Хрустальная ваза

Ответ на вопрос долго ждать себя не заставил, и уже на следующий день Юга получил запись: "Мы встретимся ночью. Главное, засни крепко к этому времени. Сон — наша нейтральная территория, где имеем власть и Ты, и я. P. S. Принимай не снотворное, а успокоительное, если что." "Засни крепко", он издевается? Как после такого вообще заснуть? Но выбора все равно не было, и уже вечером Юга послушно принял успокоительное и сел на кровать, понимая, что сна нет ни в одном глазу. У него уже были подозрения о том, кто это. И эти подозрения крепчали с каждой минутой до того, как подействует успокоительное. Оставалась одна минута. Юга лег на кровать, даже не расстилая ее и не переодеваясь. Завтра он пожалеет об этом решении тысячу раз, но сейчас это не имеет ни малейшего значения. Глаза сомкнулись, а в голову проникла неприятная тягость. Мысли становились все несвязнее и короче, и наконец, все вокруг погасло... *** Юга открыл глаза, и понял, что находится у себя дома. Он неприятно поморщился: — Серьёзно? Надеюсь, здесь не появятся мои родители. Отвратительный сон, я уже уверен в этом. Его не волновало, откуда он знает, что это сон. Его волновало лишь то, что лучше бы запереться в этих стенах и никого не впускать, а то мало ли. Внезапно из зеркала, висящего на стене, постучали. Учитывая то, что это сон, Юга уже этому не удивлялся и подошел к нему, увидев, что удивительно, свое отражение. За одним единственным исключением: оно совершенно не собиралось повторять за ним движения, и лишь противно улыбалось ему в ответ. Наконец, отражение сказало мерзким, слащавым голосом: — Mon cher, ты не мог бы помочь мне выбраться? —Как именно ты планируешь выбраться из зеркала? — Очень просто, возьму и выйду. Просто отойди в сторону и чуть-чуть наклони зеркало, s'il te plaît. Решив ничему не удивляться, Юга просто наклонил зеркало, и его зеркальное "я" вышло из гладкой поверхности, как из дверного проёма. Он снова посмотрел в зеркало, но увидел только себя. Причём совершенно не такого, как его зеркальное "я", которое сидело на его кровати. Он был лохматый, сильно похудевший и с огромными мешками под глазами. — Ужас, вот я чучело. Приглаженный и аккуратный, Юга, который вышел из зеркала, выглядел на редкость по-идиотски. Именно так он одевается каждое утро. Именно такой макияж наносит. Именно так улыбается. Хотелось блевать от одного взгляда на него. — Какой-то на редкость осмысленный сон. Твоих рук дело? — спросил Юга. — Ага. — Ну и кто же ты, радость моя? — Сложно сказать. Вот как Тебя обычно называют в академии? — Аояма-кун, а как ещё то? Не во Франции же, а в Японии. — А сам себя Ты как называешь? — Идиотские вопросы какие-то. По имени, Юга. — Ну вот. Я — Аояма, а Ты — Юга. Понятно? — Понятно, но мне неприятно думать о том, что ты хуманизация моей фамилии... — Называй меня Второй. — Договорились. Так... Ты, это я? — Ну вроде того. Твой образ. Твоя вторая личность. — Восхитительно. Всю жизнь мечтал о раздвоении личности, — фыркнул Юга. — Но-но, я так-то создан, чтобы защищать Тебя. Понимаешь, Ты начинал ломаться. Изнутри. Еще немного и Ты бы выдал себя. А так... Я всегда могу прийти тебе на помощь. Понимаешь? — К сожалению, понимаю. То есть, это ты проживал за меня все школьные будни? — Да. И да, я знаю, о чем Ты думаешь. Не переживай, даже если Ты заговоришь во сне, то никто ничего не поймёт. Ты во сне говоришь на том же языке, на котором думаешь. А думаешь Ты обычно на французском. — Хоть это утешает. И ты имеешь постоянный доступ к моему телу и можешь заменить меня в любой момент? — Oui. — С этими выпадами из реальности и рехнуться недолго. — Не хочу Тебя обижать, но Ты как бы уже... — Да понял я. Слушай, а при разговоре ты не кажешься таким сумасшедшим, как в записях в дневнике. — Ты правда думаешь, что я бы стал портить впечатление о себе в первую нашу встречу? — Справедливо. А можно как-то... От тебя избавиться? Не обижайся, но я ни капли не хочу себе такое счастье в виде второй личности. — Но-но-но, слушай, не груби мне так открыто, в конце концов, Твоя жизнь в моих руках. Да и вообще, я Тебя люблю так-то. — Сдалась мне эта любовь. Лучше сдохнуть, чем знать, что с... Тобой мои хотя бы капельку близкие люди общаются чаще, чем со мной настоящим. — Близкие люди? Серьёзно? Ты настоящий им даром не нужен. А меня они даже немножко любят. — А родители? Они-то меня любят? — Ха, может и любят, но я им нравлюсь куда больше. — Отвратительно. — Вот так, в конечном итоге... У Тебя есть только я. Так что не советую мне грубить. — Хочу и буду. Свали нахер, пожалуйста. Я бы сам с удовольствием разобрался со своей жизнью, понимаешь? — Нет уж. Второй подошёл к Юге вплотную и взял его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Его руки были мягкими, бархатистыми, ненастоящими, а взгляд — абсолютно стеклянным. В нем не было жизни, в нем не было любви, в нем не было даже ненависти. В нем ничего не было. Он как кукла. — Слушай, милый мой. Я могу сделать с Тобой все, что угодно, и Ты ничего не сможешь мне сделать. Тебе лучше слушаться меня, а то будет хуже. — Ой, напугал. Я не боюсь смерти. Я ее желаю. Второй улыбнулся. Жуткая, неестественная ухмылка. — Знаешь, примерно за это я тебя и полюбил. Ты такой... Естественный. — Фу, какой же ты отвратительный. Отпусти меня. Я сейчас проснусь, серьёзно. Мне не хочется находиться с тобой в одной комнате. — Ты будешь находиться со мной в одной комнате, куда бы не пошёл, Ты же понимаешь? Я это Ты. От себя не убежишь. — Зачем я вообще о тебе узнал, Господи. Лучше бы ты оставался неведомым для меня. — Обидно говоришь. Душа болит от тебя. — Поздравляю. Юга через силу закрыл глаза, зажмурился и открыл. Он в общежитии. Рядом никого нет... Вроде бы. Есть только внутри него. На душе было мерзко.