выдохни.

— мам, расскажи кто такие соулмейты. — соулмейты, — тоскливые глаза оттенка ночного неба опускаются на горящие интересом отблеск золота. — у соулмейтов есть очень красивые чёрные рисунки, и после того, как они встречают друг друга, их рисунки окрашиваются в невероятно прелестные цвета, дополняя друг друга. — мам, а вы с папой соулмейты? что-то неприятно закалывает в груди, женщина прикусывает губу, — конечно, — улыбается. какая грязная ложь, ложь во благо, во имя психики ребенка, которую позже стёрли в порошок. какая грязная ложь, несоизмеримо мелкая по сравнению со всем, с чем ему пришлось жить, с тем, что пришлось видеть. но всё же грязная. соулмейты, — думает казутора, сдирая кожу с губ, — очевидно, они ими не являлись. вспоминает край чёрного рисунка, усмехается. край чёрного рисунка, увиденный, когда руки матери поднялись для самозащиты от очередного бешеного приступа агрессии у отца, который особо и не старался что-то скрыть, которому было плевать на всё, помимо своих проблем на работе и волнующего его вопроса какого черта он ничего не добился и даже не самореализовался. естественно, подобные мысли были непостижимы для его ума. в прочем, его причины набухиваться в хлам и срываться на собственной семье ограничивались тем/, что все вокруг ублюдки, которые не в полной мере оценивают его, и ублюдская семья, которая тоже его не ценит. какой несчастный человек. бушующий океан непроглядно тёмной воды успокаиваться не планирует, он чувствует себя лодкой во всем этом. его качает, перебрасывает, переворачивает, еле ощутимые тычки становятся чётче и больнее. — тора. вдох. — что? — ты будто отключился, препод смотрел на тебя, всё в норме? — да. (нет) внезапный крик привлекает внимание всех в классе, подростки с интересом смотрят на источник шума, или на обоих. казутора сидит пряча лицо в ладонях, стараясь показать то, насколько ему стрёмно, и вообще, он здесь не причем. баджи по-лисьи щурится и толкает его в плечо, после грозно косится на толпу, хмыкая, — на что уставились? тем самым намекая всем, что пора бы заняться своими делами, пока они могут это делать. — ты мог ещё громче заорать? — вздыхает. — могу, хочешь? он и правда может. — завались. — размечтался. ну так, — баджи косит взгляд и с интересом приподнимает бровь, — ты серьёзно? ханемия хмуро наблюдает за чужим весельем, прикусывая невольную ухмылку, — похоже что я шучу? — вот это поворот конечно. — ебейший поворот, буду рад разбиться к хуям, чтобы не участвовать в этом. баджи ещё долго над ним издевается, веселится, получая бурную реакцию, дразнится. тора спустя время из приличия злится, препирается, толкает довольную тушу, и сам валится на траву, кусая куда повезет. они машут кулаками соизмеряя силы, не оставляя синяки, помогают друг другу подняться с земли. ему не жалко, если кейске так весело, пусть веселится. на собраниях ханемия украдкой проверяет на ощупь, не сползла ли повязка, не развязалась ли. порой нервно сжимает ладони, когда майки подходит слишком близко: боится, не знает почему, но боится, что тот узнает. майки рад не будет, уверен, вот и тихушничает. баджи хоть и стебёт казутору, но в особо опасных ситуациях плавно переключает внимание на себя, наверняка убедившись, что отвёл все возможные угрозы, слишком не засматриваясь на тору, чтобы не привлечь лишнее внимание. но, честно говоря, бывает очень интересно, хотя бы по взгляду, прощупать, узнать, что всё в норме. но лишь косится вниз, и видит как нервно переминаются ботинки в готовности сорваться на все четыре стороны. но всё же, хорошие были времена. были. гул сирен, мигалки, красный, синий, красный, синий. сознание проясняется минутным мычанием в гулкую пустоту, криками на периферии сознания, неопознанного источника. и помутняется обратно, обволакивая густой, липкой субстанцией. сначала страшно, а потом и в сон клонит, но все ещё очень страшно. что-то на фоне режет обоняние, он всегда ненавидел больницы, ещё больше ненавидел уколы. — это всё твоя вина. ледяные всплески не мягко касаются кожи, не задевают лишь частью от общего количества, не пролетают мимо. влетают прямиком в широко раскрытые глаза, в обветренные губы, приоткрытый рот, холодные щеки. это моя вина, моя, это всё я, это всё из-за меня, зачем я родился, это всё из-за меня, это всё из-за того что я живу, это всё из-за меня. казутора смотрит на обычно бесстрастные глаза, которые сейчас переливаются сомнением, временным помутнением и непрямым вопросом. именно сейчас, — удивительно! — руки не дрожат, всё его естество абсолютно спокойно, в то время как чужое не находит места, и растерянно пытается найти хоть малейшую точку опоры, чтобы не упасть. но это лишь невербальная беседа, это лишь признаки движений, что не привыкший глаз не поймёт ни разу. но это лишь случайная встреча незнакомцев, повязанных по рукам общим прошлым, что словно камень. камень, который медленно, но верно движется к пропасти.