По ту сторону Английского пролива

* В этой части леса он ещё не был. Ланселоту было важно чувствовать себя, как дома, тут, по всей этой местности. Теперь это была его земля, и периодические выезды на разведку стали нормой будней консорт-фрайгерра. Голиаф фыркнул, перебирая задними копытами. Плачущий Монах соскользнул из седла, и на ходу поправляя плащ, направился меж деревьев, ведя вороного за собой. Кромлех издалека выглядел таинственной кольцеобразной крепостью. Вблизи мегалиты оказались ещё более зловещими, чем в рассказах братьев-Гюнтеров и чародеев Цитадели. Пепельный знал историю этих камней, знал, что здесь пропадают люди и животные, знал, что здесь место силы, место проведения ритуалов. Знал так же, что иногда в хороводе камней появляются люди, животные и предметы из других миров и времен. Вольдмар Раурайф, минезингер Дыры, например. Его много лет назад выбросило в энергетическую прореху. Крылатый оборотень-наоборот не предпринимал попыток вернуться, предпочтя остаться в этом мире и в этой темной, кровавой эпохе, скрывая свое происхождение. Ланселот выдохнул, осматриваясь и готовя себя к любому повороту событий. Мегалиты были не просто вековые — древние. Каждый из этих камней врос в землю, грея грубые замшелые зеленые бока под сдержанным осенним солнцем, пробивающимся сквозь листву. Полусонная ящерица на одном из валунов поползла, лениво мигая черными глазками, когда мимо неё шагнул Пепельный. В центре каменного хоровода не было ничего. Ни порталов, ни кровавых разводов, ни хотя бы горсти чьих-нибудь костей. Просто утоптанная поляна. Плачущий Монах вытащил из ножен меч и направил мысленное усилие, ощущая, как огонь сочится из кончиков пальцев к рукояти и вниз, по лезвию оружия. Щебет неперелетных птиц затих. Ящерица скользнула с камня вниз, в увядшую под ноябрьским солнцем траву. Воздух между камней потемнел и сгустился. Плачущий Монах по своему опыту уже знал, что это значит. — И кем ты теперь стал, сын мой? Ланселот поднял пылающий клинок, отшатнувшись от мегалитов. В центр каменного круга он так и не встал, но привидению это не помешало. Тут, в кромлехе, был концентрат проклятой силы, позволяющий изнаночной стороне проливать свою энергию через край, пропуская и сюда, и туда и живых, и мертвых. Этот точно был мертв. Голиаф мотнул головой, повод уздечки зацепился за низкую ветку. — Я слишком давно уже не ваш сын, отче. — Плачущий не узнал собственный голос. Тень с лицом отца Кардена зыбко колыхнулась. Шею призрака пересекала страшная рана от Зуба дьявола. — Не спросишь, где я, и есть ли Бог? — Знаю, что есть. — Ланселот не опускал меч. — И мне все равно, где вы, отче. Я выбрал сторону. И даже из-под земли вам меня более не достать. — Я был пленником меча, до тех пор, пока ты не уничтожил его, — Карден медленно обрел очертания корпуса, алая ряса во многих местах была словно подожжена и вычернена пеплом, — ты освободил своих братьев, и теперь мы заключены в землях Ведьмы волчьей крови, и они питаются нами. Мы не можем обрести покой, не можем отправиться в Рай или Ад, не можем воплотиться и не можем уйти в другое место надолго. Бог отвернулся от нас. Мы сплелись с Броселиандой, Тёмная чародейка черпает из нас силу. И если тебе хотя бы один раз будет нас жаль, сожги Камелот. Сожги Гластонбери. Освободи нас во второй раз и навсегда!.. Плачущий Монах отозвался шепотом, но призрак бы услышал эти слова, даже если бы это были просто мысли. — Я отпустил вас, отец, из своего собственного сердца. Навсегда. Вы сломали меня, и мне пришлось собирать себя по кускам. Я никогда не вернусь к прошлому даже в мыслях. И если вам не суждено упокоиться… — воитель опустил меч, — то так тому и быть. — Пепельный сунул меч в ножны, распутал повод с ветки и повел коня обратно к опушке. Ланселоту очень хотелось оглянуться, но он понимал, что если сделает это, призрак Кардена будет преследовать его всю жизнь. Сейчас он поставил точку. Он, Плачущий Монах, сполна искупил свои грехи. Теперь в его жизни разительно новый этап. *

Тридцать пять с хвостиком недель спустя

* — Пустите меня! — прорычал Плачущий, отталкивая Ладислауса и сверкая глазами на вставшего на пути Циммерберга, перегородившего двери в покои. За дверями в который раз послышался протяжный, полный боли крик Эльги, сорвавшийся на визгливый кошачий рык. И голос мамы Виктории, главной лекарки Лазарета: — Давай, милая, ещё, ну! — Ты помнишь, что сказала Эльга накануне? — сбивчиво и судорожно заговорил Циммерберг, кладя руку на плечо Монаха. — Эльга просила, чтобы ты не видел происходящего! Просто… Просто жди, крестанутый! — Но ей же больно!.. — Ланселот оттолкнул и конокрада тоже, взявшись было за ручки двухстворчатых дверей, но Ладислаус и Михаэль тут же шустро оттерли Пепельного обратно. — Ты там ничем не поможешь, только будешь мешать! — рявкнул Ладислаус на зятя. Бывший ведьмолов вскинул руку, между растопыренных пальцев зазмеился зеленый огонь. Циммерберг с Гюнтером отшатнулись, Михаэль зашипел: — Пыл-ка поубавь, поубивать нас тут всех захотел?! Из-за двери снова послышался крик Эльги, такой душераздирающий, что даже у циничного конокрада дрогнуло нутро. Эльга и вправду просила Ланселота — при братьях, при Циммерберге, — не входить в покои, когда начнутся роды. Отчасти просьба была продиктована оборотничьими звериными инстинктами: в мире диких тварей самец мог намеренно навредить потомству. Отчасти — женским опасением, что муж более не сможет видеть в ней женщину после того, как узрит, как из её лона выходит живой человек, пусть и маленький. А отчасти — переживанием о том, что Ланселоту будет тяжело видеть, как мучается его любимая женщина, а он буквально ничем не в силах облегчить её состояние. Он был на охоте, когда всё началось. Плачущий Монах потушил огонь, отходя в сторону, взъерошивая волосы и глядя на друзей взглядом, сквозившим безумием и безысходностью: — Это моя жена и мой ребенок! Если вы не освободите путь, я… — он не успел договорить. — Вот так, умница, ещё немного! — голос мамы Виктории прервало рычание полукровки, затем сквозь мгновение тишины раздался плач младенца. Циммерберг шагнул вбок, едва успев посторониться. Плачущий Монах едва не снес двери. На окровавленной перине измученная, со всклокоченными волосами, вся в поту, слезах и с тяжело вздымающейся грудью лежала его Леди, державшая дрожащими руками крошечный кричащий сверток. Склонившаяся над ней повитуха лихим отточенным движением отрезала пуповину, завязывая узел и запечатывая его на животике младенца предварительно прокипяченной серебряной бляшкой. На подкашивающихся ногах Ланселот приблизился к постели, не обращая внимания на других повитух и леди Элайну — все поспешили оставить новоиспеченных родителей наедине со своим ребенком. Мама Виктория кивнула Плачущему: — Поздравляю! У вас дочь, дети мои, — и так же шагнула за двери. Ланселот сглотнул, заглядывая в лицо Эльге. — У нас дочь, — рыжая слабо улыбнулась, не в силах шевелиться, — у нас дочь, Пламя моё!.. Монах опустился рядом, осторожно беря из рук девушки издающий мяукающие крики сверток и заглянул в него. Малышка была настолько маленькая, что её тельце спокойно уместилось бы на его крепкой широкой ладони. Вся в крови и в мыле, она наконец дышала одним воздухом со своими родителями, плакала, и от натуги на маленьком сморщенном личике сдвоенные полосы на щечках проступили багровыми отметинами. Метка Пепельных. Ланселот чувствовал себя словно во сне. Малышка в его руках была продолжением его, его плотью и кровью, дитя истинной любви, как сказали видавшие виды ваганты. Был ли он готов встретиться с ней? Была ли готова Эльга? Плачущий ощутил, как его собственное сердце колотится где-то у горла. Эльга смотрела во все глаза, переводя взгляд то на воителя, то на младенца. Её разум был все ещё затуманен страданием, вывернутое нутро адски болело, но она была дочерью оборотня, и это сыграло ей в плюс: все разрывы заживут быстро и бесследно, а боль не имеет над ней такой же власти, как если бы она была человеком. — Девочка… — как зачарованный шепотом повторил Ланселот, мягко касаясь губами мокрого маленького лба со слипшимися волосами, — Бланка… Раздался стук в двери — так некстати!.. Мама Виктория заглянула в покои: — Сир, мне необходимо привести их обеих в порядок. Выйдите, пожалуйста, я пошлю за вами, когда можно будет возвратиться! Ланселот медленно и очень бережно вернул сверток в руки Эльге, встал, и то и дело оглядываясь, нехотя вышел за двери. Притихший и пораженный. Ему прежде, конечно, доводилось видеть детей. Доводилось видеть роды — как правило, это были моменты, когда Красные паладины врывались в дома фэйри, и хоть лично он не обнажал меч, роженицы и их младенцы не выживали. Сотню раз он слышал, как плачут новорожденные. Но здесь и сейчас, взяв на руки своего ребенка, вдохнув его запах, ощутив тепло невесомого тельца, Ланселот понял, что его мир отныне разукрашен в куда более яркие цвета. Он не знал, что такое отцовский инстинкт, но в моменте точно почувствовал острое стремление беречь, защищать и быть нежным по отношению к этому маленькому плачущему свертку. От всего. Ото всех. Дочь — это божье благословение. И пусть он, Монах, понятия не имел, как необходимо воспитывать дочь, он твердо знал: у них с Эльгой получится. Из благоговейного оцепенения Ланселота вывел голос Циммерберга: — Поздравляю, крестанутый! — дружеские объятия конокрада оказались весьма крепкие. — Эльга в порядке? Ланселот, наконец, вышел из транса, ощущая подступающие слезы, такие искренние и горячие: — В порядке… — он поглядел на собравшихся Циммерберга с Алисией, волчат и леди Элайну, — Малышка… Такая крошечная… — воитель развел руки, показывая рост младенца, — Я… Я не знаю, как подобрать слова!.. — И не надо! — Циммерберг подмигнул Пепельному. — Рождение дочери — это праздник, и пока Эльга ещё не готова принимать поздравления, и пока мама Виктория никого не пускает, предлагаю это дело немножко обмыть!.. Для Плачущего Монаха все его слова были сейчас белым шумом. Головой и сердцем он был там, за дверями, в ногах у любимой Леди, державшей в объятиях их дитя. Слезы побежали по щекам свирепого воителя, и ему было все равно, что консорт-фрайгерра увидят плачущим. В конце концов, это были слёзы счастья. *

Шестнадцать лет спустя

* Меч был явно тяжелый для женских рук. Девушка, скорчив гримаску натуги, упрямо замахнулась им, описывая дугу в изящном, как ни крути, выпаде. Отец совсем недавно разрешил ей тренироваться с боевым оружием, и для начала было бы неплохо нарастить физическую силу. — Глядя на тебя можно подумать, что ты держишь не двуручник, а пудовую гирю. — голос Персиваля прозвучал слишком снисходительно, чтобы это можно было пропустить мимо ушей. Бланка оглянулась на подошедшего поглазеть молодого мужчину, сдула со лба сбившиеся темно-русые пряди и оскалилась: — Глядя на тебя можно подумать, что у тебя слишком длинный язык, и его следовало бы укоротить. — Мой язык… — ехидно начал было Белка, но Гюнтер его перебила, подскочив и ткнув острием меча в нагрудную пластину легкой брони. — Не смей! — Да я ведь ещё ничего такого не сказал! — парень с усмешкой поднял руки. Девушка отступила, возвращаясь на тренировочный ринг, огороженный на заднем дворе замка Гюнтеров. — Но подумал. — Как хорошо юная леди Гюнтер меня знает, — Персиваль перелез через барьер, проигнорировав находившийся чуть поодаль вход, — даже страшно! Полукровка фыркнула, краем глаза наблюдая, как Белка обнажает клинок: — Хочешь бросить вызов? — Хочу немного помочь с тренировкой, — Персиваль с самым что ни на есть невинным видом пожал плечами, обезоруживающе улыбаясь. Бланка задрала нос, тут же продолжая описывать мечом полукруги в воздухе над собой и перед собой, чтобы привыкнуть к весу клинка и поймать баланс: — Уж пожалуй дождусь, когда придет отец. Уж у него-то опыта побольше. Молодой мужчина выпятил грудь, озорно сверкая голубыми глазами и взъерошивая светлую челку: — Я бился с Ланселотом бок о бок много лет, поверь, солнышко, мне опыта тоже не занимать! — Надо же, — Пепельная полукровка усмехнулась, — я слышала много песен от вагантов про Плачущего Монаха, и ни одну про Персиваля Гластонберийского! — Потому, что Персиваль Гластонберийский скромен, как никто, и в битвах предпочитает держаться в тени, видимо, — раздался за спинами девушки и Белки голос ещё одного молодого человека. Кудрявый брюнет со жгуче черным взглядом и характерным лангобардским профилем лица улыбнулся, невзначай демонстрируя клыки. — Надо же, Виктор Блэк почтил нас своим присутствием, — Бланка опустила меч, уже зная, что сейчас будет, — мне уступить вам ринг? Блэк тоже вытащил меч из ножен, обходя Белку по кругу: — Зачем? Мы не собираемся драться. Персиваль сделал выпад первым. Клинки звонко скрестились, парни столкнулись вплотную. — Рисуешься перед красоткой? — Белка подмигнул сопернику, кивая в сторону полукровки, которая уселась на барьер, решив терпеливо дождаться, когда эти двое закончат мериться причиндалами. Персиваль и Виктор были дружны с детства, охотно возились с дочерью Гюнтеров и Пепельного народа, до тех пор, пока поджарая девочка с полосами на лице и курносым носом не превратилась в девушку, фигурой удавшись в мать, лицом — в отца, а характером в обоих. Оба выросли красивыми статными юношами. И кто первый из друзей почувствовал укол жала юной любви, было сложно сказать. Но это было сильнее их. Бланка все понимала и подтрунивала над обоими. Эльга относилась с этому со снисхождением, вкладывая в разум дочери осознание не соглашаться на меньшее, чем то, как Ланселот относится к своей Леди. А сам Плачущий, чем старше становилась дочь, все больше нервничал по этому поводу. Персиваль любил Ланселота, как старшего брата, но с тех пор, как Бланка повзрослела, стал чувствовать, что между ним и бывшим ведьмоловом возникло некое невысказанное напряжение. Персиваль жил на два дома, прекрасно чувствуя себя на своем месте как в Камелоте, будучи на службе у Артура, так и в Драйшткригере. Виктор, воспитанный Циммербергом, который таки обвенчался с Алисией ещё тогда, полтора десятка лет назад, вырос бесстыже плутоватым, как его приемный отец. Но при этом искренним и верным. Если Бланка захотела бы выбрать кого-то одного из этих двоих, ей пришлось бы трудно. — Рисуюсь, конечно! — Блэк вильнул вбок, тут же подскакивая обратно и нанося Небесному фэйри пару скользких ударов. — И на что надеешься? — Персиваль ушел в сторону, заходя другу за спину. — Ланселот тебя убьет, в случае чего! — Ланселот и тебя убьет, в случае чего! — оборотень усмехнулся, отражая выпад. — Быть может, я облегчу работу отцу и убью сразу вас обоих? — с наигранной задумчивостью протянула Бланка, перекидывая ноги через барьер, пряча меч в ножны и направляясь к арке замка. — С вами скучно. Я пошла. Молодые люди остановились, провожая девушку взглядом. — Видал, какая у моей будущей жены походка? — рыкнул оборотень. — У чьей будущей жены, ещё вопрос! — ревниво фыркнул Персиваль. — Моя будет. *

Год спустя

* Смешанный хор мужских, женских и детских голосов, исполняющий песнопение на латыни, мог вознести любое сознание к стрельчатому своду костёла и выше, к безоблачно-голубому небу, напоминая о связь всего живого с Богом. Мелодия и слова были радостными, плавными, мажорными. Отец Иоганн Гюнтер беззвучно шептал молитву в такт, оглядывая гостей. Знал ли Плачущий Монах тогда, почти два десятка лет назад, что все его пути ведут сюда? Они с Эльгой практически не изменились. Как и многие из присутствующих. Как и сам отец Иоганн. Фэйри старятся намного медленнее, чем люди. Именно поэтому там, в далеком Камелоте, Тёмная чародейка Моргана прокляла чарами родного брата, чтобы обратить Артура фэйри без племени. Нимуэ не была согласна распрощаться с любимым мужчиной, позволив старости и смерти прийти за королем фэйри раньше, чем за ней. Знал ли Плачущий Монах тогда, практически двадцать лет назад, что будет шагать по мраморным плитам костёла, отсчитывая швы стыков, и ощущая трепещущую руку любимой дочери, ведя её навстречу её судьбе? Судьба в лице Персиваля улыбалась, оробев едва ли не впервые так сильно. Эльга чувствовала, что хочет расплакаться от бури положительных и очень ярких эмоций, но фрайфрау не пристало демонстрировать на людях свою слабость. Даже на венчании собственной дочери. — Отец, зачем они все сюда явились? — прошептала Бланка из-под алой фаты. — Я была уверена, что придут самые близкие!.. — Весь Драйшткригер считает себя твоим близким, милая, — усмехнулся Плачущий, чувствуя, как волнительно бьется его собственное сердце. Как тогда. Когда к алтарю в Гластонберийском аббатстве шла сама Эльга навстречу ему, Пепельному. Шлейф темно-красного свадебного платья Бланки тихо шуршал краями о плиты. Ланселот подвел дочь к ступеням алтаря, и уже Белка подал нареченой руку, помогая той подняться и встать рядом с ним. Ланселот отступил, найдя взглядом Эльгу и вставая бок о бок. — Мы были такими же? — Эльга украдкой взглянула на мужа. Плачущий тихонько взял свою Леди за руку: — Да. Но мы были старше и осознаннее. — Они светлее и чище, чем мы, — рыжая выдохнула, во все глаза глядя на дочь и на Персиваля, но провозглашенная венчальная молитва прошла мимо её ушей белым шумом. — Это не делает нас хуже, милая, — Плачущий Монах улыбнулся, — история получает новый виток и новую кровь. И я счастлив, что это наша кровь. Эльга снова выдохнула, кусая губы и сжимая ладонь мужчины в своей. Ни Персиваль, ни Бланка не оглядывались на старших. Виктор, стоя тут же на правах свидетеля жениха, выглядел искренне счастливым. Да, оборотень проиграл эту войну. Но их с Белкой дружбу это не разрушило. Виктор Блэк был потомком лангобардов, славных воителей и такого же древнего оборотничьего рода, как Гюнтеры, и благородства он требовал сам от себя. Он принял выбор Бланки и уступил право безоговорочного первенства на этом пути Небесному фэйри. Циммерберг, стоявший тут же, потянулся к Монаху, шепнув: — Как быстро они выросли, не так ли, крестанутый? — Быстрее, чем хотелось бы, — искренне шепотом отозвался Пепельный. Действительно, быстрее чем хотелось бы. Казалось, ещё вчера он впервые взял дочь на руки. Ещё вчера он и Белка стучались посреди ночи в двери дома кабацкой певички в Вестгейтсе. А уже сегодня его с этой самой певичкой дочь идет под венец, вверяя свою судьбу сорванцу Белке, выросшему и превратившемуся в Персиваля Гластонберийского, воителя на службе некорованного короля фэйри. Топот ног шестилетего пацана заставил всех присутствующих оглянуться в проход. Эйден Гюнтер, курносый мальчишка с ледяными голубыми глазищами и парными багровыми отметинами под ними гордо пронес бархатную подушку с обручальными перстнями к старшей сестре и её жениху. Виктор принял у младшего сына фрайфрау и консорт-фрайгерра кольца и протянул их брачующимся. Эльга, глядя на это, все-таки не удержалась. Слеза прокатилась по бледной коже щеки полукровки, когда их младший возвратился от алтаря и встал рядом с родителями. Ланселот положил другую руку сыну на плечо, впиваясь взглядом в молодоженов. — Я, Бланка Гюнтер, клянусь перед Богом, народом, всем миром зримым и незримым, любить тебя, Персиваль, всем своим сердцем и душой, быть верной женой, любящей матерью, хранительницей нашего дома, быть твоим светом и покоем, клянусь беречь тебя в радости и горе, перед лицом жизни и смерти, перед моими родителями и перед всем Драйшткригером! — Бланка надела перстень на руку Персиваля. — Я, Персиваль Гластонберийский, клянусь перед вашим Богом, нашими богами, всем миром зримым и незримым, любить тебя, Бланка, до конца своих дней, верно и бесконечно, быть защитником, славным отцом и любящим мужем, быть хозяином и хранителем нашего дома, беречь тебя и наших будущих чад, быть стеной между тобой и любыми невзгодами!.. — руки Белки надели обручальный перстень на тонкий палец девушки. — Объявляю вас мужем и женой! — Иоганн Гюнтер заулыбался. — Пусть же брачующиеся скрепят союз поцелуем самой чистой и искренней любви! Ланселот обнял Эльгу, привлекая свою Леди к себе. Отныне Белка официально стал частью их семьи. Малыш Эйден задрал голову, глядя на отца: — Почему мама плачет? Почему ей грустно? Плачущий Монах потрепал сына по темно-русой макушке: — От счастья тоже плачут, волчонок. * Дым протянулся серой аркой над старой кузней. Звон тяжелого молота мерно оглашал ближайшую округу. Мальчик поболтал ногами в воздухе, будучи ещё слишком маленького роста, чтобы достать ногами до пола, сидя на широкой лавке в мастерской. — А почему огонь не жжется? — Потому, что он — часть нас самих, — Плачущий Монах в который раз занес молот, формируя из заготовки будущее лезвие будущего меча. — А почему он часть нас самих? — малыш Эйден, с интересом наблюдая за отцом, однако, не уставал задавать вопросы. — Потому, что самый первый на свете Пепельный, ещё будучи человеком, хотел забрать немного огня для своей кузницы, — Ланселот усмехнулся, — и украл его с алтаря божества Тараниса. Тот рассердился и проклял этого человека, заставив его носить зеленый огонь внутри себя. Так и появились Пепельные. — Тяжелый молот отправился на наковальню, а воитель перевернул заготовку, чтобы обработать её с другой стороны. — Этот огонь прямо внутри меня? Прямо вот в животе, в руках, в голове? — Эйден с непониманием поглядел на свои маленькие ладони. Плачущий терпеливо отозвался: — Этот огонь в нашей природе. Поэтому никакое другое пламя нас не обжигает. В отличие от Бланки, которая, казалось, от Пепельных взяла лишь отметины, Эйден с раннего детства проявил характерные особенности своего народа, однажды сунув ручку к свече, стоило Эльге отвернуться, и отделавшись лишь материнским нагоняем, оставшись без единого ожога. Пацану объяснили, что с огнем шутки плохи, и что раз огонь не обжигает его, то это не значит, что другие тоже так могут. Кроме его отца, конечно. — А бог Таранис совсем злой, да, пап? Плачущий на миг задумался, взвешивая в руке будущее лезвие, а затем отозвался: — Не знаю, волчонок. Мы ведь христиане. В легендах и сказках Таранис — божество грома, огня и войны. Думаю что да, он злой. Быть может, это самый настоящий демон, из тех, кто живет в аду. Маленький Гюнтер почесал затылок: — Мы тоже злые, раз мы Пепельные? Плачущий Монах рассмеялся: — Нет, конечно нет, — он повернулся лицом к сыну, — мы прежде всего люди, которые умеют то, что не умеют другие люди. Поэтому нас называют фэйри. Молот вновь опустился на металл, описав дугу. Ланселот снова занес руку. — Я увижу ещё таких, как мы, кроме тебя и Бланки? — вопрос прозвучал очень проникновенно. — Обязательно увидишь, — Монах утер пот со лба, — вот поплывем в гости в Камелот, я познакомлю тебя с князем и с нашими сородичами. Ответ мелкого устроил. Эйден умолк на несколько минут, явно переваривая слова отца. А Ланселот, продолжая обрабатывать заготовку, задумался. Бланка была знакома и с князем, и с остальными. Старшая дочь считала своим племенем и Гюнтеров, и Пепельных, будучи за свою и тут, и там. Мальчишка был ещё мал для длительных поездок, это все было ещё впереди. Как знать, вдруг Бланка в будущем откроет в себе дар обращения, как и Эльга? Таланта к пению, как у матери, у Бланки не было, зато она росла воительницей, старательно обучаясь у отца и дядек искусству боя. Эйден же с малых лет проявлял любопытство ко всему, что было связано с природной волшбой его предков, пусть и неосознанно. Молот в который раз звонко опустился на металл, рассыпая вокруг зеленые искры. Эти двое закончат и поедут в замок, хвастаться Эльге, какой красивый и острый получился меч. Порыв ветра понес дым от кузницы в сторону Цитадели. Солнце лениво ползло к горизонту. ***