всё, что мне надо

***

      Антон в очередной раз ругает себя за отсутствие контроля над собственными глазами. Очень не хочется туда смотреть, но очень хочется туда смотреть. Сказал бы кто-то раньше, что он будет так залипать на чужие руки — ни за что бы не поверил. А теперь вот, докатился. Арсений, сидящий между его ног и повернутый к нему спиной, выводит кисточкой на холсте серый дом с круглыми балкончиками и резьбой на окнах. Шаст даёт себе обнять его за талию. Арсений никак не реагирует. Антону бы очень хотелось сидеть спереди, смотреть, как брюнет рисует. Интересно, какое у него выражение лица сейчас? Он прищуривает свои глаза или прикусывает кончик языка? А о чем он думает? Шасту всегда казалось, что он не в состоянии понять или даже примерно представить себе мир, в котором живёт этот человек. Парень всегда думал, что находится на какой-то другой ступени развития, не на той, чтобы подставить себя в эту вселенную лирики и невероятного, блять, искусства. И Антон бы с радостью встал и осуществил задуманное, но он знает, что лишних движений в такие моменты совершать не стоит: Арс сейчас не здесь, не в холодной трёшке на окраине Питера, а в каком-то из этих балконов, пушистых облаках и небе лавандового оттенка. После трех месяцев пребывания Попова в психбольнице, Шаст постепенно, маленькими шагами восстанавливает — или хотя бы старается — доверие между ними. Он начинал с самого малого: не обращал внимания на абсолютную Арсову безэмоциональность и первым начинал диалог, стараясь разговорить. Получалось плохо, брюнет то и дело кивал или качал головой на заданные вопросы, а бывало просто смотрел в глаза, ввинчивался взглядом и молчал. Порой было даже жутко, но со временем Антон привык постоянно наблюдать за Арсением и уже сейчас не чувствовал никакого дискомфорта по этому поводу. Иногда Арс вежливо просит оставить его одного, и тогда Антон мягко улыбается, закрывается в одной из комнат и просто ждёт, когда его сожитель — парень не уверен, как это можно назвать — будет вновь готов выйти с ним на контакт, или хотя бы продолжить терпеть постоянное его присутствие. На настойчивый физический же контакт Шаст пока не решается — знает, как сложно это даётся брюнету, и рисковать не собирается, но иногда может позволить себе мимолетно коснуться его плеча, поправить волосы или, как сейчас, совсем легко коснуться его торса, чтобы хотя бы чувствовать, как Попов дышит. А он словно замер: как кошка смотрит на мышь, так Арсений смотрит на свою палитру. Антон не видит, но знает, что тот закусывает нижнюю губу, потому что любит так делать, когда думает, а Антон перестал ругать его за это — мол, взрослый уже, пусть сам себе гигиенички потом покупает. Арс лёгкими светлыми мазками покрывает фасад здания, и Шаст читает на тюбике «Агатовый серый — 703805». Левая рука Попова, покрытая от плеча до кисти точками-родинками, держит палитру, где помимо этого есть ещё семь намешанных светлых оттенков. Один из них, как кажется Антону, похож на цвет глаз Арсения. Антон вообще любит его глаза: цвет радужки зависит от света (искусственный он или нет), арсеньевского настроения и времени года. Летом они приобретали небесно-голубой оттенок, Шаст много раз их фотографировал, когда ездил вместе с Поповым в один из южных городов. Зимой же они ярко-бирюзовые, контрастирующие с белым снегом. Арсений отмахивается от комплиментов, но Антон всегда старается поймать на себе его взгляд, чтобы снова разглядеть тёмные крапинки на радужке. — Хотел бы я оказаться там, — внезапно говорит Арс, кивая на холст с изображённым на нем многоквартирным домом и большим дубом слева — его на картине немного, он не перетягивает на себя всё внимание. Антон хватается за эту возможность поговорить с ним, как за последнее, что есть в его жизни. Брюнет оборачивается на него, и Шаст замечает трещинки на губах — да, снова кусал, — и немного потерянный взгляд. — Как из книжки со сказками, — соглашается Антон, вытаскивает ногу с левой стороны корпуса Арсения и просто садится рядом, складывая ладошки вместе, между коленями. — Можем в центр съездить завтра. По магазинам походим, поедим… Или, может, пофоткаемся. Хочешь? Арсений смотрит на него и еле заметно кивает. Да, хочет. Он вообще мало чего хочет, но почему-то, представляя в голове, как они с Антоном вместе ходят по набережной и о чём-то болтают, ощущает теплящуюся внутри надежду. Надежда, непонятно, правда, на что, но Попов решает зацепиться за возможность провести время вне этих стен и своих тяжёлых мыслей. Да ещё и с Антоном. Брюнет иногда не понимает смысл его действий, но с ним правда как будто бы легче. — Хочу, — ещё раз соглашается Арсений, и Антон улыбается. Не дежурной, наигранной улыбкой, которая раньше часто появлялась на его лице, а действительно искренней — настолько, что поповские щеки даже немного краснеют. Арс решает, что с картиной закончит позже. Не завтра, так послезавтра. Он больше не хочет заморачиваться и заставлять себя что-то делать. После психиатрички, в которой он прятал за щеку таблетки, которые позже выплевывал, где его обкалывали разными лекарствами (ему не объясняли, зачем, там вообще ничего не объясняли), после которых он чувствовал себя как мешок с картошкой — вернее, без картошки, просто материя без ничего внутри, ешьте, с чем хотите, называется, — он вообще потерял способность анализировать, что ему надо, а что не надо. Но сейчас Арсений точно знает, что ему нужен, как воздух, Антон, или хотя бы банальное его присутствие. Да, он иногда раздражает (парня бесит убирать за Шастуном носки, но он об этом умалчивает), но без него Попов бы точно пропал. В один прекрасный момент уснул бы и не проснулся. Однако Антон, словно луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи (Арс ухмыляется своим мыслям: и когда в нем поселился такой лирик, каким все его видят?), притягивает и помогает не закрыться в себе в очередной раз. Бывает, Шаст уделяет Арсению слишком много внимания. Это выражается как в постоянном желании знать, всё ли у него хорошо, так и в не желании оставлять одного ни на минуту. Тогда Попов хмурит брови, поджимает губы и просто начинает молчать, потому что не знает, как объяснить, что ему не нравится, когда его слишком сильно… любят? Он не уверен, у него самого, что ли, есть проблемы с привязанностью и доверием к людям, или у Антона нездоровый контроль над всем… что его окружает. Это чувство всегда казалось ему, Арсению, странным, но он каждый раз говорит себе: «Я подумаю об этом завтра». В ближайших планах на жизнь это «завтра» всё никак не наступит. С Арсением за всю жизнь, несомненно, общалось много людей. Кто-то считал его выше, кто-то ниже себя, но сам он никогда не задумывался о том, как к нему относятся, и самое главное, как он сам к себе относится… В школе его называли странным прозвищем, «приятным ботаном», на что он лишь неловко чесал затылок и улыбался, шепча себе что-то под нос, не особо понимая, что те имели ввиду. В университете он был старостой, и, наверное, заслужил к себе нормальное отношение лишь своей привычкой не лезть туда, где тебя об этом не просят. Намного легче жить с осознанием того, что если в тебе будут нуждаться — об этом скажут, если ты где-то нужен — об этом оповестят, а если нет — значит не судьба. Так правда легче, потому что тогда не крутишь в голове мысли о каждом человеке, как с ним заговорить или что сделать, особенно, если с рождения не предрасположен к эмпатии. Арсений с детства не знал чувства меры и усталости, был вечно загруженным чем-либо ребёнком. Позже он понял, что за огромной завесой из обязанностей, элективов, кружков, секций, пар, уроков и курсов, стоит огромный знак вопроса, мигающий красным. Это то, чего я хотел? В двадцать Арсений забрал документы из университета, чем сильно разочаровал родителей — примерно с того момента они и не общаются. Сказали, что жалеют о потраченном времени и деньгах, на что парень лишь сухо кивнул и ушёл из дома. Теперь, когда в мыслях встаёт вопрос, кем он вообще является, что хочет принести в этот мир и почему задумывается об этом так поздно, в голове обезьянка бьёт в тарелки. …Нет. В комнате внезапно гаснет свет, выдёргивая Арса из пространства своего сознания. Он поднимает голову и видит перед собой Антона, вытянувшегося во весь рост. Тот выгибает спину, до хруста, и Арсений замечает тонкую полоску кожи между резинкой домашних штанов и футболкой, пока Антон не одергивает ткань обратно. — Поздно уже. Я, наверное, спать, — почему-то тихо говорит Шастун. Антону кажется, что он сейчас будет только мешать брюнету, и парень хочет скорее уйти, оставить Арсения наедине с самим собой, как это происходит обычно. — Но сейчас всего лишь одиннадцать, — возражает Попов, поднимаясь с кровати. — Может, чай попьём?.. С печеньками. Я покупал… Антон снова улыбается. Значит, его не гонят. Значит, все в порядке. Он выходит из комнаты и знает, что Арс идёт за ним. Ставит чайник, достаёт из верхнего шкафа гарнитура чайные пакетики: Антону — фруктовый, Арсу — обычный чёрный. Пока вода закипает, поворачивается лицом к брюнету, опираясь поясницей о столешницу. Внезапно понимает, что на него смотрят. Неотрывно, как Попов делал и раньше, но не пугающе, хочется не отвернуться, а наоборот, смотреть в ответ, для чего-то даже побегать из стороны в сторону, чтобы убедиться, что глаза Арсения будут бегать вслед за ним, как у кота, которого дразнят игрушкой. Антон часто сравнивает Арса с котом… Но не хочет объяснять даже самому себе, почему. А Арсений просто сидит. Прямо напротив, и смотрит, изучает: у Антона забавные морщинки вокруг глаз, когда он улыбается или смеётся. У него есть привычка постоянно зачесывать чёлку назад — наверное, чтобы не лезла в глаза. И руки у него очень красивые — пальцы длинные и тонкие, унизанные кольцами… Арс невольно задумывается о том, как ему, наверное, неудобно мыть эти самые руки. Чайник издаёт свист, Шаст разрывает зрительный контакт, поворачиваясь спиной, наливает в две кружки кипяток, насыпает сахар. Он на секунду задумывается, нужен ли Арсению сахар, или он пьёт без него, но стоило обернуться, тот сразу показал указательный палец. Парень понял — одну ложку. Удивительно даже, что забыл… А Антон с тремя пьёт. Даже фруктовый. — Вот, — он ставит на стол обе кружки, пока брюнет открывает упаковку шоколадного печенья… с кокосом. Их любимое. Антон вновь ловит его взгляд, какой-то домашне-приглашающий, улыбается в ответ и садится напротив.       Они молчат. Арсений иногда чувствует, как длинные ноги под столом случайно касаются его, но Шаст сразу же неловко заводит их под свой стул. Антон делает вид, что максимально заинтересован в вальсе чаинок на дне его кружки, а Арс вновь находит для себя возможность лишний раз посмотреть на него. Живут вместе они года полтора. Ему только-только исполнилось двадцать два, когда он понял, что жить у друга — Серёжа заверял, что никаких неудобств тот ему не приносит, но Арсений привык делать всё сам и ни от кого не зависеть, а в чужих апартаментах, чужом доме он просто чувствовал себя лишним — больше не представляется возможным, тот всё-таки помог ему подыскать квартиру. Тогда… через много дней, а может, и недель раздумий, Попов понял, что не хочет жить один в принципе, потому что не может оставаться один со своей головой, и Матвиенко предложил ему вариант съёма жилья с каким-то парнем, его ровесником. В первое время эта идея казалось дикой: делить быт с незнакомым для тебя человеком, общаться с ним, мыться, есть и стирать одежду в разное время, чтобы никому это не доставляло дискомфорт… А потом он решил, что если всю жизнь будет так сомневаться, то сядет в огромную лужу, намочив себе задницу. Из неё конечно можно выбраться, но все время будешь оглядываться и думать о том, что штаны, блин, мокрые, а высушить их негде, потому что лужа эта из сомнений и страхов, от которых окончательно никогда не избавишься. Познакомившись с Антоном, Арсений понял, что, может быть, не так уж всё и плохо: на вид ухоженный, дружелюбный, и, что уж скрывать, симпатичный молодой человек, который с радостью помог разложить ему вещи в комнате и заверил, что по натуре своей тихий и никого сюда не водит, ему приглянулся. Арсений тогда просто молчал — не знал даже, что в таких ситуациях говорить — но кивнул на предложение Шастуна делить оплату за квартиру пополам, потому что так проще, и лёг спать. Антон допил чай, в очередной раз почувствовав себя лишним. Сунул свою кружку в раковину, смахнул крошки печенья, чуть коснулся плеча парня, чтобы пожелать спокойной ночи, и скрылся за своей дверью — так, будто этой внезапной ночной посиделки — хоть и молчаливой, но уютной — не было. Он всегда так делает — сбегает, когда чувствует напряжение между ними. Хотя понимает, что напряжение это чувствует только он: Арсению комфортно молчать в его компании, а Шасту кажется, что парню просто неинтересно с ним. Арсению снова стыдно перед соседом. Он всегда старался, старается и — парень уверен — будет стараться для того, чтобы Попову стало легче. Чтобы он наконец, блин, разобрался со всем, что происходит в его голове, и просто позволил быть рядом. И Арсений старается, но… Иногда вот так отключается от мира сего, и обижает тем Антона. Но он не хотел, правда. Это все голова его… дурная, блин. Он тоже через некоторое время — Арс не следил — ставит кружку в раковину, моет обе, вытирает и ставит на место. Смотрит на время — половина второго ночи. Смотрит на балкон — темень страшенная, но тянет туда… Неведомыми силами какими-то. Арс накидывает свою куртку и, сунув руку в карман, второй открывает дверь балкона.       На улице прохладно — сентябрь, как-никак — темно, и очень сильно пахнет свежестью. Видимо, пока брюнет распутывал нити мыслей в своей голове, уже успел начаться и закончиться дождь. Из кармана он достаёт пачку сигарет, крутит в пальцах одну, поджигает и затягивается. Курил Арс редко, но метко, если совсем плохо, или запутался… В себе, опять. Если спокойная жизнь — Арсений не уверен, может ли вообще использовать такие слова — заключается в постоянном рефлексировании, самобичевании и так далее по списку, то живёт он вполне спокойно. Правда сам понимает, что это ни черта не так. Брюнет ещё долго стоит, выкуривает ещё парочку сигарет, если не изменяет память, потом пишет на салфетке «извини, что я такой. ты ни в чем не виноват. спасибо тебе за то, что ты делаешь» и подсовывает под дверь Шаста. Он знает, что Антон поймёт. И надеется, что примет. Повесив куртку на крючок в прихожей, выпив стакан воды и убрав остатки печенья на место, к четырём часам утра Арсений наконец-то ложится в кровать. Стоит его голове коснуться подушки, сознание сразу принимается выстраивать в голове странные образы, не свойственные реальности, картинки и сцены, о которых утром он уже забудет. Антон читает записку, сидя на полу, и царапает свою грудь.

***

      Комната освещена одинокой лампочкой — даже не светильником — под потолком. Рядом висит клейкая лента для мух, и на ней уже собралось небольшое количество насекомых. Антон откидывает голову, прислоняясь затылком к стене. Вот бы ему тоже быть мухой. Летаешь, летаешь, а потом хлоп… и не летаешь. Приклеиваешься намертво своими маленькими лапками и умираешь. Заебись же. Смерть близких всегда неожиданна. К этому никогда нельзя быть готовым, хотя конец у всех поголовно один. В один прекрасный день ты живёшь, завтракаешь, собираешься куда-то, целуешь любимых людей, бросаешь им «до скорой встречи» и ждёшь этой самой встречи, торопишься домой, где любят и ждут, а потом… Тебя сбивает машина, например. Насмерть. Твои мозги размазаны по трассе, от тела осталось лишь это противное название… тело. Некрасивое слово — оно делает тебя таким… бездушным, нематериальным. Несуществующим. Мёртвым. В голове ребром встаёт вопрос: зачем мы всё это делали, боролись, ругались, ссорились, уходили, возвращались… зачем? Вот ведь ирония, не правда ли? Нихрена после этого не чувствуешь. Вообще ничего. Разрывает, правда, первые дни жесть как, стены ногтями скребёшь, лицо слезами стягиваешь, а потом видишь, как уже тело погружают под землю в деревянном гробу и всё стихает. Словно вместе с ним — телом — ушли и эмоции, и чувства. Парень хорошо помнит, как добирался до дома — пешком от самого кладбища до ближайшего супермаркета — купил бутылку водки и самые крепкие сигареты. А потом снова провал — тупое отчаяние и леденящая пустота. Мы считаем боль худшим ощущением, но это не так. Что может быть хуже этой блядской, бесконечной пустоты внутри? Все дела — фигня по сравнению с тем, что после смерти от человека останется целое пустое ничего. Его жизнь, безусловно имеет смысл, его действия и поступки имеют последствия, но… Что-то действительно ничего не значит, разлетается во времени, как пыль, а что-то продолжает жить в других людях, меняет их, их жизни, и это не значит, что всё, что он делал до этого — пустое. Когда в двадцать один лишаешься своего, практически, брата, очень сложно осознать и принять, что всё, что он делал в этой жизни для тебя, останется лишь прахом мыслей, а сам он перейдет в состояние абсолютного небытия, и его душа исчезнет бесследно. Исчезнет вместе с желанием окружавших его людей делать что-либо, оставит после себя тучу боли и непонимания, невысказанные слова и табличку с датой рождения и смерти. — Я могу тебе как-то помочь? — шепчет Илья, приобнимая друга за плечо. Он не видит лица Антона — тот склонил голову, рассматривая свои ноги. — Я вообще, блять, ни в чём не уверен, — подаёт голос парень, выпрямляя спину. — Хуёво очень. Макаров убирает руку с чужого плеча и молча смотрит на парня. Такого разбитого и запутавшегося. Пахнет перегаром и табачным дымом, витает атмосфера какого-то, сука, отчаяния в перемешку с… Да хуй знает. Просто физически и морально находиться с таким Антоном настолько сложно, что хочется встать и посмеяться. Мол, братан, давай, прекращай… Но знает же: не та ситуация, в которой такое прокатит, а та, в которой любое, казалось бы, случайно сказанное слово может стать решающим… Неправильным. Шаст делает глубокий вдох, задерживает его внутри себя, собирая себя в кучу, а после выдыхает, пальцами убирая сальную чёлку, закрывшую глаза. — Тох, надо прекращать, — подытоживает Илья, встав с незаправленной кровати. Она тоже пропиталась сыростью, наверное, чьими-то слезами, алкоголем и… Чем-то ещё. — Не знаю, о чём ты думаешь вообще, но это не дело. Вставай давай уже… — Не хочу. Шаст даже не смотрит. Парень так и замирает среди комнаты — не знает, что сказать. Вроде, столько лет уже знакомы, а в такое, блять, важное время, даже и не верится, что близкий тебе человек может быть настолько разбитым. Это сложно, Макар по себе знает, принять, что у тебя проблемы, и обратиться за помощью. Сказать кому-то, типа, йоу, чувак, я устал каждое утро вместо окна выбирать дверь, чё думаешь по этому поводу? А потом ещё чувствуешь себя так погано — у людей и своих проблем достаточно, а тут ещё ты со своими суицидальными — пускай и преувеличенными — наклонностями… Иногда кажется, что забудется, потеряется, как какая-нибудь любая другая вещь, про которую потом не вспоминаешь, а оно колется, иногда так сильно, что даже виски пульсируют и дыхание сбивается. Мысли, мысли, мысли… Порой такие громкие, что кровь пускаешь из вен, которые через время застывают маленькими белыми полосочками на твоём теле, и никуда ты их не денешь. Как и слова, которые всё равно остаются, жужжат, как пчелиный рой в башке. Антон достаёт из растянутых домашних штанов пачку сигарет и зажигалку. Встречается, наконец, с прямым взглядом Ильи, игнорирует его и закуривает. У него лучший друг с собой покончил. А что, собственно, делать-то дальше? Дальше… Ничего не надо. Ни дел, ни планов… Так, просто существовать, дышать, есть иногда. Антон не помнит, как узнал о суициде Поза. Ему — как Шаст узнал позже, когда в один из редких трезвых дней восстановил хронологическую цепочку событий из журнала вызовов в телефоне — позвонила их бывшая одноклассница, мол, вот, пару часов назад в ванной подвешенным нашли. Кинула краткие соболезнования и сбросила трубку. — Я за ним пошёл бы.       Вот такой вот парадокс.

***

      — Мороженое, пожалуйста. — Антон бросает короткий взгляд на Арса, наблюдает долю секунды как тот печатает что-то в телефоне и возвращает внимание к кассирше уличного прилавка, — Фисташковое. Два. Арсений стоит рядом и — чуть-чуть, совсем незаметно! — начинает дёргать рядом стоящего парня за рукав, как в детстве у мамы в аптеке просил гематогенку. С ёжиком. И фисташковое мороженое тоже, как в детстве: папа тогда привозил его килограммами, и Арс почему-то только сейчас задумался, откуда он его доставал… Антон забирает два рожка и натягивает кепку сильнее, чтоб тенью закрывала глаза — а жаль, они у него очень красивые на солнце. Насыщенно зелёные. — Вот, — он протягивает один Попову, вместе с салфеткой, обёрнутой вокруг хрустящей вафли, и на мгновение их пальцы соприкасаются. Антон поднимает на Арса глаза и будто спрашивает разрешения — можно, блять, да — на это прикосновение. Парни замирают: с мороженым в руках, глупыми выражениями лица и ебаными мыслями в головах.       У них и раньше так было. Касались, спрашивали, разрешали, боялись и отталкивали. Но раньше было легче: раньше Арсений был другим, более… Открытым, что ли? Не анализировал каждое своё слово или действие, не боялся позволить себе лишнего и просто был таким, какой есть. Они вместе очень много смеялись. У Арсения Антон всегда вызывал улыбку, и в солнечном сплетении появлялось что-то такое тёплое, тягучее, как карамель, а он просто позволял этому лёгкому чувству распространяться дальше, ни в чем себя не ограничивая. Для Антона Арсений — само великолепие, грация и главный ключ от комнаты с каламбурами и старыми анекдотами. И с ним всегда… Спокойнее, словно большая буря, целый ураган внутри Шаста останавливается арсеньевским голосом. Были периоды, когда всё было настолько хорошо, что даже и думать не хотелось, что, ну, у Антона вообще-то тоже жизнь не сахар, а пиздец, но им вместе словно становилось легче — будто рядом друг с другом боль притуплялась и на замену ей приходило… Умиротворение? Антон не знал, как назвать то, что происходило — происходит и сейчас, дурак — между ними. Ну, один раз, на Новый год он сильно напился, немного не учёл, что Арсений, вообще-то, не пьёт, и… Совершил поступок, так скажем, о котором Шасту до сих пор стыдно вспоминать. Припёрся тогда домой часа в три ночи, повис на Арсе и пел песни Лепса, пока тот пытался раздеть его — из благих намерений, Антон уверен — и уложить на кровать. А дальше он не помнит, и брюнет до сих пор категорически отказывается рассказывать, было там что-то, о чем Антону стоит сожалеть и извиняться ещё сильнее, или нет. Но помнит точно, что проснулся оттого, что под боком подозрительно тепло — Арс уснул, сидя на полу и уронив голову на сложенные на кровати Антона руки. Шасту было так стыдно тогда. Он очень долго извинялся, когда Попов проснулся, за затекшую спину и больную шею, и даже массаж сделал… Антон до сих пор надеется, что ничего… «такого» у них не было. По крайней мере, он бы точно запомнил. Наверное. — Спасибо, — отмирает Арсений. Он улыбается и откусывает зелёное лакомство. А Антон так не умеет, у него зубы чувствительные. Дёргает уголком губ и идёт, наконец-то, вперёд, вдоль набережной. Шаст за ним. — Стой, — Попов оборачивается, кинув быстрый взгляд, и чуть склонив голову к плечу. Недоумевает. — Встань сюда. С мороженкой, — Антон двумя пальцами обхватывает его холодное запястье с выпирающими венами и ставит так, что на камере айфона Шастуна солнце светило чётко на брюнета. Как в мультиках. Арсений сейчас такой невыносимо красивый в своей нелепой шапочке и большой куртке. Не хватает белого шарфа и розовых ботиночек — так он будет похож на пингвина. У него растрёпана отросшая чёлка, она лезет в глаза от дуновений ветра, и Арс смешно дует на неё, вытягивая нижнюю губу. Антон запечатляет его — забавного, с кривой улыбкой на лице, но настолько искреннего и очаровательного, что парень сразу кидает фотку в альбом «избранное». — А теперь пойдём!       Людей действительно много — вокруг бегают дети с облачками сахарной ваты на палочке, — Арсений боится на кого-нибудь наступить — взрослые, молодые пары и даже лошади! В своём «бурном» детстве — это было после футбола, большого и маленького тенниса, французского и немецкого языков, волейбола, карате и бальных танцев — Арс занимался и конным спортом тоже, даже занимал призовые места на соревнованиях и действительно горел этим делом так, как не горел ни одним другим до этого. Он, будучи подростком, начал забивать на уроки — зачем, если сразу после школы можно поехать на конюшню и забыть обо всех переживаниях и страхах? Родителям очень не понравилась новая «политика» (так это называл его папа) уже почти взрослого, шестнадцатилетнего Арсения, и они быстренько перехватывали его на крыльце школы, чтобы увезти домой и запереть в комнате: — Сын, не забудь о репетиторе по физике, — нежно напоминала ему мама, прикрывая за собой дверь. Мальчик знал, что больше сегодня он отсюда не выйдет — его привезли домой, покормили, отругали и наивно-любящим голосом пожелали добрых снов в… Семь вечера. В замочной скважине ключ делал несколько оборотов, и Арсений оставался наедине с собой на долгие двенадцать часов — пока мама утром не открывала и не будила его в школу. В такие моменты он понимал, что устал пытаться. Устал разочаровываться, чувствовать себя виноватым, ненужным, неправильным… И не менее ясно осознавал — больше он не увидит лошадей, ангар, седло, не почувствует боль в ногах на следующее утро после старта. Не узнает, что… Его, вообще-то, ждёт репетитор по физике. И Арсений делал. Всё, что скажут, потому что «надо, Арсений, надо», а не потому что ему самому этого хотелось. Попов понял, что взрослые люди, с которыми он живёт под одной крышей — монстры, и он остановил борьбу с ними. Новый кружок, потому что в прошлом «ты показал себя недостаточно хорошо»? Отлично. Очередной репетитор, так как «мы подумали, что твои знания должны быть на уровне первого-второго курса, чтобы в будущем ты сдал все экзамены на высшие баллы»? Превосходно, мам, пап, спасибо! Всегда мечтал. — Арс, — раздаётся голос в голове, парень смаргивает накопившиеся слёзы с глаз… Долго не моргал, видимо. — Всё хорошо? — Антон держит его за плечо, чуть сдавливая, бегает глазами по лицу и выглядит очень взволнованным. — Да, я просто… Задумался, — опустил голову, посмотрев на кроссовки. Ярко-красные. Мама бы не оценила. И папа. Да и он сам не в восторге. Красные… Арсений, ты что — гей? Мы нашли тебе невесту. Она из престижной семьи… И. Ты ебанутый? — Антон. — Да? — Пошли на американские горки. Никогда не был так уверен. — Ты… серьёзно? Ощущения такие… непривычные, неожиданные. Арсений не помнит, когда чувствовал себя таким сопричастным… К собственной жизни. Прекрасное, но опасное чувство. Для таких, как он, нет подхода, пока он сам для себя его не найдёт. — Абсолютно. Пожалуй, сегодня он позволит себе отпустить.