Странная судьба

      Поминки понемногу заканчивались. Жёны уводили пьяных мужей домой. Несколько женщин собирали со столов посуду, а трое более-менее трезвых мужчин со скабрёзными шутками разбирали навес и стол. Лишь два полуночника сидели возле затухающего костра и время от времени прихлебывая из пузатой фляжки забористый коньяк, рассказывали друг другу разные страшилки. — …идёт он, значит, по лесной тропинке домой, а полночь, да ещё полнолуние. И видит - на пеньке девица голая сидит, красоты неописуемой. — Свят, свят. Так таки и голая? — истово перекрестился на угли бородатый собеседник. — Папой клянусь, — тоже осенил себя лысый, как коленка, рассказчик. — Так вот, Пьеро, даром что яйцо с ведро, да ещё пьян был по ночному времени, а сходу принялся ту бабёнку лапать. Та, к его удивлению, была не против, ну и разложил он её тут же на земле, да впендюрил от всей нетрезвой души. А опосля, когда чуть протрезвел да глаза-то разул, увидел, что вместо девицы ведьма старая на хвое лежит и беззубую морду скалит, а потом как захохочет на весь лес! Тут-то Пьеро сразу наложил в штаны и задал стрекача. Говорит, в жизни так не бегал, в пять минут до околицы добежал, а всё, казалось, сзади сатанинский хохот слышал. — Брехня, — махнул рукой бородач и сделал приличный глоток. — За что купил — за то и продаю, — обиделся лысый и палкой пошевелил томящуюся на углях картошку. — Хороший ты рассказчик, кудрявый, но до нашего боцмана тебе далеко, — совсем рядом прозвучал чей-то голос, а вслед грянул могучий хохот из не менее двадцати дюжих глоток. Последнее, что услышали собутыльники — это истошный бабский визг и сразу несколько сабель отправили их грешные души на небеса. Кто-то из разбойников подкинул дровишек в костер, благо их от стола и навеса осталось предостаточно. То тут, то там, несмотря на отчаянное сопротивление, злодеи задирали юбки селянкам, а мужикам без церемоний выпускали на волю кишки. Между тем вслед за разбойниками высадилась на берег толпа оголодавшей матросни. Ребятки Бильбао даже драку с воинами затеяли, не поделив чуть ли не вшивую старуху, и успокоить их удалось с великим трудом лишь ещё более великим количеством брани. Пока Рудольфо был занят этой проблемой, его люди остались без руководства, что привело к неприятностям. Усыплённые кажущейся беззащитностью селения, они будто взбесились, напрочь позабыв все наставления и то, чему их научила жизнь воинов. Потерявшие разум насильники и мародеры действовали мелкими группами, а то и в одиночку, игнорируя единый план действий. Местные бегали туда-сюда, местами не встречая препятствий, и наверняка немало их ускользнуло в лес, выбрав смерть от хищников и голода вместо плена и рабства. Что взять с крестьян. Хотя о каком рабстве здесь может идти речь? Они уже все, считай, приговорённые. Но это полбеды, местные начали огрызаться. Или одичали здесь не на шутку, позабыв, что их религия не терпит пролития человеческой крови, или не очень-то уважали свои верования, но беспечные вояки понесли потери в нескольких местах. Одну толстуху в самом начале подранили арбалетчики, так она затаила злобу и, спрятавшись в сенях, прикрылась грязной рогожей, пропустив мимо себя парочку ротозеев. А потом ударила им в спины вилами. И хоть они были деревянными, проткнула одному шею, а второго, свалив на земляной пол, начала дубасить деревянным молотком. Убила бы, не подоспей на крики избиваемого подмога. Обнаглевшую бабу прирезали, а пострадавшего с хохотом и подначками подняли на ноги, после чего смех чуть притих, потому что как минимум пара ударов пришлась в незащищенное лицо. Пачино и до этого не блистал особой красотой, но сейчас смотреть на него было откровенно страшновато. Хлагенса нашли мертвым на околице, в глазнице торчал короткий нож, а в шее собственное копье. Мауро с дружками покарал на месте его убийц, но это утешало слабо. Мать Мескароша, по слухам, была слюнявой идиоткой и Рудольфо был склонен в это поверить. А что ещё можно подумать, если этот дуралей, соскучившийся по женской ласке, не нашел ничего лучшего, как растопырив руки, с хохотом помчаться на не первой молодости бабищу, занятую запариванием какой-то бурды для вонючих свиней. Надо быть полным болваном, чтобы считать себя неотразимым красавчиком в любой ситуации и не знать, что кипяток в дамских ручках чреват болезненными воспоминаниями. Теперь этот сын идиотки воет изголодавшимся волком, кожа с лица и шеи слазит, а следом и очередь мяса подойдет. Если во всех вышеперечисленных случаях ответные меры были суровыми и следовали незамедлительно, то в последнем всё пошло не так. Это произошло в кузне. Приметное сооружение, опытные воины мимо такого ни за что не пройдут. Дурак тот, кто ищет серебро и золото: их может вообще не оказаться в нищем селении, а вот железо пусть и не так дорого стоит, но всё равно в цене да и купят его охотно где угодно. Прихватить пару инструментов не сложно, и выручки за них хватит не на одну достойную гулянку. Но вместо того чтобы поживиться железом, Серето схлопотал им по глупому лицу. Шлем от таких приключений не всегда защищал, к тому же удар нанесли тяжелым молотом, а били от всей души. Лица у Серето больше не было. К тому же кузнец снял с него шлем и броню, напялив всё на себя. С застежками не разобрался, но кое-какой защитой обзавелся. Молот отложил в сторону, взявшись за трофейную секиру. И, засев за дверьми, не пускал никого внутрь. Да никто особо и не рвался, ибо нехорошо выглядевший труп Серето ясно намекал, что лезть той же дорогой — не самая лучшая идея. Три трупа — изуродованный Пачино и один ошпаренный до полусмерти идиот. Рудольфо едва не застонал после неутешительных подсчетов. У него не отряд, а тот ещё сброд. Совсем воевать разучились с такой работой. Хотя, если говорить откровенно, их и раньше вояками можно было называть лишь с превеликой натяжкой. Даже хлеборобы, безобидные овцы, обнаглели до того, что дают отпор. Всё это он с помощью ограниченного количества емких словечек пояснил толпе, окружившей кузницу, после чего половину бездельников разослал по околицам. И без них здесь народу хватит, а вот селение следует держать в плотном окружении. Маг, по своему всегдашнему обыкновению одетый во всё черное, шагнул на причал, брезгливо поморщился от густоты аромата, доносившегося со стороны пропитанного вонью рыбацкого сарая, и направился прямиком к кузнице, каким-то образом определив, что центр событий располагается именно здесь. Рудольфо при его приближении прекратил осыпать вояк площадной бранью и доложил: — Селение захвачено. Маг кивнул на кузницу: — А это тогда как понимать? — Сейчас разберёмся. — Кто внутри? — Кузнец. Наверное. — Рудольфо, вам было приказано никого не выпускать из селения. Но мне почему-то кажется, что это произошло. Обвинять во всем своих людей — последнее дело, и Рудольфо ответил дипломатично: — У нас были проблемы при высадке, да и эти собаки сопротивлялись. — Мне не интересны ваши проблемы. Мне нужны люди, о которых я говорил. Соберите всех крестьян в кучу, да заприте их в церкви. И чтобы к рассвету мои детишки были найдены. — Будет сделано! Только разберусь с этим и сразу займусь пленными. Надо выкурить засранца. Маг, уставившись на дверь кузницы, сжал в ладони висевший на шее амулет из темной бронзы и медленно прикрыл глаза. На лбу высыпали бисеринки пота, затем внутри испуганно вскрикнули, из приоткрытой двери повалил густой дым и хижина вспыхнула, словно порох. Охваченный пламенем кузнец выбежал из избушки на улицу, получив при этом в голову и тело с десяток арбалетных болтов. Открыв глаза, маг безжизненным тоном произнес: — Уже выкурен, можете продолжать. И да, не надо торопиться с допросом пленных. Я теперь и без них знаю, где искать тех, кто нам нужен. Найдите место под названием «Вдовий кряж», они там… *** — Светает уже, — погладил по голове свернувшуюся у него на коленках Герду Кай. — Пора домой, а то кормилица, поди, извелась вся. — Вот ещё, — сладко потянулась девушка. — Сама видела, как они с дядей Томасом в кусты отправлялись. Так что не до нас ей сейчас. — Эй, ты куда? — попытался остановить резво вставшую Герду брат. — Я на минуточку, — засмущалась девушка. Мне надо… *** — Ну и где этот грёбаный «Вдовий кряж»? — пропыхтел, утираясь грязным рукавом толстый, одетый в драную кольчугу воин. — Колдун сюда показал, — тоже запыхавшись, ответил второй, одетый так же, только гораздо меньших габаритов. — Что за судьба, — плаксиво пожаловался на жизнь толстяк. — Наши сейчас там местных курочек потрошат, а тут карабкайся по косогорам в поисках каких-то вшивых детей. — Оба-на. Ты что здесь делаешь, красотка? — удивился худой, увидев присевшую на корточки девицу. — Какая милашка, — и сходу попытался засунуть руку ей под юбку, за что и получил по слюнявой харе всеми десятью острыми коготками. Разбойник взвыл и принялся кататься по земле, а Герда побежала прямиком к брату, когда стальной арбалетный болт насквозь пробил тонкую спину. — Хватит орать, идиот, — обернулся к пострадавшему толстяк. — Подумаешь, морду слегка покарябали, а вот мне из-за тебя маг башку оторвёт, когда узнает, что я девку пришил. Чего хрипишь-то? Толстяк наклонился к потерпевшему воину, потрепал его по щеке и вдруг с изумлением увидел, как голова отделилась от тела и, прокатившись к обрыву, упала вниз. В следующее мгновение от мелькнувшей сбоку тени вытянулась рука и острая кривая сабля, без труда пробив гнилую дырявую кольчугу, на всю длину вошла в жирное потное пузо. Толстяк завалился набок и задергался в агонии, а подбежавший к сестре Кай бережно поднял беспомощную девушку на руки. — Всё будет хорошо, моя милая, — вытирая слёзы и смахнув с её глаз челку, пообещал парень. — Как холодно, Кай, — одними губами прошептала Герда. — Ты ведь согреешь меня, правда, братик? Помнишь, как тогда зимой, на печке? Мы спали, прижавшись друг к другу. Так было тепло… — Только не умирай, милая, — разревелся в голос парнишка, — не оставляй меня одного. Он с трудом поднялся вместе с притихшей на его руках сестрой, и вдруг отчётливо увидел, что утес со всех сторон окружают поднимающиеся разбойники. Пути к отступлению не было и юноша без раздумий шагнул в бездну. -