Угаснуть под одеялом

      Она лежала на холодной плитке пола, отполированной до зеркального блеска. Проявлялась “гребанная”, как бы сказал Айзек, чистоплотность учёного. Рэй заскулила от нарывающей боли в области солнечного сплетения. Почему первая мысль после возвращения в сознание была о Заке?       Девочка поднялась на ноги-ходули, шатающиеся так, словно не принадлежали ей. Из темноты выключенных ламп лаборатории выглядывали силуэты злополучных кресел и прибора. Еле как волочась, Гарднер доковыляла к месту, где лежал парень. Пусто. Силикон на кресле был цел, но пропах ароматом жареного мяса. Он был холодным: тело выбросили давно…       Красные, с полопавшимися капиллярами глаза, кажется, защипало от слёз, но нет, это просто едкие испарения пластмассы лазерной установки раздражали слизистую. Рэйчел больше не могла плакать. В ней, вместе с Заком, умерло все, что тот с таким трудом возродил.       «Убейте», – хотела сказать кукла, но голос пропал ещё неизвестно, сколько часов назад. Уронив голову набок, она пожала плечами. Что-то происходило с её сердцем, которое пропускало два удара из четырёх, потом становилось всё труднее дышать, пока всё это не закончилось тупой резью внутри тела за рёбрами. Рухнув на пол вновь, закрыла глаза, слушая тишину, не нарушаемую даже её слабыми вдохами и выдохами.       – Меня слыш-ш-шно? – неприятно зашипел где-то в углу под потолком лаборатории динамик. – Рэйчел, ты очнулась?       Сноу, видимо, наблюдал за пленницей через камеры видеонаблюдения, потому что сразу же воскликнул радостно:       – Вижу-вижу. Как себя чувствуешь?       «Хватит, просто убей меня», – сказали её губы прямо в объектив, мигающий красной точкой из чёрного мотка тьмы.       – Точно, твой голос, – опомнился учёный, – Значит, больше слушать придётся, – смех раздражающе зашипел в громкоговорителе, – Смотри, тебе нужно выбраться отсюда за час, не сможешь – останешься здесь на всю жизнь.       Рэй отрицательно мотнула головой и продиктовала по буквам одно единственное слово. Ответа долго не следовало.       – Ты вернулась в прошлое состояние опустошения, верно? – почему-то веселился врач. – Вот видишь, хорошая моя, ты мне солгала: смысл у твоей жизни был. И это был Зак. А теперь…       Дальше Гарднер не слышала слов из-за шумящей в голове крови. Больно осознавать ещё одну истину так поздно. Рэйчел, правда, должна была потерять нечто важное, чтоб оценить насколько нуждалась в этом? Ей, правда, нужно постоянно страдать? Страдать до анемии всех чувств и эмоций…       Вш-ш-ш. Ха-а-а.       – Что ты так тяжело дышишь? Я же всё слышу, – не унимался Дерик, – Смотри, раз ты не можешь жить без своего смысла, то в принципе мой эксперимент успешен, и я могу тебя наградить. Выберешься – и будешь убита моей рукой. Отправишься к своему любимому братцу.       Вш-ш-ш… ха-а-а… Кха-кха-кха…       Гарднер согнулась от приступа кашля, хватаясь за грудь, впиваясь ногтями в кожу. Она словно хотела рукой проникнуть внутрь и вынуть образовавшийся на душе неприятный сгусток тяжёлых чувств. Ещё одна истина дошла до сознания Рэй из-за издевательств Сноу…       Она любит Зака.       “Дурацкое”, как бы выразился парень, желание наблюдать за ним долго-долго, присвоить его, казалось бы, из-за собственного эгоизма, чувствовать на себе заботу рук, убивших стольких людей, но лелеющих её, как драгоценнейшее сокровище. И ощущение тепла рядом с юношей, и защищенность от всего, что только можно придумать, и… Да, много всего. Рэй никогда не чувствовала ничего подобного до знакомства с Айзеком. А после… она просто не могла дать названия этой буре, что медленно расцветала в груди от одного его существования. Но не зря же девочка упивалась тем романом… И вот до неё дошло! Это всё время, чёрт побери, как выругался бы Фостер, была любовь.       Теперь чувство связало Рэйчел с мертвецом, причиняя боль, не соизмеримую, пожалуй, ни с чем в её жизни…       – О, вижу, ты согласна, – обрадовался Дерик, заметив, как девочка поднялась и направилась в темноте к медицинским шкафам, – Чтобы открыть дверь, тебе действительно стоит всё хорошенько обыскать.       Распахнув стеклянные дверцы, кукла пыталась нащупать хотя бы одну баночку с таблетками или инъекциями.       – Хорошо, давай включим тебе свет, – сжалился учёный, которому было не интересно наблюдать за бессмысленными потугами девочки.       Люминесцентные лампы озарили мертвенные чёрно-синие глаза Рэй. Этот неописуемый темный оттенок создавал в молодом лице два зияющих провала. Как у гниющего трупа без глазных яблок.       – Рэйчел Гарднер… – тихо проговорил наблюдатель, – Теперь я понимаю, почему Дэнни был так помешан на твоих глазах…       Ей было всё равно, что говорил учёный. Кукла просто искала то, что нужно для её плана простого, как характер Зака.       – К слову, – замялся внезапно Сноу, – Ты просила рассказать о моей связи с Диккенсом. Всё ещё хочешь услышать это?       Сердцебиение неожиданно скривившейся от секундного омерзения Гарднер участилось. Ей вспомнилось лицо жестокого доктора. Действительно Дерик и Даниэль были чем-то похожи. Одинаково безумные и одержимые врачи-садисты. Не смотря на нежелание слышать хоть что-то про Диккенса, девочка смирно кивнула, не поворачивая головы к камере.       – Ты не знаешь, Рэйчел, но терять родителей очень больно, особенно, когда любишь их больше себя самого, – начал рассказ учёный, удовлетворённый ответом пленницы, – После школы я прибегал к ним на работу каждый день, чтобы пойти домой вместе. И папа, и мама трудились на цементном заводе. Ты знаешь, как проходит первый этап создания цемента?       Стоящая без движений и внимающая каждой фразе Рэй молча помотала головой в отрицании.       – Тогда готов тебя просветить! – задребезжал радостно динамик. – Сначала добывается сырьё – известняк и глинистые сланцы. По прибытию на завод сырьё засыпают в мельницы. Это такие огромные вытянутые цилиндрические барабаны. Внутри установка заполнена тяжелыми металлическими шарами для измельчения сырья. Думаю, ты понимаешь, насколько всё это массивное и внушительное по размерам, – Сноу прислушался к тишине лаборатории, светящейся на экране компьютера, – Мои родители занимались контролем работы мельниц. И вот однажды одна из них сломалась, а для починки внутрь всегда отправляли несколько человек. И вот папа и мама с ещё двумя людьми залезли внутрь мельницы искать неполадки.       Рэй молчала, содрогнувшись от непонятного холодка, разносящегося от сердца вместе с кровью по всему телу. Она не симпатизировала этой истории.       – Их поторапливали несчётное количество раз. Когда же они закончили, двое работников выбрались наружу, а мои родители в последнюю минуту заметили ещё один дефект и попросили немного подождать. Но их не услышали. В установку загрузили известняк и запустили. Никто не заметил их отсутствия: двое же вышли, значит, и остальные тоже.       Дикий смех зашипел в динамике, словно только что прозвучала хорошая шутка. Звук прошёлся по телу Гарднер волнами мурашек, возникших отнюдь не от удовольствия.       – Я вместе с другими работниками в тот день метался по зданию завода в поисках родителей. Но когда поняли в чем дело, было поздно. Мне достался лишь пепел. Металлические шары не давали и шанса на оставление хоть кусочка плоти, кости или зуба. Всё стало однородной пылевой массой…       Тишина заволокла лабораторию вновь, не было никаких пугающих скрипов. Холодный свет лился с потолка исправно, не мигая. Как назло окружающая обстановка не придавала рассказу зловещих ноток. Видимо, высшие силы берегли слишком нервную Рэй от ещё большего волнения.       – Доктор Дэнни был моим психотерапевтом. Проводил реабилитацию и постоянно твердил о моих серо-голубых глазах. Они были мёртвыми, как у тебя, хорошенькая Рэйчел, потому что в моей жизни не было ни смысла, ни значения, ни малейшей радости.       Рэй встрепенулась, понемногу отходя от неприятного вязкого ощущения, возникшего из-за ужасной истории учёного.       – Знаешь, после происшествия на моём теле осталось много уродливых шрамов, которые я сам себе нанёс. Не представляешь, сколько потом унижения от сверстников я натерпелся из-за них… Дэнни же говорил мне, что это прекрасно, но я не верил. И когда вырос, то выучился на дерматолога, начал искать способы вернуть себе красоту. И в этом поиске я нашёл смысл жизни! – Сноу на секунду замолк, делая момент трагично-пафосным. – Мои глаза налились жизнью, и Диккенс понял, что потерял идеал, но обрёл такого же помешанного друга.       Лицо Рэйчел вновь изобразило отвращение. Будто опомнившись, она начала обшаривать полки со склянками, быстро просматривая названия препаратов на этикетках и отставляя в сторону не нужные.       – Однажды он влетел ко мне в кабинет с диким воплем о том, что нашёл свой идеал. И была им – девочка, странным образом потерявшая родителей, Рэйчел Гарднер.       Не заинтересованная кукла подняла руку, перебивая монолог врача, и показала бутылку с прозрачной жидкостью без наклейки.       – Это обычный раствор хлорида натрия, – пояснил мужчина и продолжил, – Спустя какое-то время Дэнни сообщил, что примет участие в эксперименте Грея Абрахама, и уверил, что, скорее всего, мы видимся последний раз. Он отчаянно желал сохранить твои глаза идеальными, поэтому шёл ради этого на всё… Когда я увидел по телевизору новость о том, что какой-то убийца вынес из горящего здания некую Гарднер, и внутри живых больше не было, то я понял, как мой друг поплатился за свою мечту…       Из самого дальнего угла верхней полки шкафа Рэйчел вытянула бутылочку из коричневого стекла с беленькой бумажкой на ней. «Аконит, спиртовая настойка, 10%»,– прочла девочка, и её губы медленно задрожали, приподнимая уголки немного вверх. Поспешно кукла закрыла дверцы и начала выискивать в лаборатории что-нибудь, чем можно было бы отмерить определенное количество препарата. Нашёлся только стакан с ложечками и пипетками разных объемов. Когда Гарднер, взяв столовую ложку, начала наливать в неё настойку, рассказ Дерика внезапно оборвался, и из динамика донеслось обеспокоенное:       – Ты ведь знаешь, что это, Рэйчел. Тогда зачем…       Девочка опрокинула в себя первую дозу препарата, и тут же учёный завопил, подскакивая со стула.       – Ты собралась убить себя? Это не по правилам!       Игнорируя раздражающее шипение динамика, Рэй выпила ещё и ещё.       – Прекрати, хорошая, так не честно! Самоубийство – это плохо, ты же знаешь, – раздосадованный таким скучным исходом рвал на себе волосы Сноу.       Когда Гарднер выпила последнюю, пятую, ложку аконита, она, не закрывая флакон, поставила его на стол и медленно опустилась на пол. Пропавший голос не давал девочке ответить, не позволял приоткрыть тайну её действий. Рэй хотела умереть только от рук Зака, но, если юноша сделать этого не мог, то ей придётся самостоятельно отправиться вслед за ним. Конечно, самоубийство до сих пор представлялось Гарднер, как нечто неприятное, собирающееся в животе тугим узлом противоречий, когда и хочется умереть, и собственный организм и воля сопротивляются сумасшедшему разуму. Прежде чем убить себя, человек должен сломаться. И Рэй хорошо понимала, что её уже уничтожили. Снова искорежили и без того поганый мир вокруг неё. Больше она не будет тянуть со смертью. Хватит. Её точно ничего не держит здесь.       Сердце резко замерло, налилось болью и молниеносно начало спешить куда-то. Вслед за этими ощущениями началась одышка, а из-под прикрытых век сами собой потекли последние в её жизни слёзы. По телу беспорядочно появлялись очаги онемения и покалывания кожи. Рэйчел понимала, что не хочет терпеть это мерзкое состояние, не хочет мучиться, но потерять сознание или ускорить процесс не могла, и поэтому просто наблюдала за тем, как медленно и болезненно, как бы сопротивляясь, увядает её смертная оболочка…