Папы для сиротки-Чэнлина

Чэнлин смотрит на дядю Шэня. Дядя Шэнь — хороший человек. Он терпелив с ним, заботлив, старается в меру своих сил. Но в доме дяди Шэня присутствует одно негласное правило. Вполне объяснимое, понятное и, возможно, правильное. Изначально Чэнлин жил в приюте. Который был хорош, в отличие от остальных: на всех хватало одежды, еды, кроватей… С игрушками дела обстояли не очень. Потому что они были общими. У Шэнь Шэня была маленькая дочка, жена. Мадам Шэнь к Чэнлину по-доброму относилась. И малышка Шу, пятилетняя девочка. Это практически образцовая семья. Но зачем им, таким хорошим, был нужен такой испорченный сорняк, как Чэнлин? В приюте, чего греха таить, он иногда воровал игрушки. Или безделушки, с которыми мог бы поиграть. — Ты ничего не хочешь мне сказать? Дядя Шэнь спрашивает спокойно. Ровно. Но его выдают глаза. Он рассержен и, кажется, только силой воли удерживается от того, чтобы не накричать. Хотя Чэнлин никогда и не слышал его крика. — Дома пропала подвеска. Маленькая, с камешками. Твоя мама хотела её сегодня надеть к приходу гостей. А у Чэнлина мороз по коже. Он взял ее чисто поиграть вместе с малышкой. Ведь она такая блестящая, изящная. И на нее долгое время никто не обращал внимания. — Я… я взял ее. — Воровать нехорошо, — сурово сказал дядя Шэнь. И Чэнлин понурил голову. Он не виноват, не воровал в этот раз. Он просто не знал, что ее нельзя трогать. Подобные моменты происходили множество раз. Ему вменяли в вину то, что он сделал не по злому умыслу. А чисто из любопытства. Маленькая сестричка Шу после чего-то такого могла спокойно разреветься и ее бы утешили. А у Чэнлина в этом доме негласное правило: запрет на слезы и слабость. Потому что: «Нужно быть сильнее. Оптимистичнее. Терпеливее. Не будь мямлей». Так всегда говорил дядя Шэнь, а когда с мальчишеских глаз нечаянно капала влага, тот отворачивался и уходил. И даже мачеха не могла Шэнь Шэня заставить вести себя по-другому. — Ты понял свою ошибку? В последний момент, когда слёзы уже были готовы прочертить влажную дорожку по щекам, Чжан Чэнлин собрал в кулак свою волю и сдержался перед опекуном. Он не имеет права ни на что, кроме подобных разговоров. Не имеет права быть слабым. Нельзя. Негласное, но вполне ощутимое. Смотря потом на веселящуюся девочку и целующего мадам Шэнь опекуна, ему казалось, что он — лишний в этой идиллии. Ему здесь не место. Ему тоже хочется объятий, смеха без причины, игр. Семилетний мальчик тихо задыхается от невозможности вписаться, безболезненно и естественно, в эту идеалистическую картину семьи. Потому, что у него тоже могла бы быть такая семья. Но только его настоящие родители давно умерли. А потом мадам Шэнь вдруг подала на развод. И забрала малышку Шу с собой. Его опекун, через пару месяцев, не выдержал, и вернул Чэнлина в детский дом. Как бракованный товар из магазина.

***

Семейство Ли ему очень нравится. Ли Ань — прекрасная, тонкая, воздушная как цветок. Ли Чэн — добродушный пухляш. Они любят друг друга всем сердцем, эту любовь видят даже те, кто не хочет ее замечать. И все было прекрасно: Ли Ань готовила превосходные завтраки, целовала его в макушку, делилась историями из своей жизни до появления мальчика-сиротки в ней. А глава семейства Ли, владелец крупного бизнеса, учил его порой игре на гитаре, а по вечерам субботы они играли вместе (Чэнлин постоянно фальшивил, но его никто не упрекал) для Ли Ань, которая пела в ритм мелодии. В один момент у Ли Чэна начались проблемы на работе. Он приходил с каждым разом всё более раздраженным. А потом поднял на свою жену руку. Та не стала этого терпеть и ушла, сначала забрав мальчика. Но сбережений для спокойной жизни с ним не имела. — Чэнлин… Прости меня, — сказала она ему уже на пороге детского дома. Он посмотрел на ее. А Ли Ань развернулась и ушла. Воспитательница, увидев мальчика, все ещё стоящего в проходе и смотрящего в пустеющую даль улиц, всплеснула руками, и отправила его в столовую. Девятилетний Чэнлин ел, совсем не ощущая вкуса еды. Но вдруг понял, что не любит больше игру на гитаре.

***

Было ещё три случая, когда его забирали и возвращали обратно. Один раз потому, что муж изменил жене. Разгневанная женщина отвезла его к знакомому зданию в тот же день. Чэнлин даже не знает, и не хочет знать, помирились его бывшие опекуны после этого или нет. В приюте старшие ребята начали заключать пари на то, как скоро его вернут в следующий раз. Было обидно, хотя его специально никто не задирал. — Ты настолько жалок, что трогать излишне не хочется, — сказал ему один из них, когда Чэнлин решился узнать о причине. Лучше бы он не знал. Потом Чэнлина забрал к себе одинокий старик. Как оказалось, у него погиб сын, и тот хотел найти себе другую отдушину, о которой мог бы заботиться. Но Чэнлин — не замена кому-то. Он не станет похожим на чьего-то сына, сколько не надевай на него чужие вещи, сколько не прививай чуждые ему привычки в пище, поведении. Старик не смирился. И вновь мальчик оказался на знакомом пороге, который, к его появлению, успели покрасить новой краской. Приютские начали говорить, что все меняется, но только не то, что мальчишка Чжан возвращается в детский дом. Последний раз был самым болезненным. Милая старушка любила его очень сильно: всегда интересовалась его мнением, угощала цитрусовым мороженым, которое он полюбил. В меру возможностей выбиралась с ним на лавочку перед домом и смотрела, как он пытается играть с соседскими детьми. Но она умерла: хлопнула петарда во дворе, а у неё, бедняжки, не выдержало сердце. В приют, номер телефона которого он запомнил, одиннадцатилетний Чэнлин позвонил сам. Его встречает знакомое здание, воспитатели. Представители власти, приехавшие после звонка заведующей им, заводят его внутрь. Остальные сироты сочувствующе молчат и расступаются. Пари никто даже не предлагает заключить, об этом даже не ходят разговоры. Чэнлин неделями сидит в своей комнате, выходит только в столовую и на уроки, которые им проводят. Ни с кем не общается толком. Он не знает, куда девать конфеты, которыми завалили его остальные собратья по несчастью: они каждый день подкладывали их ему под дверь и в кровать. Чэнлин больше не хочет привязываться.