Колеса телеги скрипнули, как только в ней погрузили последний сундук. Одна за другой телеги с женщинами, стариками и детьми потянулись в сторону Гластонбери, через весь Чилтон. * В родных стенах спалось крепче всего. Стоило им возвратиться в Драйшткригер, предварительно попрощавшись с Нимуэ, Пим и Гвиневрой у поворота тракта на Бремерхафен, как Эльга объявила, что собирается проспать до середины следующего дня. — Беременным можно! — с этим её аргументом спорить никто не стал. — Моя Леди, ты даже ничего не съешь? — Плачущий Монах попытался выманить девушку к ужину, но в ответ получил жалобу. — У меня отекли ноги, болит голова и совсем слипаются глаза, — рыжая и впрямь выглядела весьма утомленной, — за завтраком все восполню! Ланселот усмехнулся, ласково целуя девушку в макушку: — Хорошо. Как скажешь, милая. Хоть воитель и был привычен к дальним поездкам — зачастую изнурительным, без возможности сделать полноценный привал, — а поездка в столицу измотала и его, в основном эмоционально. Мысль о мягкой перине действительно была привлекательнее, чем о плотном германском ужине. Пепельный провалился в сон, едва его голова коснулась подушки. — Знаешь, чего императору будет стоить меч? Голос Дивитиака прозвучал словно наяву. Ланселот не проснулся, только заворочался. — Удача — капризная леди, и какими бы чарами её не привязывали к артефакту, за все требуется плата. Плачущий Монах нахмурился, не просыпаясь. Голос друида во сне полился горьким ядом, так ясно, так четко. — Меч будет верен своему хозяину до конца. Но магия заклятия не возьмется на пустом месте. Однажды император Барбаросса поведет крестовый поход, и переходя реку, утонет под весом собственных доспехов. Но это не все. Плачущий во сне стиснул зубы. — После — уснуть императору вечным сном внутри холма под германскими землями, опоясывая своей рыжей бородой её границы, — уже непонятно было, просто ли друид говорит, или же это продолжение заклятия, — и если берегам вандалов будет грозить опасность, император восстанет, и с этим мечом выйдет на защиту своей империи. Ланселот проснулся, ощущая, как бешено колотится сердце. Пламя из камина мягко освещало покои. Плачущий осторожно, чтобы не разбудить Эльгу, выскользнул из постели, открыл окно и вгляделся в драйшткригерскую густую ночь. Вдалеке светился мерцающим светом купол Цитадели. Плачущий Монах вытянул одну руку перед собой за окно, сжимая кулак и оттопыривая вверх указательный и средний палец, изобразив рогатку. Второй рукой между этими пальцами материализовал зеленый огонек, медленно оттянул его в длинную острую огненную стрелу, и выстрелил ею из импровизированного невидимого лука в сторону Цитадели. Стрела из пламени фэйри вошла и вышла навылет, оплавив стекло купола. В зале-с-куполом пребывало двое. — Что это было? — шаман Криштоф непонимающе спросил у друида, задумчиво глядящего в распахнутое окно в сторону замка Гюнтеров. — Нашему консорт-фрайгерру не понравилось, что я залез ему в голову, — Дивитиак усмехнулся, — но императора Барбароссу это не спасет. Ланселот затворил окно, забираясь под одеяло. *