Мой парень, брат бывшей

Тёплые лучи утреннего солнца проникали сквозь шторы, мягко освещая комнату. Было тихо, только равномерное дыхание и лёгкое потрескивание старого паркета под ударами ветра за окном. Намджун лежал, не двигаясь, чувствуя в руках Сокджина — тепло его тела, еле заметное движение груди при вдохах. Но вдруг это движение изменилось — альфа почувствовал, как Сокджин слегка зашевелился. Он медленно открыл глаза. Сокджин тоже уже не спал. Его веки дрожали, взгляд блуждал, будто он пытался избежать прямого контакта. — Утро, — тихо сказал Сокджин, голосом, будто только что вернувшимся из сна. — Мне нужно… в туалет. Намджун отстранился, собираясь дать ему свободу, но остановился — что-то в тоне Сокджина, в том, как он избегал взгляда, выдало больше, чем он пытался скрыть. Альфа замер, пристально вглядываясь в лицо любимого. — Мой дорогой… — с лёгкой насмешкой и нежностью в голосе проговорил он. — Ты хочешь сбежать… потому что не хочешь со мной заняться любовью? Сокджин резко повернулся к нему, глаза округлились от неожиданности: — Нет! Нет, всё не так! — он тут же отвернулся, пряча лицо в подушке. Уши и щеки мгновенно покраснели, словно его поймали за чем-то запретным. Намджун не удержался от улыбки, но тут же пригладил волосы омеги, не издеваясь, а нежно, с любовью: — Ты — омега, который родил двух детей. И ты смущаешься… утренней эрекции? Сокджин не ответил сразу, сжав губы. А потом тихо прошептал: — Я… я не видел секса шесть лет. Конечно, я смущён. Может, для тебя это не так, может, ты… Он замолчал, будто слова застряли в горле, но было ясно, к чему он ведёт. Намджун застыл. Его взгляд стал тяжёлым, словно он пытался понять, правильно ли он услышал. И, наконец, он медленно произнёс: — Ты думаешь… я спал с кем-то, пока мы были врозь? Сокджин сглотнул, избегая взгляда. Глаза опустились, голос стал тише, с едва уловимой болью: — Ну… ты молодой альфа. Это… нормально. Несколько долгих секунд Намджун молчал. Затем крепче обнял омегу, прижимая к себе так, будто хотел растворить между ними всё расстояние — даже мнимое, придуманное. — Это не нормально, — тихо, но твёрдо сказал он. — И я даже не думал об этом. У меня есть только ты, Сокджин. Ты — мой единственный омега. И точка. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты — отец моих детей. Тех самых близнецов, которых я люблю больше жизни. И ты — моя любовь. Была, есть и будешь. Ни одна другая не сможет быть на твоём месте. Потому что ты — мой дом. Сокджин вспыхнул, не в силах сдержаться, и просто уткнулся в грудь Намджуна, позволив себе растаять в его объятиях. Намджун провёл рукой по плечу Сокджина, ощущая под пальцами гладкую, но холодную ткань. Белый свадебный костюм, в котором тот заснул, казался слишком чужим, слишком формальным. Он никак не сочетался с тем, каким Намджун видел своего омегу — мягким, тёплым, живым. — Нам нужно снять с тебя этот чёртов костюм, — тихо, но с ноткой раздражения в голосе сказал он, глядя на пуговицы, застёгнутые почти до самого горла. Сокджин не ответил, только слегка кивнул, будто знал, что это назреет. Намджун продолжал, его голос стал чуть тише, но колючей: — Этот костюм ты сам выбирал? Или Ли До Ван? Сокджин прикрыл глаза. Вопрос задел больное место. Он не стал юлить: — У нас в семье я просто омега… У меня нет голоса. Конечно, выбирал альфа. Намджун резко вдохнул, сжал челюсть. — Тогда я, наверное, хочу его порвать, — процедил он сквозь зубы, начиная расстёгивать пуговицы. Пальцы альфы работали ловко, но внутри него кипело — не от ревности, а от обиды за Сокджина. За то, как к нему относились. За то, что в такой важный день он выглядел как кукла, наряженная по чьей-то воле. Когда Намджун добрался до талии, его движения замедлились. Под тканью жилета скрывался корсет. Настоящий, тугой, ажурный, вдавленный в тонкую талию омеги. — Господи… — пробормотал Намджун. — Это нужно было снять ещё ночью. Бедный ты, Сокджин. Он осторожно начал развязывать тугие ленты, чувствуя, как каждый узел отзывается злостью у него внутри. Когда корсет начал ослабевать, Сокджин резко выдохнул и начал тяжело дышать, как человек, которому вернули воздух. Намджун положил ладонь на его живот, будто хотел убедиться, что он в порядке. — На нашей свадьбе, — сказал он, глядя в глаза омеге, — никаких корсетов. Сокджин попытался улыбнуться, дыхание всё ещё не выровнялось: — Если не затягивать… он будет выглядеть красиво… Намджун коснулся его щеки, чуть наклонился ближе и мягко ответил: — Будет всё, что ты пожелаешь. Всё. Ты у меня — не кукла. Ты мой человек. Мой любимый. Он медленно начал снимать рубашку, позволяя коже Сокджина наконец коснуться воздуха и свободы. Как только рубашка скользнула вниз по плечам Сокджина и осталась позади, он едва не прикрылся руками. В тугих брюках его возбуждение было слишком заметно, и это вызывало бурю смущения. Щёки его вспыхнули алым, дыхание участилось, а глаза беспомощно метались в поисках спасения, которого не было — разве что в руках Намджуна. — Намджун… — выдохнул он, почти жалобно. Но альфа ничего не сказал — только пристально посмотрел на него, и в этом взгляде было всё: нежность, тоска, желание. Затем он склонился ближе и без предупреждения прижался к губам Сокджина. Поцелуй был жарким, нетерпеливым. Намджун с силой сжал его губы, будто хотел напомнить о себе всем телом, всем существом. Он целовал, не давая передышки, и Сокджин — ах, Сокджин отвечал. Он скучал. До боли. По этим поцелуям, по этому вкусу, по ощущениям, будто он снова дома. Он отвечал с тем же жаром, с тем же затаённым отчаянием, словно пытался утолить шестилетнюю жажду. Когда Намджун отстранился, Сокджин запыхался, ресницы дрожали, щеки горели. — Ты так мило смущаешься… — прошептал альфа, улыбаясь краешком губ. Его рука скользнула к брюкам и начала неспешно расстёгивать ремень, будто дразня, будто испытывая терпение обоих. Когда он потянул ткань вниз, взгляд его скользнул по ногам омеги и остановился. На одной из бледных ног была повязка — тонкая, почти кружевная, белая, всё ещё хранившая отпечаток чужой церемонии. — Что это у нас тут? — хрипло проговорил Намджун, прищурив глаза. Он не стал снимать повязку рукой. Его губы растянулись в ухмылке, и он опустился ниже. Сокджин вздрогнул, вжался в подушки, глаза расширились. А Намджун, не отводя взгляда от лица своего омеги, осторожно взял ленточку зубами, потянув её вниз. Сокджин зажмурился, его дыхание сбилось. Он был на грани. Его жасминовые феромоны наполнили воздух, сладкие, пронзительно смущённые, с оттенком нетерпеливого ожидания. Они были почти осязаемыми, такими густыми, что Намджун почувствовал, как внутри него что-то затрепетало в ответ. Он выпрямился, повязка теперь лежала в его руке. Он провёл ею по щеке Сокджина, и прошептал: — Даже твой смущённый аромат сводит меня с ума. Сокджин снова закрыл лицо рукой, но его губы дрожали в улыбке. Намджун, всё ещё держа в руке снятую повязку, опустил голову и, не отводя взгляда от тонкой линии бедра Сокджина, медленно прижался щекой к его тёплой коже. Он вдохнул, вбирая аромат жасмина и слегка подрагивающего тела любимого омеги. — Скажи мне, — прошептал он, губами касаясь чувствительной кожи, — это бельё… ты выбрал сам? Или Ли До Ван снова решил за тебя? Сокджин задержал дыхание, на секунду прикусил губу, а потом тихо, почти застенчиво ответил: — Мне позволили выбрать самому. Намджун улыбнулся, его щека всё ещё касалась внутренней стороны бедра, тонкой, гладкой, уязвимой. — Тогда у тебя потрясающий вкус, — сказал он низким, тёплым голосом, и в следующий миг прижался губами к коже, мягко, сдержанно, но с тлеющей страстью. Сокджин резко втянул воздух и тихо застонал, выгибаясь от неожиданного ощущения. Его тело отреагировало быстрее, чем разум успел это осознать. Пальцы сжались в простынях, бёдра чуть подались навстречу, и феромоны вспыхнули с новой силой — теперь не только смущённые, но и пропитанные нетерпением. Намджун не спешил. Он задержался у бедра, оставив там ещё один поцелуй — долгий, ласковый. Он чувствовал, как сердце Сокджина стучит всё быстрее, как его кожа становится горячее под его губами. И это ощущение — быть рядом, быть причиной каждой реакции омеги — пьянило сильнее любого вина. Намджун провёл пальцами по краю кружевного белья, медленно стягивая его вниз, сантиметр за сантиметром, как будто наслаждаясь каждым мгновением, каждым открывающимся участком кожи. Он смотрел не отрываясь, словно впитывая каждую деталь, храня в памяти, как нечто бесценное. Сокджин заёрзал, лицо его покраснело до ушей. Он прикусил губу и слабо прошептал: — Это… слишком неловко. Намджун поднял взгляд, и в его глазах не было ни тени насмешки — только нежность и восхищение. — А для меня — это святое, — прошептал он и мягко улыбнулся. Он склонился ниже и осторожно, почти с благоговением, коснулся губами Сокджина. Это был не грубый жест страсти, а поцелуй — искренний, принимающий, как обещание быть рядом. Сокджин зажал рот ладонью, чтобы не издать слишком громкий стон. Его тело дрогнуло, дыхание сбилось, феромоны жасмина наполнили комнату густым облаком. Намджун не спешил. Он знал — это не просто близость после долгой разлуки. Это возвращение. Это признание друг в друге того, кем они всегда были — своим человеком, своим домом. Он прижался лбом к бедру Сокджина, прошептав: — Я буду любить тебя заново. Каждый день. Каждую часть тебя. Намджун наклонился и осторожно провёл языком по напряжённому возбуждению Сокджина. Его рука мягко скользнула вниз, и он ввёл один палец, начиная подготавливать его. Тело омеги дрогнуло в ответ, стало влажным почти мгновенно — как будто тело само знало, кто рядом, и принимало его с готовностью и тоской. Он добавил второй палец, двигаясь медленно, будто наслаждаясь каждым мгновением, каждым вздохом, каждым откликом. Сокджин выгнулся, сдерживая стон, пальцы снова сжались в простынях. Его дыхание сбилось, а феромоны стали плотнее, насыщеннее, будто закружились вокруг них в густом, сладком облаке. Намджун на секунду остановился, выпрямился, посмотрел сверху вниз — и его голос прозвучал тихо, но с хрипотцой: — А ты себя удовлетворял сам здесь… пока меня не было? Сокджин резко поднял глаза, шок пронёсся по его лицу. — Нет, — прошептал он, искренне смутившись. — Я… я не делал такого. Уголок губ Намджуна дрогнул, но в его взгляде не было насмешки — только жар и что-то хищное, собственническое. — Тогда я сделаю это за тебя, — произнёс он и вновь опустился, пальцами чуть надавив глубже, медленно и точно, пока не коснулся той самой точки. Сокджин громко вдохнул, выгибаясь, будто его пронзила молния. Он закусил губу, но всё равно не смог сдержать тихий стон. — Намджун… — пролепетал он, задыхаясь. — Пожалуйста… — Вот она, — прошептал альфа, нажимая ещё раз, чуть дольше, чуть глубже. — Ты даже не представляешь, как скучал по твоим реакциям. Намджун продолжал двигать пальцами внутри, медленно разводя их, давая телу Сокджина время привыкнуть, растягиваться, открываться ему. Он делал это с терпением, с заботой, но в каждом движении читалась сдерживаемая жажда. Сокджин закинул голову на подушки, дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись. Его тело само отвечало — с каждым мягким нажимом феромоны становились гуще, а влажность между бёдер — ощутимее. Он больше не мог сдерживаться: тихие стоны срывались с губ, пальцы метались по простыням в поисках хоть какой-то опоры в этом море ощущений. Намджун чуть улыбнулся, чувствуя, как омега пульсирует вокруг его пальцев. Он наклонился ближе, оставив поцелуй на бедре, затем выпрямился, не вынимая пальцев. Одной рукой он нащупал на тумбочке упаковку — наконец-то нашёл презерватив. Губы его тронула нетерпеливая усмешка, но тело дрожало от напряжения. Он попытался другой рукой стянуть с себя рубашку, ловко справившись с пуговицами, но ремень оказался неподатливым. Его брови сдвинулись, он раздражённо цыкнул, но не торопился вынимать пальцы — не хотел, чтобы Сокджин чувствовал себя покинутым даже на секунду. Но ремень не сдавался, и терпение Намджуна лопнуло. Он резко вытащил пальцы, оставив Сокджина дрожащим и жадно вдыхающим воздух, и с быстрым, почти раздражённым движением расстегнул ремень, сдёрнул его и тут же начал стягивать брюки. — Проклятье… — пробормотал он себе под нос, — почему всё мешает, когда ты так красив передо мной? Он скинул брюки и нижнее бельё, отбросив их в сторону. Его взгляд снова опустился на Сокджина — раскрасневшегося, растрёпанного, с влажными глазами и дрожащими коленями. Сокджин замер в ожидании, дыхание сбилось, пальцы судорожно сжались в простынях. Всё его тело было в напряжении, в предвкушении, будто каждая клеточка тянулась навстречу. Намджун быстро раскрыл упаковку и надел презерватив. Его пальцы слегка дрожали, но в следующую секунду он снова стал собранным. Подался вперёд и, затаив дыхание, медленно, почти мучительно медленно начал входить. Сокджин судорожно втянул воздух, хватаясь за плечи альфы. Его ногти слегка впились в кожу, но Намджун не отпрянул — наоборот, прижался ближе, чувствуя, как его собственное тело пульсирует от сдерживаемого желания. Он внимательно следил за выражением лица Сокджина: за дрожащими ресницами, за приоткрытыми губами, за каждым шорохом дыхания. — Всё хорошо? — прошептал он, голос хрипел. Сокджин не ответил словами — он только кивнул, резко, требовательно, и сильнее прижался к нему, будто просил — «не останавливайся». Намджун медленно погрузился полностью, чувствуя, как омега принимая его, всё ещё сжимает его внутри. Он сдерживал себя, хоть каждый инстинкт кричал иначе. Он наклонился и прижался губами к губам Сокджина — в поцелуе было всё: нежность, благодарность, тоска по тем шести годам, когда он не имел права на это, и бесконечное желание защитить. Сокджин слегка застонал в поцелуй, двинул бёдрами, будто подбадривая, давая понять — он готов. Намджун замер на мгновение, позволив себе закрыть глаза. Челюсти сжались, скулы напряглись, дыхание стало рваным. Чувство было почти невыносимым — тепло, влажность, то, как Сокджин сжимал его, — всё это било в мозг, в нервы, в сердце. Он прижался лбом ко лбу Сокджина и прошептал, чуть дрожа: — Я ещё держусь… немного… ты скажи, если что-то не так. Сокджин тихо рассмеялся, хотя в голосе всё ещё дрожала эмоция: — Если ты остановишься сейчас, я точно сойду с ума. Намджун позволил себе выдохнуть с облегчением, услышав голос Сокджина. Он знал, что может продолжить, что может дать себе волю — но всё равно не спешил. Его движения были медленными, размеренными, будто он боялся спугнуть что-то хрупкое между ними. Он начал двигаться — плавно, мягко, чуть отстраняясь, чтобы снова войти глубже, с той самой тягучей нежностью. С каждым движением внутри Сокджина росла волна тепла, приятного натяжения, наполненности, от которой перехватывало дыхание. Сокджин лежал с запрокинутой головой, его волосы растрепались по подушке, а губы были приоткрыты в беззвучном стоне. Его руки всё ещё сжимали плечи Намджуна, а в глазах отражалось то, чего они оба, казалось, так долго ждали. Намджун наклонился, целовал его в шею, в ключицу, в сердце. Он не знал, что сказать. Просто двигался, всё глубже растворяясь в этих ощущениях, в этом теле, в Сокджине. Он чувствовал, как уходит контроль — не резко, не яростно, а будто мягко стирается грань между «держать себя в руках» и «позволить чувствам говорить за тебя». Дыхание сбивалось, их тела начинали двигаться в одном ритме, будто уже давно знали эту музыку. Сокджин закинул ноги выше, чтобы принять Намджуна глубже, крепче. Он ощущал каждое движение, каждый толчок внутри себя — и с каждым новым касанием его грудь поднималась выше, дыхание становилось всё громче. На коже выступили капли пота, глаза заблестели. Он больше не прятался. Не сдерживал себя. И в тот момент, когда Намджун сильнее сжал его бедро, когда толчки стали чуть смелее, чуть увереннее, — между ними будто что-то щёлкнуло. Сдержанность уходила. Он целовал Сокджина жадно, будто голодный, будто хотел наверстать все шесть лет, которые они провели порознь. Его губы скользили по щеке, к уху, вниз к горлу, к тем участкам, где пульс бил слишком громко, где кожа была чувствительной до дрожи. Он оставлял влажные следы поцелуев, чуть прикусывая, чуть посасывая, и Сокджин содрогался под ним, выгибался, задыхался. — Намджун… — выдохнул он, голос сорвался с нотки, хриплый от страсти. Его пальцы скользнули по спине альфы, вниз, по изгибу поясницы, к бедрам, будто подталкивая, подзадоривая. — Быстрее… — Нет, — прошептал Намджун, прижавшись к нему снова, глядя в глаза, затуманенные жаром. — Я хочу запомнить всё. Тебя. Здесь. Сейчас. Он впился в губы омеги поцелуем, в котором было всё — ярость разлуки, тоска, боль, и… любовь. Его бедра снова двинулись, толчки стали глубже, уверенные, с каждым разом мощнее, отзываясь волнами по всему телу Сокджина. И тот, не в силах больше молчать, застонал, запрокинув голову, впуская всё в себя — и прикосновения, и поцелуи, и боль, и наслаждение. Но вскоре он сам, с пылающими глазами, резко потянул Намджуна и прошептал в губы: — Дай мне сверху. Я хочу видеть тебя. Полностью. Намджун замер, лишь на секунду. Его взгляд метнулся в глаза Сокджина — тёплые, горящие, уверенные. Те, которые он помнил, и которых так не хватало все эти годы. — Только скажи, если станет тяжело, — хрипло выдохнул он и аккуратно вышел из него. Они немного сдвинулись, не отпуская друг друга ни на миг, и вот уже Сокджин оказался сверху, обхватив руками плечи Намджуна, а затем бедрами обвив его талию. Он опустился медленно, ощущая, как снова наполняется — но теперь он контролировал глубину, угол, ритм. И когда он сел до конца, слегка дрожащий, тяжело дышащий, — Намджун выдохнул, будто заново родился. — Бог ты мой… — прошептал он, глядя, как Сокджин, растрепанный, с покрасневшими губами, волосами, прилипшими к вискам, начинает двигаться. Медленно сначала, круговыми, обволакивающими движениями, потом — чуть быстрее, сильнее, заставляя альфу стонать от невозможного удовольствия. Теперь он смотрел сверху, а Намджун — снизу, заворожённо, будто не верил, что это не сон. Он обхватил бёдра омеги, помогая, направляя. Его пальцы скользили по коже, оставляя жаркие следы, и вся их связь, физическая и эмоциональная, будто соединилась в одном движении, в одной точке, в одном мгновении. Сокджин наклонился, целовал его снова и снова — взахлёб, без пауз, с прикусыванием, с мольбой. Их тела стучались друг о друга, как волны о берег, без устали, без остановки. Комнаты больше не существовало — был только жар, стоны, дыхание, дрожащая плоть и переплетённые пальцы. — Намджун… — снова сорвался голос Сокджина. — Я близко… я… — Я тоже… — прохрипел альфа и резко сел, прижимая омегу к себе, заставляя его опуститься глубже. Их губы встретились в последнем, долгом поцелуе — губы на губах, сердце к сердцу — и с последним толчком они достигли кульминации вместе, захлебнувшись в ощущении, которое было больше, чем просто физическое соединение. Это было возвращение. Домой. Друг к другу. Сокджин с тихим выдохом соскользнул с бёдер Намджуна и тут же почти без сил опустился рядом, на взъерошенные простыни. Грудная клетка поднималась и опускалась в быстром, сбивчивом ритме, кожа блестела от пота, а губы всё ещё были распухшими от поцелуев. — Чёрт… — пробормотал он, закрыв глаза и вытянувшись на спине. — Мне кажется, я забыл, как дышать. Намджун усмехнулся, чуть хрипло, и, слегка поднявшись, аккуратно снял использованный презерватив, завязал его и бросил в урну у кровати. Затем он наклонился к Сокджину, облокотившись на локоть, и скользнул пальцами по его груди, будто не мог насмотреться. — Пошли в душ, — мягко предложил он, проводя губами по виску омеги. — Ты вспотел, как после марафона. Сокджин только застонал, не открывая глаз, и покачал головой: — Не сейчас. Хочу просто… полежать. Вот так. Рядом. Намджун на секунду замолчал, улыбка стала тише, теплее. Он медленно опустился обратно и прижался к Сокджину, крепко заключив его в объятия. — С удовольствием, — прошептал он, уткнувшись носом в его волосы. — Я бы вообще никуда не уходил, если бы мог. Он подтянул на них одеяло, хотя было жарко, и просто держал его — близко, бережно, будто боялся снова потерять. Их дыхания постепенно выровнялись, сливаясь в одно общее — спокойное, размеренное, почти умиротворённое. Сокджин положил ладонь на грудь Намджуна, прямо над сердцем, и тихо прошептал: — Я скучал. — Я тоже, — ответил альфа, касаясь губами его лба. — Шесть лет. Больше, чем целая жизнь. Они лежали так — вплетённые друг в друга, в покое, в молчании, где больше не нужно было слов.