Хэппи-энд

      Ваня был уверен, что никогда этим номером не воспользуется. С Женькой же всё так отлично — он действительно классный, добрый, заботливый… И вовсе не сердился за тот ужасный вечер, к тому же Ваня старательно заглаживал вину.       А ещё Женя оказался очень честным и, когда собрался встречаться с другим парнем, сообщил Ване об этом заранее, а не по факту измены, и предложил расстаться и съехать до конца месяца, не выставил на улицу сразу.       «Я, наверное, ещё не готов к таким серьёзным отношениям» — объяснил он предельно тактично, но Ваня не поверил ни на секунду: как можно полгода жить с кем-то, а потом вдруг выяснить, что не готов? Ваня не сомневался, что Женьке просто не хотелось обижать его и говорить, что Ваня ему на самом деле не был по-настоящему интересен. Ваня никогда не обманывался, думая, будто от Андрея его Женя спасал из большой любви. Упёртость, педантизм, желание сделать всё по-своему, жалость - им двигало тогда всё, что угодно, только не романтическое чувство. Он даже с некоторым облегчением убедился в этом, когда узнал, что Женька съехался со своим новым парнем через месяц после их расставания — не совсем же Ваня слепой дурак, в конце концов.       Но это месяц спустя, а в тот момент ничто не облегчало его душевные терзания: он ходил будто в трансе, пытаясь понять, в чём провинился (список рос с каждым разом, как он задавал себе этот вопрос) и как всё исправить (тут идей не было, потому что привычные методы не работали). Он продолжал убираться, готовить, и даже из постели его Женя не гнал, так что порой ему казалось, что всё уже вернулось на круги своя — пока Женя не напоминал про поиски квартиры и работы.       Ваня, наверное, так и тупил бы, рискуя и в самом деле оказаться на улице в конце месяца (благо, в мае можно было по старой памяти и на лавочках ночевать), если бы однажды не застал Женьку дома с его новым парнем. Ничего такого в духе похабных анекдотов, когда муж внезапно вернулся домой из командировки — все были одеты, всё прилично.       Женька где-то нелепо простыл и валялся дома третий день, Ваня учился за двоих, как и раньше. Почувствовав недомогание, он с последней лекции ушёл домой, договорившись с одногруппниками, что ему скинут конспект после.       — Женечка, как ты себя… — он не успел закончить фразу, столкнувшись взглядом с незнакомым парнем, который стоял столбиком возле разложенного дивана, словно суслик в свете фар.       — Привет, — промямлил тот неуверенно, хотя Ваню едва ли можно было испугаться. — А я вот апельсины Женьке принёс…       Эти апельсины Ваню и добили. Он даже словами не мог выразить, что с ними фатально не так, просто вышел на балкон, отыскал в телефонной книжке запись «Серый» и набрал быстрее, чем успел придумать, почему нет.       Первое, что он услышал, был протяжный зевок и хрипловато-вопросительное «М-м-м?» в динамике.       — Это… Иван, — сказал он, словно в холодную воду прыгнул. «Ты был прав, а я не прав — как всегда» — означали его слова.       Собеседник, видимо, сразу узнал его и собрался с мыслями.       — Что-то случилось? — деловой тон плохо скрывал тревогу. — Тебе нужна помощь?       Из-за неприятного осадка от прошлой встречи ни у кого, конечно, не возникало мысли, что Ваня мог позвонить просто так.       — Ты говорил, что можешь помочь с жильём, — напомнил Ваня.       — Когда тебе надо?       Ваня посмотрел через балконную дверь на суетливо собирающегося гостя.       — Сейчас.       На том конце линии на несколько секунд повисла тишина.       — Ты в безопасности? — уточнил Серов вкрадчиво. — Ты сможешь собрать вещи? Если нет — ничего страшного, я потом за ними съезжу.       Ваню передёрнуло при мысли, во что могло бы вылиться это «съезжу».       — Да, могу.       — Ты у Жентоса? — спросил Дима на всякий случай. — Я буду через полчаса.       Значит, на всё про всё у Вани ровно тридцать минут — чтобы Серый не додумался подниматься за ним в квартиру.       Этого оказалось даже много: за девять месяцев сытой жизни барахла у него так и не прибавилось — те же кроссы, пухан, пакет с одеждой и рюкзак с конспектами.       Женя всё ещё прощался на пороге со своим пареньком и вовсе не заметил какой-то суеты в квартире. Ваня потом жалел даже, что парня этого так и не рассмотрел, и тот навсегда остался для него безликим «мальчиком с апельсинами».       — Я тебе забыл сказать — я жильё нашёл, — выпалил он на ходу, заскакивая в вызванный апельсиновым Ромео лифт. — Напишу тебе потом, пока!       Серый уже стоял у подъезда и курил, облокотившись на дверь старенькой нивы. Ваня порадовался, что окна Жениной квартиры выходят на другую сторону, потому что сценка слишком походила на что-то вроде «жду откинувшегося кореша».       — Ты в порядке? — привычный цепкий взгляд внимательно обшарил его в поисках следов от побоев, пока они жали друг другу руки.       — Куда едем? — спохватился Ваня, уже пристегнувшись. Дима выруливал со двора, сосредоточенно глядя на дорогу.       — Ко мне. Или хочешь, к сеструхе могу устроить, они с подружкой в Абхазию до конца мая смотались. Перекантуешься день-два, пока место найдётся, я сегодня вечером с комендой схожу перетру. Ты удачное время для переезда выбрал, скоро студенты разъедутся, даже на раскладушке не придётся спать.       Нет, а вот на что Ваня рассчитывал — что Дима ему сию же секунду комнату в общаге предоставит?       — К тебе, — смиренно пробормотал он, побаиваясь оставаться в незнакомой квартире незнакомой «сеструхи». В конце концов, что Серов может Ване сделать такого, чего с ним ещё не делали?       Серый не спрашивал, что у них там с Женей случилось, вёл машину молча, Ваня отстранённо рассматривал улицу за окном, подставив волосы под ласковый ветер из приспущенного стекла (кондиционера в машине явно не было). От этого его отвлекло лёгкое постукивание по плечу — Серов протягивал ему пачку салфеток.       — А? — растерянно переспросил Ваня и привычно уже шмыгнул носом — от волнения он успел напрочь забыть про своё утреннее недомогание. — Это насморк у меня, кажется, — начал оправдываться тут же, представляя, как всё это выглядит со стороны. Не рыдает он из-за Женьки! Спасибо, нарыдался уже тайком за две недели.

***

      Серый жил в съёмной студии под самой крышей двадцатиэтажного муравейника на окраине города. Обстановка ему досталась вместе с квартирой и отлично подходила под депрессивную атмосферу райончика — совок-стайл. Единственным неоспоримым плюсом таких домов было наличие восемнадцати квартир на одном этаже — никто из соседей никого не знал и никем не интересовался.       Ваня здесь в любом случае надолго задерживаться не планировал, но увы, у Димы сегодня наведаться к коменде не вышло, вместо этого он бегал в аптеку за противогриппозными порошками и леденцами от кашля — гостю его под вечер стало хуже.       Поначалу Ваня порывался сам себе и чай заварить, и лекарства развести, но Серый шикнул на него, чтобы лежал и заразу по квартире не разносил, хотя где уж тут на двадцати квадратных метрах её можно было разнести — не понятно.       Ваня знал, что заразился скорее всего от Женьки, у которого и температуры-то толком не было, но сам словно двойную порцию болезни получил на нервной почве: чугунная голова ни в какую не хотела отрываться от подушки, и в ознобе трясся как будто весь старенький диван вместе с ним. Зато с хозяином не осталось никакой неловкости — было не до того, и Ваня вырубился, едва выпил жаропонижающее, не тратя время и силы на препирательства о том, что ему неудобно занимать единственное спальное место.       Проснулся он уже к полудню, чувствуя себя намного лучше.       На кухонном столе нашлась пачка растворимой лапши, буханка хлеба и банка кабачковой икры, рядом лежали вчерашний пакет с лекарствами и записка: «Выздоравливай. Буду вечером». На дне пакета он разглядел чек — долг перед Серовым из морального превращался во вполне материальный.       Впрочем, Ване было не привыкать отдавать долги. Позавтракав, он написал старосте, что пропустит пару дней, и принялся за привычное дело. Квартира была в меру запущенной, как и положено жилищу одинокого мужчины, у которого нет гиперопекающей мамы и денег на клининг. Да и что тут мыть-то было — от окна до порога одного ведра воды хватит. Не слоняться же из угла в угол целый день.       Это был не столько способ отблагодарить Диму, сколько возможность унять тревогу: сбегая от Женьки, он вовсе не подумал о том, на что элементарно будет питаться целых две недели до степухи? И на что будет жить после неё, если не удастся закрыть сессию без троек, например? Своего ноута у него нет, значит, дописывать все работы за семестр придётся в компьютерном классе при университетской библиотеке… Только ради этого стоило потерпеть ещё две недели. Щедро посыпая столешницу и раковину на кухне злополучным кометом, Ваня гнал от себя эти мысли.       «Ты там как?» — прилетело в мессенджере после обеда, и Ваня отчитался, что чувствует себя отлично. «Отдыхай» — коротко ответил Серый. Отдыхать, если честно, сил не было.       Диван, который он занимал всю ночь, оказался далеко не единственным спальным местом: в углу стояло разложенное и заправленное свежей постелью кресло, где, видимо, ночевал сегодня Дима, а на лоджии в углу пряталась раскладушка.       В шкафу стопки полотенец и комплектов белья были существенно толще, чем это необходимо обычному парню (то есть насчитывали больше двух единиц). В тумбе под раковиной обнаружились несколько нераспакованных дешёвых зубных щёток, пара пачек мыла, открытая упаковка одноразовых бритвенных станков, хотя на полке лежала электробритва. Серов не походил на тех людей, кто закупается в супермаркетах крупным оптом ради экономии. Скорее складывалось впечатление, что пускать кого-то на ночлег — для него привычное дело. «Социальный работник, да?» Моральный долг перед Димой начал казаться чуть менее неоплатным.       Уборка, увы, много времени не заняла, но в холодильнике нашёлся мешочек картошки, бутылка масла и подозрительно попахивающие сосиски, так что к Димину возвращению аромат еды разносился уже по всему этажу.       Ваня постеснялся встретить хозяина у входа, но, благодаря небольшой площади квартиры, прихожая отлично просматривалась и с табуретки у кухонного стола, где он примостился передохнуть.       — Это у нас так пахнет? — снимая верхнюю одежду, Дима принюхивался недоверчиво.       Ваня кивнул — сил держать отчёт уже не было. Но две минуты в ванной, потраченные на мытьё рук, рассказали Серову о том, как Ваня провёл день, куда красноречивее, чем это можно было сделать словами.       — Устал? — спросил он, с трудом пытаясь сдержать крутившееся на языке «Вот на хрена?!» — Сиди, я сам погрею, — он стал разбирать только что принесённый с собой пакет с нехитрым набором продуктов, поглядывая по сторонам.       — Я уже ел, — замотал головой Ваня, видя, что Серый достаёт две тарелки из сушилки. Достаёт — и рассматривает с удивлением их перфектную белизну, как будто видит их такими впервые.       — Это странно, — выдал Дима в итоге, постаравшись подобрать самые нейтральные слова, чтобы описать своё недоумение и не обидеть Ваню. — Такого для меня ещё не делали.       — Я хотел как-то отплатить за помощь, — начал оправдываться тот, хотя на его взгляд и так всё было ясно. — Мне больше нечем.       — Можно было всего лишь сказать «спасибо», — ответил Серов. — Да и того, что ты сам позвонил и поехал со мной, уже достаточно.       Ваня только сейчас почувствовал, что, наверное, перешёл какие-то личные границы. Как будто та самая гиперопекающая мамаша, которая, приезжая в гости к уже взрослому ребёнку, начинает шарить по шкафам и перекладывать вещи на свой вкус. Ване, никогда не имевшему собственной территории, было сложно оценить ущерб.       — Извини. Я нигде не лазил, честное слово. И я не думаю, что ты без меня бы не справился. И… не знаю, что ещё, — Ваня никак не мог ухватить суть своей вины. — Я хотел, как лучше.       — Да проехали, — Дима ответил небрежно, доставая свою порцию еды из сияющей чистотой микроволновки и уже жалея, что невольно поставил Ваню в неловкое положение. — Я просто удивился, не бери в голову. Спасибо.       По-хорошему, Ване надо бы встать и переместиться куда-нибудь на диван, чтобы не смущать хозяина за ужином, но он так пригрелся тут в уголке между столом и стеллажом, на границе кухни и гостиной, что идти никуда не хотелось. Да и Дима вроде не возражал против его компании, усаживаясь перед полной тарелкой картошки с сосисками.       — Я сегодня к коменде ездил, — сообщил он: Ваню хотелось порадовать чем-то в ответ. — В «тройке» мест нет, но она с «двойкой» может договориться, там как раз постановление вышло о выселении за нарушение режима. Так что даже не раскладушка будет, а кровать. Только та общага старше и хуже, чем тройка: там не боксы, а комнаты с душем на этаже.       — Не важно, — Ваня отмахнулся вяло, — меня устроит, спасибо большое.       Так даже лучше — двойка ближе к учебным корпусам.       — Тогда я завтра съезжу посмотрю, что там за жильцы остаются — вдруг они все вместе бухали.       Ваня кивнул, еле сдерживая улыбку: ему вдруг живо представилось, как Серый вызывает его будущих соседей «на ковёр», с пристрастием допрашивает об оценках, поведении, приводах, родне до пятого колена и придирчиво вчитывается в письменные характеристики от комендантши.       — А перед комендой проставиться как-то надо будет? — спохватился он.       — Вот когда пойду помогать выселять дебоширов — считай, что проставлюсь, — хмыкнул Дима и взялся, наконец, за вилку.       Золотистая корочка на картошке была хрустящей даже на вид, а на языке ощущалась как пища богов. Жизнь Ваню многому научила: он хорошо помнил вылитое пюре на полу Андреевой кухни. Дима его, конечно, ни о чём не просил и из-за способа приготовления картошки капризничать не стал бы, просто ему в самом деле хотелось сделать приятное. Вроде получилось. После первой отправленной в рот порции в Димином взгляде читалось что-то вроде: «Если пристегнуть его к батарее на достаточно длинную цепочку — можно будет оставить его тут насовсем?»       — Теперь я, кажется, понимаю, как это работает, — протянул Серый, обводя жестом стол и комнату. — Через недельку такого «ол инклюзив» я бы тебя тоже хер отпустил.       Выходило как-то стрёмно — словно Ваня сам виноват в том, как с ним обращались, хотя Ваниным собственным мыслям это как раз полностью соответствовало. Ему лень было возражать, что совсем не в картошке и уборке дело, что это просто приятные бонусы для того ощущения власти, которое, видимо, даёт контроль над полностью зависимым от тебя человеком.       А Серый тем временем изучал Ваню пристально, будто примеряясь к этой идее: как это было бы — если бы Ваня встречал его вот так с работы каждый день?       В Ваниной внешности не было ничего примечательного — средний рост, всего на пару сантиметров ниже самого Димы, какое-то нескладное, почти подростковое телосложение, простая одежда. Отросшие кончики светло-русых волос уже закручивались у плечей — кажется, пару лет назад они были обычной короткой стрижкой. Из-за падающих на лицо прядей черты его казались невнятными, невыразительными: узкие, даже под конец дня не тронутые щетиной скулы, некрупный подбородок, небольшой нос — не курносый, не длинный, без горбинки. Только огромные серые глаза в обрамлении пушистых, тёмных, совсем уж девчоночьих ресниц, притягивали к себе внимание, заметно выделяясь на фоне бледной после зимы кожи. Из-за них Ваня казался более хрупким, беззащитным, чем был на самом деле. Эффект подчеркивала худая шея с едва выступающим кадыком, заметно выпирающие ключицы между узкими жилистыми плечами, торчащими из широкой майки, и тонкие запястья. И хотя объективно Ваню нельзя было назвать красивым, всё вместе это привлекало, вызывало желание прикоснуться. Возможно, умей Ваня подать себя, сыграть на этой видимой хрупкости, у него бы отбоя не было от ухажёров. Он же, наоборот, как настоящий гадкий утёнок, стеснялся своей внешности, сутулился, прятался за волосами и капюшоном.       Но сейчас Ваня вовсе не чувствовал себя под Диминым изучающим взглядом так неуютно, как обычно. Ему было любопытно: каким Дима его видит? Ему нравится? Может он вообще кому-то нравиться по-настоящему?       Кажется, Серый и сам не отдавал себе отчёта, что засмотрелся на Ваню так, что и про еду забыл.       — Тебе всё-таки надо было девкой родиться, — оборвал он сам себя, — свекрови бои бы за тебя устраивали. Извини, я тебя обидел? — спохватился Серов тут же, увидев, что Ваня опускает голову и отворачивается.       Тот только рукой махнул:       — Да меня всю жизнь девкой называют.       Что ж, на свои вопросы ответ он получил.       — Ну, не так уж они не правы, — неожиданно согласился Дима. — Не всякий мужчина вывезет столько, сколько выпало тебе.       — Ха, считай, что выкрутился: «Ты больше не похож на девчонку?» «Нет, но теперь я этим горжусь!» — вспомнил Ваня старый анекдот.       — Нет, я серьёзно. Мужики менее гибкие, — заявил Серый. — В таких условиях мужчины либо спиваются, либо самовыпиливаются.       — Я для этого слишком трусливый, — вздохнул Ваня с сожалением. — Однажды стоял на мосту, смотрел-смотрел… и пошёл обратно к Андрею пиздюлей выхватывать, — поделился он вдруг. Язык будто сам собой развязывался, а перед глазами всё немного плыло — должно быть, от неприятного воспоминания.       — Нет, Иван, ты сильный, — возразил Дима.       Ване было так смешно слушать подобный мотивирующий бред, что он даже отвечать не стал, а сказал совсем про другое:       — Не называй меня Иваном, меня никто так не зовёт.       Наконец-то эта просьба стала уместной. Раньше смысла не было поправлять, ведь каждая их прошлая встреча не подразумевала, что следующая когда-то случится.       — А меня Димой никто не зовёт, — пожал Серый плечами.       — Если не хочешь, я тоже не буду, — заверил его Ваня.       — Да нет… Я хочу.       — Зови меня Ваней, ладно?       — Ладно, Вань… — Дима смотрел на него долго, внимательно, а потом вдруг спросил: — Ты в порядке?       Ваня не сразу уловил суть, и тогда Серов потянулся через стол, приложил свою большую и такую приятно прохладную ладонь к Ваниному лбу — а потом грубо выругался и поднялся со стула.       — Да ты же как печка, — голос его сразу стал жёстче. — Ты лекарства пил? — он помог Ване встать, потому что того, оказывается, уже с трудом держали ноги, и пройти три шага до дивана. Метнулся за градусником, мокрой тряпкой, таблетками.       — Ты знаешь, что больным положен постельный режим? — ворчал Дима, придерживая Ване кружку, пахнущую лимоном и аскорбинкой.       — Я не хотел, — мотал головой Ваня.       — Ну зачем ты так делаешь, а? — Дима злился ещё больше. — Мне с тобой тут ещё две недели возиться теперь, пока ты будешь валяться с осложнениями?       Для разомлевшего от похвал за ужином Вани слышать это было особенно обидно.       — Да, я ничтожество, которое даже о себе не может позаботиться, я помню, — выдавил он, забираясь поглубже под одеяло — трясло уже так, будто накрыт он был тонкой марлечкой.       — Не передёргивай. Просто признай, что я прав, — отрезал Дима. — Второе одеяло тебе дать? — спросил он спокойнее.       «И даже этот моралист туда же…» — в раскалывающейся от температуры голове смешивались в один водоворот все колкие и унизительные слова, услышанные им от других людей.       — Чем ты лучше Женьки, если мне такое говоришь? — пробубнил Ваня обиженно. В трезвом уме и ясной памяти он бы в жизни не отважился кидать такие предъявы своему благодетелю.       — Тем, что я с тобой не встречаюсь, а ты в меня не влюблён, — отрезал Серов.       — Это даёт тебе право меня унижать? — на последнем слове прорезался всхлип.       — Говорю, как есть, — Дима проигнорировал эти нелепые попытки развязать ссору. — Начни сначала о себе заботиться, а потом о других.       — Я о себе и заботился — не хотел в долгу оставаться, — для Вани это было так очевидно, но Серов его ожидаемо не понял.       — А то твой «долг» меньше станет, если сейчас тебе антибиотики ещё понадобятся.       Вроде ничего не сказал обидного, но у Вани почему-то покатились слёзы из глаз — может, от жаропонижающего такой эффект? Вытирать их было бессмысленно, и скрывать тоже, но он всё равно спрятал лицо в ладонях.       Жалкая собачонка, которая может только проблемы доставлять и от которой все закономерно стремятся избавиться, и нет никакой возможности заслужить хоть капельку настоящего тепла, хотя он так старается, так старается. Но ни картошкой, ни отмытыми тарелками, ни даже офигенными минетами не купить ни любовь, ни дружбу — он это прекрасно понимает, но больше предложить ему нечего, потому что сам он ничего из себя не представляет.       — Я же… Я не могу, не могу, ты не понимаешь ничего, — сбивчиво пытался он объяснить что-то, срываясь то на всхлипы, то на внезапно прорезавшийся кашель.       Дима сначала замер, растерялся, а потом сел рядом и осторожно погладил его по плечу.       — Ну тише, тише. Я опять не то ляпнул? Прости, ты не виноват ни в чём. Ты хотел, как лучше. Ты просто очень хороший, Вань, намного лучше, чем мы все заслуживаем. И ты тоже ничем такое отношение не заслужил.       Тут Ваня разрыдался окончательно.       — Ни хрена ты не знаешь, чего я заслуживаю! — его словно прорвало, и он стал рассказывать всё взахлёб: про второе августа, про битое стекло и картофельное пюре на полу, про царапину на щеке и про признания в любви, про боль, страх, слёзы, ощущение полной никчёмности, про секс, одинаково ужасный и как поощрение, и как наказание, про родителей, про Женьку и апельсины — а Дима слушал молча, кивал, гладил почти невесомо по спине и старался контролировать пальцы, чтобы они не сжимались непроизвольно в кулаки.       — Я думал, он… Я думал, он умрёт без меня, а он даже не вспомнил… он даже меня не искал, — запинаясь и перескакивая мыслями с одного на другое, Ваня вдруг в порыве откровенности озвучил самую страшную свою горесть и осёкся, чуть не задохнувшись этим стыдным признанием. Замолчал, не поднимая глаз, потому что это же совсем, это же самое дно… Он же радоваться должен, что Андрей о нём так скоро забыл, а не чувствовать себя уязвлённым. Он бы, может, и не печалился об этом, но сейчас и Женя, с которым они вместе полгода прожили, второй день делает вид, что Вани не существует, заставляя снова чувствовать себя пустым местом, пока чужой человек возится тут с ним…       — Искал, — проговорил нехотя Серов.       «Он о Жене?» — мысли Ванины путались, да он и подумать не мог бы, что Дима поймёт, о чьём безразличии он на самом деле плакал, и потому не решился поправить его, лучше уж пусть так считает.       — Они всегда ищут, — Серому и не нужны были его уточнения. — А жертвы всегда возвращаются. Жалеют, скучают, беспокоятся, — в его голосе не было осуждения или досады, только какая-то усталая обречённость, и до Вани, наконец, дошло, что они оба поняли друг друга верно и говорят сейчас об одном человеке.       — Я не скучал по нему… — начал оправдываться Ваня, хотя вовсе не был в этом уверен. Он скучал, но не по Андрею и жизни с ним, а по уверенности в чужих чувствах, потому что рядом с Женей всегда понимал, что здесь он не надолго.       — Тут нечего стыдиться, Вань. Тебе повезло, что, когда он тебя первый раз нашёл, то с кулаками кинулся, а не с мольбами о прощении.       Ваня уставился на него удивлённо.       — Или с жалобами на больное сердечко, желудок, что там ещё, — скривился Дима раздражённо. — Он же без тебя никак не выживет, разве ты не знаешь? Он так страдал без тебя, так за тебя беспокоился, как ты там, с чужими-то людьми. Но ничего, он всё понял, всё осознал, ты ведь его простишь? — Ваня смотрел во все глаза на Серова, пока тот медленно цедил слова. — Он тебя больше никогда не обидит, ты же для него самый близкий и родной, только ты его понимаешь по-настоящему, а он тебя, потому что вы на самом деле одинаковые, вы вдвоём против всех…       — Откуда ты… Откуда это? — пролепетал Ваня, не понимая, как Дима сумел забраться к нему в голову и выудить оттуда всё, что он так мечтал услышать от Андрея. — Он… такое говорил?       — Батя мой такое говорил — и мамке, и мне — перед тем, как ехать гипс снимать. Они все так делают: с неделю как шёлковые, а потом начинают всё по новой. Если не вмешаться.       — Ты вмешался, — догадался Ваня. Он ведь совершенно не задумывался, откуда Серову известно о дальнейшей судьбе Андрея — и про инвалидность, и про деревню. — Ты потом ещё к нему ходил.       Дима кивнул.       — Я жертву редко даже дважды вижу, — усмехнулся Дима горько. — В кризисный центр отправить или до родни помочь добраться — и всё. А этих обмудков… Обычно мало ведь припугнуть, потом надо контролировать, проверять, держать в узде, шантажировать, чтобы они снова на контакт с жертвой не пошли. С твоим Андреем мне долго пришлось повозиться.       — Он не мой, — покачал головой Ваня. Он не знал, что ему следует чувствовать: то ли радость от того, что Андрей всё-таки не забыл его сразу же, то ли тревогу из-за того же. Вместо этого Ваню беспокоило совсем другое: — Ты же говорил, что так «помогал» всего пару раз, — Серов не ответил ничего, но по взгляду было ясно — далеко не пару. — Сколько? Ты… Ты не боишься? А если тебя поймают? Посадят? — Ваня привстал на диване. Он так и не озвучил главное: «А если кто-то окажется сильнее?». Ваня надеялся, что Дима отмахнётся со смешком, мол, у него там всё схвачено, «милиция уже здесь», но вместо этого услышал безразличное:       — Да похуй. За решёткой тоже мудаков — поле непаханое.       «А я? — чуть не выпалил он в ответ. — Что со мной будет?» Ладно, что «а я?», не завтра же Серов в кутузку собрался, а послезавтра Ваня, глядишь, уже съедет от него… Ваня молча вытер уже подсохшие слёзы рукой, шмыгнул носом, Дима протянул ему салфетки.       — Всё, давай спать, — Серов поднялся, но какая-то неуловимая мысль крутилась на границе сознания и не давала Ване его отпустить просто так.       — Где он сейчас? — спросил Ваня тихо.       — Кто? Андрей? — не понял Дима. — Всё так же — в деревне…       — Твой отец. Что с ним стало? — Ванин язык бежал вперёд окончательно поплывшего под действием жаропонижающего сознания.       — Ничего, — по тому, как неохотно выдавил это Серов, Ваня понял: вот он — ключ ко всему.       — Не говори, что не знаешь. Про Андрея знаешь, а про него нет?       — Я и не говорю, — Дима сутулился всё больше. — Живёт себе припеваючи.       — Где живёт? — Ваня чувствовал какую-то жестокость в своей настойчивости, но посчитал болезненное состояние достаточным оправданием для бестактности. Серый сунул руки в карманы и отвернулся к тёмному окну.       — С матерью, — выговорил он зло. Эта информация сильно компрометировала его педагогические методы, но он всё же посчитал нужным ответить честно.       Ваня, оттолкнувшись от подушку, потянулся и коснулся его руки осторожно.       — Мне жаль, Дим, — он не смог придумать ничего лучше в утешение.       — Нельзя помочь против воли, — вздохнул Серый.       — Ты с ними общаешься? — уточнил Ваня, немного помедлив.       — Общаюсь, но мне не рады.       Ваня не знал, что тут можно сказать, но слова сорвались с языка сами:       — Дим, я не вернусь. Обещаю. Ни к Андрею, ни к Жене.       — Ты не мой проект, — покачал головой Серый. — У тебя своя жизнь. Я не могу тебе запретить.       — Я не вернусь, — повторил Ваня твёрдо.       — Спасибо. Я пойду покурю, — он похлопал себя по карманам и быстро скрылся за балконной дверью, Ваня даже остановить его не успел. Он твёрдо решил дождаться Диминого возвращения, но, обессиленный после рыданий и разговоров, уснул, едва прикрыв глаза на секундочку.