По ту сторону любви

Когда через несколько секунд открывается дверь, первое, что я вижу – ее глаза. Как и всегда. Она смотрит удивленно – я понимаю, что гостей, а тем более меня, девушка не ждала. Тем не менее, она моргает и еле слышно произносит: — Ты вернулась… — и это не вопрос, это утверждение, словно оно помогает ей убедиться в реальности происходящего. — Я вернулась, — утвердительно киваю я и тут же добавляю. – И нам нужно поговорить. Она молча отходит вглубь прихожей, немым приглашением заставляя меня войти в квартиру. Разуваясь, я прохожу в комнату, где застаю ее стоящей у окна. — Как сестра? – Даша стоит, разглядывая свои руки, и по ее вопросу я понимаю, что Ксения передала ей информацию о моем местонахождении. — Прекрасно. Но я здесь не за этим. — А зачем ты здесь? – она вскидывает голову и смотрит прямо на меня. Откровенно и открыто. — Я… — отвожу взгляд, цепляясь за фотографию на полке. Смотрю на нее и нахожу в себе силы продолжить. – Я очень устала, Даш. Я устала от того, что я не понимаю, что происходит. От этой неопределенности и неясности. А я больше всего не люблю неопределенность. Я за четкость, чтобы все было понятно и разложено по полочкам. А сейчас… Сейчас все очень неясно и полочек уже никаких нет… — выдыхаю, сетуя на то, что мысли звучат как-то скомкано. — В чем неопределенность и неясность? – она тоже говорит негромко, словно в комнате кто-то спит. Ощущение, что мы обе почти шепчем, потому что боимся громким словом разрушить то хрупкое перемирие, что сейчас есть между нами. Пусть напряженное, пусть неловкое, но перемирие. Мы разговариваем. И понимаем, и я, и она понимаем, что этот разговор нужен нам обеим. — Я просто хочу понять, что… Что происходит. Мне нужно это понимать, потому что если я себе все придумала, если на самом деле тебе на меня плевать, это одно дело. Если твои чувства… атрофированы, если тебе не нужна я рядом, я могу это понять. Но если я не ошибаюсь, и ты просто чего-то боишься, если не знаешь, как это все принять, то… это другое. Так какой вариант правильный? – смотрю на нее в ожидании ответа. Вопрос простой. И ответить можно одним словом. Одним словом, которое все решит, расставит все точки над «i» и даст мне эту самую определенность. — И что мы будем делать, если правильный вариант все-таки первый? – она не смотрит на меня – глядит куда-то под ноги, на пол, словно ищет какое-то пятно на светлом ламинате. — Тогда… — вздыхаю, грустно усмехаясь. – Тогда на этом все закончится. Ты будешь жить, как и жила до этого, а я… — сглатываю, стараясь держать голос ровным. – А я просто оставлю тебя в покое. Все просто. — Ничего здесь не просто, — качает она головой, поднимая на меня взгляд. — Все всегда просто, Даш. Либо тебе это нужно, либо нет. Она кусает внутреннюю сторону губы, будто хочет что-то сказать, но не знает, как. И когда мне кажется, что она сейчас уже прокусит нижнюю губу, я делаю несколько медленных шагов вперед. — Либо тебе это нужно, либо нет. Я стою рядом с ней, глядя на напряженное лицо, на морщинку, что пролегла между бровями, на скулы, которые словно заострились. И стараюсь дышать почти неслышно, хотя сердце бьется так громко, так громко. Наконец, она зажмуривается и качает головой, резко, как ребенок. — Я… Я не могу. — Почему? – спрашиваю прямо, потому что чувствую, что отгадка где-то совсем рядом. — Потому что… Потому что ты не знаешь меня. Я… Я не подойду тебе,— её тихий голос срывается на хрип, и она хочет отодвинуться от меня, создать дистанцию, но пути назад нет. Там подоконник и окно. Ей некуда сбежать в этот раз. — Почему? – повторяю я свой вопрос. – В чем проблема? — Во мне проблема, — она снова поднимает голову, и я вижу, что ее глаза блестят. – Я никому не подойду, — не говорит, а шипит, бросает со злостью. – Увидев… Меня настоящую, никто не согласится на это. — Я вижу, — говорю я, приблизившись почти вплотную. – Я тебя вижу. И я хочу быть с тобой. — Ты ничего не видишь, — наши глаза друг напротив друга. — Так покажи мне! – повышаю голос, потому что напряжение оседает на моих плечах, как небо у атланта. – Что, что ты пытаешься мне сказать?! Из ее глаз уже вовсю текут слезы. Даша сжимает челюсти и поднимает руки, собирая волосы, и я впервые, действительно впервые вижу все ее лицо. — Хочешь знать? Смотри! – голос срывается на крик, и она тяжело дышит. Мой взгляд от ее глаз опускается на нос, потом губы, а после скользит вбок, на ту сторону, которая всегда была скрыта ее прической. И вижу у самой линии волос от виска почти до самого угла челюсти длинный шрам. По его краям я понимаю, что это была серьезная рваная рана. И что это было очень больно. Он не гладкий и маленький, это не пикантная изюминка — он заметный, он серьезный и он глубокий. И теперь я понимаю, почему она его скрывала. Кому-то он может показаться некрасивым, кому-то – вовсе уродливым, но я… Честно? Мне плевать. — Посмотри на меня! – снова вскрикивает она, и грудь ее тяжело поднимается, словно она пробежала несколько километров и теперь пытается перевести дух. — Я смотрю, — тихо отвечаю я, глядя в ее глаза. – Я смотрю на тебя. Хочешь знать, что я вижу? Я поднимаю руку и касаюсь пальцами ее щеки. Она вздрагивает, но не отстраняется. — Я вижу тебя. Твои глаза, которые похожи на плавленую сталь. Твои брови, которые так ясно выражают твое настроение. Твои скулы, что сводят меня с ума, когда ты сжимаешь челюсти. Твои губы, которые выглядят такими мягкими, словно они из какого-то бархата. Я вижу тебя. Красивую. Сильную. Интересную. Смешную. Сложную. Веселую. Умную. Романтичную. Настоящую. Вот это я вижу. А это, — взглядом указываю на шрам, — этого я не замечаю. Ее губы растягиваются в странной улыбке, и она качает головой, отстраняясь от моих пальцев. — Ты не понимаешь, — тихо отвечает Даша, опуская руку, и волосы снова закрывают часть ее лица. Я делаю шаг назад, давая ей немного такого необходимого сейчас пространства. – Ты не понимаешь, — повторяет девушка и руками и поясницей опирается на подоконник. – Это – сущий пустяк. Я молчу, не понимая, что она имеет в виду. Даша какое-то время молча смотрит в пол, а потом снова начинает говорить. — То, что у меня на лице, это… — она качает головой с усмешкой. – Это ерунда. Куда страшнее то, что… — тяжело сглатывая, она все-таки решает продолжить. – Под одеждой. И как бы уверена ты в себе не была, поверь мне, тебе это не нужно. Я… Я просто знаю это. Я прошла через это все и… Повторять не хочу. — Что ты прошла? – тихо спрашиваю я, наблюдая за девушкой. Она выпрямляется, обходит меня, садится на диван и, откинув на спинку голову, закрывает глаза. — Мы с моей девушкой возвращались со дня рождения общей подруги. И так как она не умела держать себя в руках, то за руль села, будучи слегка навеселе. Не критично, правда, — Даша открывает глаза и поворачивает ко мне голову. – Будь она пьяной, я бы заставила нас уехать на такси. Но теперь я думаю, а не это ли и было главной ошибкой? — И что произошло? Вы… Попали в аварию? – спрашиваю я, стараясь говорить так, чтобы голос звучал уверенно. — Аварию? – переспрашивает Даша, переводя взгляд на полку с книгами. – Я бы назвала это настоящей мясорубкой, но да, мы попали в аварию. — А девушка… — О, нет, — улыбается Даша и снова отрицательно качает головой. – С ней все в полном порядке. У нее была выбита ключица. И все. Ну, и легкое сотрясение. Весь фарш достался мне. — Ты не была пристегнута? – догадываюсь я. — Знаешь, была, — кивает девушка. – Но когда мы двинулись, и она начала гнать, набирая скорость, очень превышая разрешенную, я попросила ее остановить машину, чтобы я вышла. Я так и сказала: «Останови свою чертову тачку, я не хочу разбиться, просто потому что ты хочешь погонять». И отстегнула ремень, показывая, как я серьезно настроена. А потом… — она пожимает плечами, — я даже не знаю, что было потом. Машину закрутило, как в водовороте, а меня выкинуло через лобовое стекло. — Господи… — помимо воли шепчу я, представляя всю эту картину. — Да. Может, только он меня и спас, — снова усмехается Даша, но в ее улыбке нет ни капли веселья. – Меня собирали. Буквально. Я была как жена Франкенштейна – вся по частям, по кусочкам. В ноге металлический штырь вместо кости. Мой позвоночник время от времени грозится сложиться пополам. А головные боли иногда такие дикие, что я ору в подушку, потому что ни одно обезболивающее не в силах это снять. Я молчу уже об эстетике. Но я не жалуюсь. Мне говорили, что я вообще не смогу ходить, но, как видишь, я хожу. И даже иногда пытаюсь танцевать, — говорит она с кривой улыбкой, вспоминая наш «пивной вечер». – Но я знаю одно – никто не подпишется на это. Буквально – я инвалид. Но самые серьезные травмы у меня были после аварии. И эти травмы не перебинтовать и не залепить пластырем. — Что с твоей девушкой? – спрашиваю я, примерно догадываясь, что она ответит. — Она ушла. Примерно через две недели, когда я хотя бы моргать сама могла, когда врачи с извиняющимися улыбками твердили, что теперь мой единственный транспорт – это инвалидная коляска, она извинилась за все и… попросила ее понять. — Понять? – хмурюсь я. — Она молодая, вся жизнь впереди… И в ее далеко идущих планах не было ухода за инвалидом. — Ты шутишь? Она даже не попыталась? Просто ушла?! — Ну, сколько людей бы осталось? Один из ста? Из тысячи? Тебе хочется ухаживать за неходячей девушкой, тело которой как будто через блендер пропустили? Нет, не отвечай, — она поднимает руку, когда видит, что я хочу что-то сказать. – Ты никогда не узнаешь правду, пока не столкнешься с этим. И я надеюсь, тебе не придется принимать такое решение. Тем не менее, она свое приняла. — Да, но… Это же она виновата была! Она села пьяная за руль, она… — Никто не виноват, — снова прерывает меня Даша. – Нет, — усмехается она. – Я не добрый самаритянин, правда. Я долго, очень долго винила ее во всем. Но потом поняла, что… Какая разница? Я жива и это главное. У нее влиятельная семья, конечно, они прикрыли ее задницу, да и мне помогли с лечением. Ее отец приходил в больницу и сказал, что все оплатит, но за это я должна забыть, что у меня с его дочерью была какая-то связь и не пытаться найти с ней встречи. Как будто я пыталась, — хмыкает девушка. — «Какая-то связь», к слову, длилась четыре года. Но тогда я пережила это. Встала на ноги. И старалась не смотреть в зеркало, особенно если на мне не было свитера и штанов. Но… Человеку же всегда нужен человек, — она поднимает на меня глаза, полные больных воспоминаний. – И я пыталась… Пыталась пойти дальше. Общаться с кем-то. За тот сумасшедший год у меня не осталось друзей. Только Ксюша. Она была рядом. Но даже на ее лице я видела это отвращение, когда она помогала менять повязки и бинты. Она держалась, правда, и я благодарна ей за это. Но я прекрасно понимала, как выгляжу. И потом, когда я нашла в себе силы с кем-то познакомиться, начать общаться, я просто… Я просто видела это. Люди жалели меня, они сочувствовали, им, правда, было меня жалко. Но они не могли строить отношения с Франкенштейном. Даже я не могу до сих пор принять, какой я стала, чего я ждала от других? Да, сейчас, когда прошло столько лет, раны затянулись, зарубцевались, но… Они никуда не делись. Большая часть моего тела состоит из шрамов, пересаженной кожи и рубцов. И это не то, о чем мечтают девушки. Никому это не нужно. И я это знаю наверняка. Потому что несложно понять, когда об этом говорят прямо. И именно поэтому я не строю отношений. Я устала. Я устала смотреть на бегающие глаза и слушать сбивчивую речь о том, что «мы все-таки не подходим друг другу» и прочее в этом духе. Мое сердце, как выяснилось, очень сильное, но оно не железное. Я просто больше не выдержу. Я смотрю, как она устало закрывает глаза и медленно кладет голову на спинку дивана. — И дело не в том, безразлична я к тебе или нет. Да, я не столь хорошая актриса, чтобы говорить, что мне плевать на тебя. Но во всем этом просто нет смысла, поскольку эта история не будет иметь продолжения. Наконец, мое одеревеневшее горло дергается и, сглотнув, я хрипло отвечаю: — Почему только ты это решаешь? — Потому что я трезво смотрю на ситуацию. И знаю, что будет в конце. — У тебя что, хрустальный шар есть? Или дар предвидения? – непонятно почему я раздражаюсь. — Для этого совсем не нужен дар предвидения, Саш, — грустно качает она головой. – Достаточно иметь жизненный опыт. Некоторые вещи не меняются. Когда на одной чаше весов здоровый, красивый, живой человек, а на другой – калека с кучей комплексов и проблем, как думаешь, что перевесит? — Я думаю, что ты не имеешь права делать выбор за другого человека. — А я думаю, — вздыхает Даша и переводит на меня взгляд, — что тебе нужно согласиться на предложение Ксении. И поужинать с ней. И быть счастливой. Я на секунду чувствую себя обескураженной. Ксюша ей вообще все докладывает? Или она не догадывается, что между нами с Дашей что-то происходит? «Что-то». Отличное определение для наших неясных отношений. — Зачем ты это делаешь? – я подхожу к ней и встаю рядом, глядя сверху вниз. – Зачем ты специально отталкиваешь меня? — Потому что со мной у тебя ничего не получится. Я не хочу, чтобы ты пропустила все остальное, пока тешишь себя мыслью, что между нами что-то возможно. — Между нами все будет возможно, если ты просто дашь шанс. Себе – в первую очередь. Она смотрит какое-то время на меня, а потом качает головой: — Саш, я очень устала. Думаю, тебе пора идти. — Ты уверена в этом? – спрашиваю довольно резко. – Ты хочешь, чтобы я ушла? Чтобы позвонила Ксении и отправилась с ней на свидание? Ты этого добиваешься? Ее лицо на секунду замирает, словно маска, но довольно быстро она берет себя в руки. — Ты можешь делать все, что ты хочешь, — отвечает Даша, глядя мне в глаза. — Хорошо, — киваю я с кривой усмешкой на губах, разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Пока я поднимаюсь к себе, то набираю номер: — Привет еще раз. Слушай, я тут подумала… Я совсем не против позднего ужина.