Хрустальная ваза

Юга почти летал по общежитию. Впервые за долгое время в нем появились силы на то, чтобы жить. Из него буквально лилось удовольствие от ситуации, что его даже немного пугало, но он не придавал значения тому, что слишком радуется тому, что оглушил Второго. Он даже не подавал признаков жизни, но Юга знал, что это ненадолго. Как быстро осознал Юга, Второй чувствовал тело Аоямы так, как чувствовал бы свое, если бы таковое у него было. А к боли, как существо нематериальное, относился куда острее, как к слишком материальному для него. Вы ведь никогда не задумывались о том, чем чаще вы испытываете боль, тем легче вы ее переносите? Нет? Но в детстве вы были готовы реветь просто потому что упали на пол, а сейчас... Сейчас вам тоже хочется реветь. Но не потому что вы упали. Я вас понимаю, да-да. Человек, как существо материальное и невольно приближенное к реальности, легче адаптируется к боли, чем что-то нематериальное, что лишь недавно получило возможность чувствовать. Поэтому Юга выиграл время для очень важного дела. Он влетел на женскую половину и постучал в комнату Хагакурэ. Дверь быстро отворилась, и за нею висела лишь одна ночная рубашка. Она сонно потянулась, зевнув, и удивлённо спросила: — Аояма-кун? Ты странно выглядишь. После, взглянув в зеркало, Юга и сам убедился, что из-за волнения и нервов у него почему-то немного увеличились зрачки. Синяки под глазами, зрачки, как у наркомана, лохматые волосы, выпученные глаза... Да, наверное, Тору испугалась. Но сейчас Юга лишь потряс головой и выпалил: — У тебя или у кого-то из девочек есть иголка? — У меня была, секунду... Тебе какая нужна? — Это абсолютно неважно. Любая. Хагакурэ что-то промычала себе под нос и порылась на столе. Она дала Аояме катушку с нитками, в которую была воткнута иголка. — Тебе зашить что-то? — Oui... merci, mademoiselle, — нервно хихикнул Аояма и так же быстро убежал к себе в комнату. Ему нужна была лишь иголка. При шитье укол иголкой создаёт боль всего на пару секунд, которые так понадобятся ему, чтобы лишь ненадолго отвлечь Второго. Больше ему и не надо. Можно было бы, конечно, прищемлять себе пальцы чем-нибудь или отдавлять себе самолично ноги, но это слишком заметно и привлечет много внимания. А иголка маленькая, незаметная. Почувствовал, что что-то не так? Укололся, за эти пять-шесть секунд сконцентрировался на чем-либо и живешь себе дальше. Но уже по дороге в академию Аояме пришла в голову неприятная мысль. Всего восемь-десять таких процедур и боль не будет такой ощущаемой. У него и так всего пара секунд самой боли и три-четыре секунды того времени, пока Второй приходит в себя. Нужен запасной вариант. А ещё лучше — много запасных вариантов. Вся жизнь теперь — как сплошной запасной вариант. ... Что все ещё лучше, чем постоянно концентрироваться на всем подряд и не давать себе думать ни о чем постороннем, знаете ли. Всего восемь часов ему нужно продержаться, а уж наедине с собой причинение себе боли может стать обычным ударом по стене. *** Первые четыре урока и час перерыва прошли как по маслу. Аояма выворачивал себе руки до легкой боли, как будто просто задумался, периодически колол себя иголкой и почти специально врезался во всех, с кем хотя бы чисто теоретически мог столкнуться. Второй даже не показывался, в голове царила звенящая пустота, иногда прерываемая кучей мыслей, которые проносились просто потому что могли, а потом Юга мог снова наслаждаться тишиной в своей голове. После перерыва была пара ОГД, — Основ Геройской Деятельности — где боль не является чем-то из ряда вон выходящим. Буквально после каждой хорошей тренировки у Юги ныл и сам живот, и все мышцы живота. Что ж. Эта тренировка будет самой болезненной из всех, что когда-либо были у Юги. И все равно Аояму не покидало странное ощущение... Некого стыда? Казалось бы, все прекрасно: он заткнул Второго, его не было ни видно, ни слышно, он чувствовал сам себя, и это было чудесно. Даже боль приносила удовольствие. Но было в этом что-то... Неправильное. Второй лишь болезнь, да. Но, в конце концов, Аояма сам убедился, что эта болезнь принесла ему сомнительную, но пользу. То есть Второй делал довольно многое для Юги. Юга же только и делал, что противоречил ему. Как бы противно не было это признавать, Аояма в какой-то, безусловно, небольшой доле, поспособствовал тому, что Второй рехнулся окончательно. Но это же бред! Второй отобрал у него часть жизни, хотел отобрать ее всю! Он паразит, и Аояма ему ничего не должен! Юга закусил себе язык. О, это тоже принесло какую-то боль. Но не об этом... Второй принес ему пользу, которая не окупала его поступков, но в задумке своей была абсолютно бескорыстна. Должен ли Юга учитывать это при "приговоре" Второго? Аояма дал сам себе пощёчину, чтобы опомниться: Второй — просто болезнь. Он не живой человек, Аояма ничего не должен порождению своего свихнувшегося мозга. А может, это сам Второй каким-то хитрым способом давит ему на жалость? Один черт ведь знает, что он еще умеет! Аояма зло прошипел и решил больше не думать о Втором в положительном ключе, чего бы это ему не стоило. *** Юга сидел в своей комнате и читал какую-то абсолютно левую книгу, которую нашел на полке. Он даже не вдавался в смысл строчек, скорее просто бегал по ним глазами, пожирая себя изнутри. "Почему я вообще внезапно подумал о нем, как о том, что помогало мне?" — пронеслось в голове, — "с одной стороны, да, он бесспорно ведет себя абсолютно по-чокнутому и нельзя давать ему свободу, но... Благодаря ему у меня наконец-то появились силы... Жить?" Да, жить. Борьба за жизнь создает ее смысл. Совсем недавно Аояма мечтал, что умрет, и никому ничего не будет должен. Уже сегодня он, скрипя зубами, готов цепляться за свою жизнь... Стоп, что? Он... Захотел жить? Но стоп, ведь сам факт того, что его нелепая слабенькая душонка кому-то понадобилась, не отменяет всех остальных факторов! Он все ещё работает на ВЗО, все ещё ненавидит свою судьбу и свой образ, да даже сам Второй никуда не делся! Все причины для суицида все еще на месте, как бы странно это не звучало. Юга посмотрел на иголку, все ещё лежащую на тумбочке. Он причинял себе легкую боль весь день, чтобы хоть немного продлить свою маленькую никчёмную жизнь, когда мог один раз нанести себе сильную боль и закончить все это... Это было так странно. В душе повисла пустота. Как же странно он иногда себя ведет. Если у него есть силы на то, чтобы жить, хватит ли у него сил на то, чтобы умереть? Аояма сглотнул и встал с кровати. Он должен был проверить. На кухне было пару человек, но никто не заметил Югу. Аояма Юга, мальчик, который всегда где-то рядом... Но сейчас не об этом. Юга взял маленький ножик и ушел, старательно скрывая его в руке. Самоубиваться в комнате нет смысла. Если уж и умирать, то в какой-нибудь канаве, чтобы его тело не сразу нашли. Юга тихо вышел из общежития и шел, шел, шел, пока веселые разговоры не стихли. Он был один, наедине с мыслями. Он оголил запястье. В голове повисло пугающее спокойствие. Нож завис над рукой, но скорее потому, что Аояма задумался. Задумался о том, что принёс в эту жизнь, что унесёт за собой в гроб, какие вопросы и хвосты оставит за собой. Вот прямо сейчас его ничего не отделяет от того, чтобы просто взять и сдохнуть. Подохнуть, как последней дворовой собаке, и никто даже не вспомнит о нем через год. Что изменится... Из глаз как-то самостоятельно потекли слезы... А, нет. Это дождь. А... Слезы тоже есть. Аояма взглянул на небо. Капли попадали ему везде, где только можно. Какое странное ощущение. Опять похоже на детскую обиду... Ладно, нечего продлевать эту никчемную жизнь. Аояма занес нож и поднес лезвие к запястью, когда внезапно опять почувствовал это мерзкое ощущение звона и боли в голове, а руки перестали двигаться и задрожали, как будто кто-то невидимый держал их изо всех сил. Аояма зашипел, вдохнул побольше воздуха в легкие и заорал во весь голос, наплевав на тот факт, что кто-то может их услышать: — ДА СУКА, СКОЛЬКО МОЖНО НЕ ДАВАТЬ МНЕ УМЕРЕТЬ?!