Хэппи-энд

      Прошло полгода — и Андрей действительно больше ни разу о себе не напомнил. Ваня продолжал жить с Женей, постепенно привыкая к тому, что можно не вздрагивать от звука ключа в замке, не дёргаться от по-настоящему ласкового «Ванечка» на ухо, не отчитываться за каждую копейку, потраченную с собственной же стипендии, наконец-то полученной с началом нового семестра. Что можно ждать ночи, не гадая, как всё может обернуться на этот раз. Или готовить, что захочется, и рассчитывать иногда на искреннюю похвалу.       Работать поначалу Женя ему не давал — говорил, что надо прийти в себя после всего, подтянуть хвосты в универе, получить стипендию, а после Нового года браковал все вакансии, уверяя, что Ваня достоин лучшего, а не работы на износ за копейки. Слышать это было приятно. Когда-то и Андрей делал так же, только главным аргументом было снисходительное «Ну куда тебе…»       Ваня выражал благодарность, как мог — в постели, в быту, в учёбе. Ублажал Женю, не требуя ничего взамен, ему действительно было в радость слышать стоны наслаждения, чувствовать сжимающиеся пальцы в своих волосах, вспоминать, каким запретным было это удовольствие когда-то и каким доступным, ярким, без привкуса страха, обмана и украденной свободы стало оно теперь.       Ваня взял на себя все бытовые заботы, раз уж не мог участвовать в оплате квартиры — это было совсем не трудно на самом деле и всех устраивало, у Жени имелось не так много пожеланий по ведению хозяйства. И конспекты или учебные проекты за двоих Ване тоже было совсем не сложно делать — выходило, что он не такой уж тупой, когда не приходится постоянно сжиматься от страха, сидя за учебниками.       Казалось, ничто в его сытой довольной жизни уже не напоминало о прошлом — пока не наступил этот день.       Днюху Женя решил отметить с размахом, но без ресторанов — пригласил всех домой. Ваня повздыхал про себя о предстоящей уборке и готовке, которые плохо сочетались с надвигающимися коллоквиумами, но такую возможность ещё раз отблагодарить своего парня за всё принял с радостью.       У него сердце на секунду замирало каждый раз, когда он мысленно называл Женю своим парнем. Конечно, они своё сожительство не афишировали, и официально при нём Ваня никакого статуса не имел, для всех они просто снимали вместе квартиру, но в приватных разговорах Женя не раз подчёркивал, что у них «отношения». О любви они не говорили. Ваня не был уверен, захочет ли когда-то произнести эти слова снова. Много раз повторенные вынужденно, по принуждению — отцу, а затем Андрею — они превратились для него в способ выживания, манипуляцию, и от глубокого чувства, которое должны были выражать, сохранили разве что каплю жалости.       Голос в прихожей Ваня узнал сразу. В нём не было ничего, абсолютно ничего особенного — ни какого-то примечательного тембра, ни картавости, но особых интонаций, голос как голос, один из тысячи. Просто он столько раз во снах Ваниных повторял тихое «мальчика своего уведи», что, услышав его наяву снова, тот не мог не вздрогнуть.       Ноги вдруг стали ватными, и Ваня понял, что с места не двинется, пока не убедится в реальности происходящего. Пока сам не встретится взглядом с карими глазами и не увидит, как их обладатель пожимает кому-то руку в коридоре: «Серый».       Однотонная тёмная футболка, чёрные джинсы, неброская толстовка, никакой кожи-камуфляжа-берцев, такой странно обычный, повседневный, будто немного уставший после работы или учёбы. Можно было бы даже обманывать себя дальше, что обознался, ведь внешность у нежданного гостя тоже ничем особенным не выделялась, легко было бы перепутать. Ваня казалось, что он и вовсе черт лица не запомнил тогда, но вот поди ж ты — узнал в одну секунду.       Ване он просто кивнул, не вынимая рук из карманов, и направился к виновнику торжества с не особо витиеватыми поздравлениями, а после уселся в кресло, зацепив по дороге баночку «Балтики» и погрузившись в наблюдение за увлечённым соревнованием других ребят на консоли.       Серый будто и вовсе не помнил об их знакомстве. Может, и правда не помнил — как часто он подобным «воспитанием» занимается? Да и сами они с Женей ни разу за полгода не поднимали эту тему и делали вид, будто ничего и не было на самом деле — ни спокойного голоса в тишине квартиры, предельно вежливо раздающего дикие указания, ни повторяющегося хруста костей.       Такой расслабленный в уютном кресле, Серый вовсе не казался значительно старше всех присутствующих — в прошлый раз Ваня подумал, что ему под тридцатник. Возможно, играли роль немного отросшие волосы или то, что сейчас он не хмурился, и злость не очерчивала так чётко скулы и подбородок — в тот раз он точно был сильно зол… Вдруг перехватив цепкий взгляд карих глаз, Ваня понял, что пялится, и быстро отвернулся. Но разве ему запрещено, в конце концов? Кто бы на его месте не пялился — после такого-то знакомства?       — Ванюш, принеси чипсов нам, — махнул ему рукой именинник, и он поспешил скрыться на кухне.       Ничего не вышло — с этой минуты внимательный взгляд будто приклеился к нему, и Ваня, всю жизнь привыкший оставаться невидимкой, чувствовал себя некомфортно, словно глазами Серый мог не только следить за ним в толпе подвыпивших однокурсников, но и читать мысли.       На кухне было безопаснее всего, так что туда он теперь старался улизнуть побыстрее. Немногочисленные девушки среди приглашённых были не с их факультета, ни Ваню, ни именинника лично не знали и помогать особо не рвались.       «Сюда он точно не пойдёт, зачем ему», — думал Ваня, перебирая запасы снеков в шкафчике. За спиной раздался негромкий стук. Ваня обернулся и с удивлением обнаружил Серого, осторожно составляющего на кухонную тумбу пустые стаканы и тарелки.       — Там места на столе уже нет, — пояснил тот невозмутимо.       — Ага, — растерялся Ваня — ещё не хватало заставлять гостей заниматься уборкой. — Я помою сейчас, давай.       Серый помог ему составить посуду в раковину, а потом, вместо того, чтобы уйти к остальным отдыхать дальше, снял с крючка полотенце и принялся вытирать насухо то, что Ваня только что вымыл. «Ему бокала не хватило под пиво», — сообразил Ваня и, оставив в покое тарелки, взялся за стеклянную тару. Но Серый, получив в руки бокал, просто поставил его к остальным, и взялся за следующую тарелку.       — Спасибо, — сказал Ваня, давая понять, что ему помогли достаточно, а потом, видя, что до того не доходит, спросил прямо: — Ты чего к остальным не идёшь?       — А ты? — тут же ответит вопросом на вопрос Серый, будто только того и ждал.       — Ну я тут на раздаче сегодня, — Ваня обвёл широким жестом завал пакетов с продуктами на кухне и запекающиеся в духовке чесночные гренки.       — Странно, день рожденья ведь не у тебя, — заметил Серый. — Разве ты не такой же гость, как все?       — Нет, я не такой же гость, — ответил он, отчего-то смущаясь. — Я тут живу.       Он понятия не имел, как много Женька рассказал Серому об их отношениях, когда просил о помощи. «А может, не просил? — вдруг подумал Ваня. — Может, он за деньги этим занимается? Тогда что бы он тут делал сегодня?» — возразил Ваня сам себе.       — А такое ощущение, будто работаешь, — хмыкнул Серый, обводя взглядом его владения. В этих словах не было наезда, только как будто сочувствие.       — Тебе скучно там? — догадался Ваня. — Со студентами. Ты же не в нашем универе учишься.       — Нет, — подтвердил тот. — С универом не срослось. А шарагу окончил уже лет пять как.       — Школу милиции? — брякнул вдруг Ваня, вспоминая, что слышал в квартире Андрея. — Или как это теперь называется?       — Полицейский колледж, — поправил Серый.       — И ты… работаешь? В органах? — спросил Ваня несмело, недоумевая, откуда у Женьки такие знакомые. Но Серый отрицательно покачал головой, а потом молча прихватил вытертый насухо бокал, отсалютовал им и отправился обратно в комнату.       «Лет пять…» — подсчитывал про себя Ваня. Если после девятого класса туда пошёл, то, наверное, ему сейчас года двадцать три — двадцать четыре всего, совсем чуть-чуть старше них… Заниматься дальше расчётами ему не дал оклик из комнаты — на столе закончилось пиво.       Он поморщился, видя, как сильно уже напился его парень: Ваня не любил привкус алкоголя или табака в сперме, а поздравительный минет по завершении вечеринки никто не отменял, и сплёвывать будет как-то неприлично — сегодня ему особенно хотелось показать, что он любит Женю в любых проявлениях.       Принести баклажки и упаковки с пивом с кухни ему помогли другие ребята, нежданный гость в помощники больше не навязывался. И пристальный взгляд не держал, будто на привязи, а его обладатель сидел себе спокойно в том же кресле и вертел в руках почти опустевший бокал, так что Ваня осмелел и решил, что будет уместно предложить ему добавку.       — Сергей? — позвал он неуверенно, боясь похлопать по плечу, чтобы привлечь внимание.       — А? — тот уже отставил пиво в сторону и крутил в руках пачку сигарет. — Дима я. Серов. Серым все зовут.       — Ясно, — у Вани язык не поворачивался произнести эту кличку, не проваливаясь тут же в воспоминания о первом знакомстве. — Можно, я тебя Димой буду звать? — попросил он.       — Можно, — тот пожал плечами безразлично — наверное, не думал, что Ване вообще когда-то ещё понадобится к нему обращаться. — Куда?       — Что? — Ваня, кажется, потерял нить разговора.       — Звать ты меня куда собрался?       Господи, он ещё и шутить умеет. И, кажется, улыбаться, если можно считать за улыбку почти неуловимое движение одним уголком губ.       — Н-на балкон? — нашёлся Ваня, указав на смятую пачку в его руках. — Ты курить хочешь? — Тот кивнул в ответ. — Зажигалка есть? Тут должна быть…       Ваня вышел за ним на балкон, забрал переполненную пепельницу, вернулся через минуту с пустой, щёлкнул зажигалкой, чтобы подкурить… И сам облокотился на перила рядом, залип на играющих на улице детей. К середине марта снег уже сошёл, но ничего особо не напоминало о том дне, когда он смотрел так же на двор, стоя рядом с Женей — как ему после казалось, в последний раз. А вот же… Сколько раз они ещё стояли тут вместе?       — Спасибо, — вырвалось у него, но он об этом совсем не пожалел. — Я тебе не сказал тогда: спасибо.       Серый, то есть Дима, коротко кивнул.       — А ты почему… вообще всё это делаешь? — вот об этом вопросе уже можно было пожалеть.       Серов мотнул головой неопределённо.       — А ты?       — Что я? — запутался Ваня.       — Ты — зачем всё это делаешь? — тот махнул рукой, указывая то ли на Женину квартиру, то ли на всю Ванину жизнь. — Мужиков таких зачем выбираешь, что им уже при второй встрече хочется скелет поправить?       — Не знаю, — он опустил плечи устало. Хотелось сказать, что Женя совсем не такой и что он вообще свою личную жизнь обсуждать не подписывался, но вопрос, заданный им самим только что, был куда более личным. — У меня отец такой был, — вдруг выдал он честно. — Пил, доставал мать и меня, унижал. Бил, — это признать было сложнее всего. — Да он и до сих пор, наверное… — Ваня невольно поёжился от воспоминаний.       Сейчас он должен был бы испытать прилив жалости к матери, брошенной им в этой западне, но сочувствие к человеку, от которого он отчаялся получить помощь, когда так в ней нуждался, давно выцвело в нём. Как и чувствительность к боли и унижениям, наверное. Должно быть, детям из более благополучных семей это заметнее со стороны. Ваня покосился осторожно на странного человека рядом с собой.       — Вот и у меня — отец, — неожиданно перечеркнул все его предположения Дима.       — Что? — не понял Ваня его слова.       — Пил-бил, — пояснил он коротко. — Унижал. Пока в ответку не прилетело, — добавил он зло.       Ваня смотрел на него с таким восхищением и недоверием одновременно, что невозможно было на этом остановиться.       — Он меня в семь лет на бокс отдал — я ж мужик, — объяснил Дима. — Я рыдал, упирался, с занятий сбегал. А потом смирился — как всегда, и… у меня получаться стало. Мне уже шестнадцать было, он на меня замахнулся, а я на автомате его в нокаут отправил. Чисто механически — увернулся, пробил… Он ещё и руку повредил случайно, когда падал. И ты понимаешь… — Ваня хорошо понимал только то, что Серый рассказывает ему сейчас куда больше, чем изначально планировал, и слушал, затаив дыхание. — Понимаешь, он мне всегда таким страшным монстром казался — огромным просто, нависал надо мной, будто мне всё ещё семь лет. А тут я увидел, какой он жалкий, трусливый, на полголовы ниже меня ростом, валяется на полу передо мной… Совсем не страшный, — он повернулся к Ване, рассчитывая на понимание, и тот кивнул, хотя вовсе не мог сказать, что Андрей, скуливший у его ног, казался ему нестрашным.       — А потом? — спросил он робко, опасаясь, что такое дерзкое сопротивление могло выйти парню боком.       — А потом ему гипс сняли — и я ему снова руку сломал, — кривая улыбка на Димином лице змеилась зловеще.       — За что?       — Не «за что», а ибо нехер, — сказал Серый назидательно.       Сигарета его потухла, потому что, увлёкшись рассказом, он забыл к ней прикладываться. Ваня не то чтобы следил за ним весь вечер, но заметил, что Дима выпил литра полтора пива — может, потому у него язык и развязался. Или потому, что Ваня был его единственным знакомым на этой вечеринке, не считая именинника.       — А потом, когда снова срослась — я снова сломал. В тот раз он уже шкерился от меня, потому что я его предупредил заранее. Понимаешь, он — от меня? — в Димином взгляде было что-то пугающее. — Ну, а потом мамка поняла, что надо с ним развестись, пока я его не прибил окончательно.       Несмотря на торжествующие нотки в его голосе, Ване почему-то ужасно захотелось сочувствующе похлопать Серого по плечу. Он забрал сигарету, которой Дима играл бесцельно, прикурил заново и передал обратно. Сам он так и не начал курить регулярно, даже за компанию с Женей, хотя запах табака уже не вызывал того отвращения, что раньше.       — И теперь ты типа супергероя? — спросил Ваня. — Спасаешь нуждающихся в защите во имя справедливости?       — Ага, блядь, Бетмен, — усмехнулся Серов, затягиваясь глубоко.       — А серьёзно?       — Да никого я не спасаю. Ну, было пару раз. Сосед там оборзевший, типа такого. Иногда соваться — только делать ситуацию опаснее для жертвы, как бы руки не чесались. Публичность помогает, бывает. Ну, в случае с женщинами и детьми, а не с мальчиком-арендатором, конечно, — он посмотрел вдруг на Ваню. — А ты не хочешь узнать, что с твоим Андреем стало?       Ваня отвернулся. Да, он хотел, но признать это — и перед своим собеседником, и перед самим собой — казалось ему почему-то ужасно унизительным.       — Он не мой, — уточнил Ваня нейтрально, уговаривая себя, что ему не столько интересно знать, что там с Андреем, сколько хочется слушать этого странного человека дальше. Он принял от Серого сигарету обратно и, не задумываясь, приложился к ней, не пуская дым в лёгкие.       — Рука у него неудачно срослась, инвалидность получил, квартиру продал, свалил к матери в деревню, — обрисовал Серый коротко. — Хорошо устроился, считай. Наверняка найдёт там какую-никакую бабёнку, которой «хоть плохонький — да свой», будет её тиранить. Ну, там уж пусть какой-нибудь местный деревенский Бетмен справляется.       Ваня не нашёл, что сказать.       — И главное, всё им нипочём, всё им — как с гуся вода, — вздохнул Дима устало. — Чем больше на это смотришь — тем лучше понимаешь, что никого всё равно счастливее не сделаешь.       — Я стал намного счастливее, — заверил его Ваня и вдруг потянул носом в сторону приоткрытого кухонного окна. — Блин, там сейчас гренки сгорят!       Он судорожно сунул Диме в руку сигарету, которую они так и продолжали неспешно курить на двоих.       К счастью, оказалось, что запахло гренками от того, что кто-то сориентировался и вытащил второй поднос из духовки.       — Ой, Ванюша-Ванюша, — пьяно пожурил его Женя, — ну ты как всегда… Делай уже что-нибудь одно, а.       — Прости, — пробормотал Ваня, скидывая горячие гренки в тарелку. Он знал, что упрёк не беспочвенный: частенько, отвлёкшись на учёбу или уборку, он забывал про готовящуюся еду.       Доставив новую порцию угощений в комнату, Ваня присел на табуретку, пытаясь успокоиться, потому что сердце трепыхалось — то ли из-за дурацких гренок, то ли из-за странных откровений на балконе.       Серый возник за плечом из ниоткуда.       — Я пойду, — предупредил он зачем-то.       — Я провожу, — подорвался Ваня.       — Ты глянь-ка, они там без тебя не умерли, справились как-то, — сказал Дима, проходя мимо двери в комнату, где веселились гости.       — Я знаю, — проговорил Ваня, подавая ему рожок для обуви. — Я знаю, что все могут без меня справиться. Но мне иногда хочется думать, будто нет.       «Понимаешь?» — хотелось добавить ему. Это был его ответ на откровенность. Дима, склонившийся над шнурками кроссовок, посмотрел на него снизу вверх, а затем кивнул. Больше он ничего не добавил, только махнул на прощание и ушёл, кажется, даже не попрощавшись с именинником. Ваня был уверен в двух вещах: что разговор этот никогда не забудет, а Диму больше никогда не увидит.