всё, что мне надо

***

      13.02.2014       Наверное, каждый из вас когда-нибудь задавался вопросом о смысле своей жизни. Не так важно, кто вы: писатель, художник, музыкант, инженер, бухгалтер или адвокат — у всех в жизни были, есть и будут трудности, сложности выбора и так далее. Выбор вообще странная штука, это как в сюжетной компьютерной игре — выберешь что-нибудь, и от этого будут зависеть все дальнейшие события. Это как бомба замедленного действия — никогда не знаешь, когда рванёт и что будет после взрыва. Но я никогда с таким не сталкивался и могу только предполагать — за меня всегда всё выбирали, все решения, которые как-либо повлияли на мою жизнь, принимал не я. От этого, естественно, есть свои последствия… Но сейчас не об этом.       Мне кажется, ответа… Именно правильного ответа на вопрос о смысле бытия не существует. У каждого он свой, для кого-то смысл — это ставить себе цели и достигать их, для кого-то — просто плыть по течению и решать проблемы по мере их поступления, а кто-то предпочитает лежать на диване и смотреть в потолок. А я… Не знаю. Может, в силу своего возраста, а может, я просто так воспитан. Или психически неуравновешен. Больше склоняюсь ко второму. Или третьему.       Так о чём я… Как только вы осознаете силу своего присутствия, вы не будете находиться, где попало. Я не в состоянии разобраться в своих мотивах и чувствах, словно не даю какой-то неведомой волне накрыть себя, разрешить себе…       Арсений пытается дальше разобрать слова, выведенные аккуратным кругловатым почерком, но страница заметно потрёпана: загнуты уголки, а ручка к концу вообще словно стирается, и парню приходится только догадываться, о чём писал подросток-Арсений несколько лет назад. У него с детства есть привычка рассказывать всё бумаге. Всегда казалось, что она — бумага — его поймёт и поддержит, примет в себя все переживания, и никому и никогда о них не расскажет. Арсений учился облекать мысли в слова, структурировать их и анализировать в письменном виде. Всегда казалось, что так легче, потому что ты, вроде как, рассказал о том, что кипит внутри, но в то же время и смолчал, скрыл это от окружающих. Крутая привычка, если у вас нет близких… Близкого человека. Ещё тогда, лет семь назад, когда эта страница была исписана, парнишка понимал, что никогда не поделится этим с кем-то, кроме потрёпанного блокнота, и общался с ним, как с целой аудиторией, словно он преподаватель на кафедре. По какой-нибудь философии… У его «аудитории» красивая чёрная обложка, хорошо сохранившийся переплёт и надпись, сияющая белыми, почти каллиграфическими буквами — «список людей, задающих тупые вопросы». Сейчас, в свои двадцать три с половиной года, Попов смеётся — если бы он писал туда по назначению, в первой же строчке красовались имена его родителей. Потом, наверное, одноклассники, но он не очень хочет вспоминать этот период своей жизни и людей из него, а дальше… Он сам. Наверное, именно поэтому Арс и писал, просто потому, что уже не мог держать все свои вопросы и сомнительные ответы на них в голове. Брюнет перелистывает страницу, сразу замечая пылающий жёлтым маркером распечатанный табель оценок за девятый класс. Все пятёрки, выведенные красной ручкой на кислотном фоне, почти режут глаза. Каким же трудом он их зарабатывал, эти баллы, просто для того, чтобы дома к нему не возникало вопросов. Сидящий рядом на диване Антон кидает на него заинтересованный взгляд. Он подвигается ближе и смотрит в раскрытый блокнот. Парень знал, что Арс был круглым отличником, он ему когда-то об этом рассказывал, но, увидев наяву его оценки, стыдливо поджимает губы — он-то с тройками закончил, да и вообще особого интереса к учёбе никогда не проявлял, и не ругал его никто. — И матан пять… Ты как вообще, вундеркинд, успевал всё? — Антон нагибается ниже, будто пытаясь разглядеть подвох, и почти ложится на Попова, но это никого из них не смущает. — У меня была мотивация, — невозмутимо отвечает сосед, разглядывая тёмно-русую макушку Шастуна, вновь возвращаясь к мыслям о родительском доме. — Я ещё и на ОГЭ, и на ЕГЭ биологию с химией сдавал, — добавил он зачем-то, сразу ловя на себе взгляд расширенных глаз. — Пиздец, — справедливо замечает Антон, наконец разгибаясь и нормально садясь на диван, заводя руки за голову. — Я информатику с географией сдавал. Да мне и не до уроков было, я ж в волейбол гонял. — Я тоже, — улыбнувшись краешком губ, Попов вновь перелистывает страницу. Там тоже какие-то размышления о жизни, вроде, что-то из раздела психологии, расписание занятий с каждым репетитором и их номера телефонов, а ещё какие-то странные рисунки, вроде маленьких глаз и безногих существ-пучеглазиков. Арсений, готовый впервые за долгое время нормально пообщаться, а не просто покивать или покачать головой, решает оставить на потом собственную писанину и, поднимаясь с дивана, кладёт блокнот на полку стеллажа к остальным книгам, папкам и файлам с документами. Настроение сегодня подозрительно хорошее, и Антон это заметил, поэтому предложил вечером глянуть какой-нибудь фильм, на что Попов охотно согласился, если к этому самому вечеру в его голову не придёт что-то колкое и противное, что могло бы испортить им двоим атмосферу. — О, ты кем был? Я — центральный блокирующий. Шпала, хули, — улыбается русый, сделав звук на телевизоре потише. Там идёт какая-то юмористическая передача, Арс её видел, вроде, когда Антон так же скучающе листал каналы прошлым летом. Они тогда не так много контактировали, но телевизор вместе иногда смотрели. Обсуждали фильмы, хихикали с передачи Малышевой или просто включали что-то на фон, чтобы разрядить неловкую тишину, когда сидели на диване в зале и не знали, о чём поговорить. — Связующий… организовывал игру и варианты атак команды. — Клёво как, мне никогда не хватало концентрации, — зрительный зал в телевизоре разрывается истеричным хохотом, и парни оборачиваются в сторону экрана. КВН, кажется. На улице снова противно-пасмурно и сыро. Антону, например, нравится такая погода, он говорил, что в такие дни курить особенно атмосферно и мысли тяжелее. Арсений не понял причинно-следственной связи, но докапываться не стал. Вот-вот начнётся дождь, во дворе ни души — даже детского лепета и сигналов машин не слышно, хотя они, вроде, в довольно оживлённом районе находятся. Близится конец сентября, листья уже почти опали, и с каждым днём холодает всё больше. Арсу не по душе зима, осень и прохладная весна: ему бы солнышка побольше, запаха цветущей черёмухи и пуха от тополя. Когда его слишком много, он накрывает собой траву, как одеяло, и тогда брюнету нравится туда наступать, как на мягкую пуховую подушку. Ещё ему нравится наблюдать за красивыми облаками на небе — перистыми и кучевыми, иногда слоистыми. Больше половины этого лета, правда, он не застал. Провёл его в психиатрической больнице, о которой ненавидит вспоминать, но шрамы на руках — короткие, поперёк, и по одному длинному и выпуклому на каждую руку, вдоль, — не дают забыть о том, что ему пришлось там пережить. Это был… Май, кажется. Арсения тогда особенно сильно накрыло ненавистью к себе и всему окружающему, настолько, что Антон иной раз даже боялся к нему подходить, потому что не знал, что от него можно ожидать. Иногда Попов кричал на него, на себя самого, срывался по мелочам, говорил не приближаться и вообще обещал, что съедет, потому что его это всё заебало. Шастуну, правда, не было понятно, чем это «всё» являлось, но предпочитал промолчать лишний раз, чтобы ещё больше не распалять. Антон знал о сложных детстве и юности соседа, но в подробности не вдавался и ограничивался знанием о том, что с родителями Арс не общается и общаться не желает, потому что «они ограничивали меня в становлении личностью», и просто старался быть рядом с ним, когда парню становилось сложно, если его не отталкивали. Порой брюнет запирался в комнате и не ел по несколько суток — Шаст был уверен, что слышал тихие всхлипы за дверью арсеньевской комнаты и ненавидел себя за то, что никак не мог ему помочь. Сидел днями и ночами у его порога, пытался разговаривать, умолял впустить, но это всё больше и больше походило на безрезультатную немую сцену, после сотой попытки участия в которой Антон сдался. Потому что, как известно, нельзя разбудить человека, который притворяется, что спит, так к чему тогда эти попытки быть нужным для других?

Вы если я буду нужен тебе, просто скажи, арс, хорошо? я не знаю, что с тобой происходит, но вижу, что тебе очень сложно ты очень дорог для меня… стал в последнее время я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

      А потом Антон с ужасом обнаружил Попова в ванной с перерезанными венами. Это был один из самых страшных дней в его жизни — оцепенение, растерянность, вина, стыд и тревога окутали его с ног до головы, но он всё же смог трясущимися руками набрать номер скорой и истерически выкрикнуть адрес. Чувство беспомощности — самое отвратительное чувство на свете. Антон вытаскивал Попова из ванной, бил по щекам и просил не закрывать глаза, держал его за плечи и плакал. Плакал навзрыд, потому что страшно, потому что внутри столько чувств, безнадёжно застарелой обиды и боли, живущей последними отголосками тоски где-то под большим, но непозволительно глупым сердцем. — Ты только не оставляй меня, слышишь? — парень загнанно дышит, тыльной стороной ладони вытирая с щёк слёзы. — Арс, сука, смотри на меня! Зачем ты это сделал? Неужели я давал усомниться в своей готовности тебе помочь? — брюнет заметно обмякает, медленно моргая. Антон не разрешает себе смотреть на его руки. Скулит, сжимая челюсти, чувствуя давление в черепе. — Они едут! Ты только не закрывай глаза, Арс… Пожалуйста… — Шаст смотрит на него и думает о том, как сильно не хочет Арсения терять. Думает, что если тот не выкарабкается, то Шастун точно пойдёт за ним. Потому что жалость к самому себе, скорбь и безнадёжность точно бы погубили его. Потому что без Димы и Арсения он бы точно не вывез. Страх будущего одиночества… Загасил бы в Антоне желание жить дальше. Арсений вряд ли слышал. Он не мог точно сказать, когда потерял сознание. Какая-то ужасная усталость свинцом наполняла его тело, размягчая кости. Очень хотелось спать, хотя бы на секундочку закрыть глаза, позволить себе упасть в это обволакивающее чувство. Позволить себе… Умереть? — Ты пиздецки вовремя, Попов, — хнычет русый, утыкаясь своим лбом в его. — Они приехали, ты слышишь? Ты только держись, ладно? Держись! Я буду тут, с тобой… Измазанного в крови, находящегося на грани жизни и смерти Арсения укладывают на носилки, и Антон всё ещё рядом. В машине скорой помощи под вой сирены он убирает с чужого лба тёмные взмокшие пряди и гладит большим пальцем ладонь Попова. Арсений наконец-то может прикрыть глаза.

***

      — Депрессия не должна лечиться медикаментозно в принципе, — заключает врач, крутя в руках очки. Она поднимает голову на сгорбившегося парня и мужчину рядом с ним, который буравит взглядом психотерапевта. Атмосфера в кабинете напряжённая, давящая, хочется открыть окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, или встать и выйти. — И что вы хотите этим сказать? У него была попытка суицида, почти удачная, к слову, и вы не собираетесь ничего предпринимать? — Серёжа заметно нервничает, Арсений видит, как тот сжимает кулаки, и грустно смотрит на свои забинтованные руки — он их в кулаки сжимать не сможет ещё несколько недель. — Исключения составляют тяжелейшие случаи, как этот, — женщина кивает в сторону брюнета и снова смотрит в упор на Матвиенко, — но и здесь приём препаратов должен продолжаться лишь в течении нескольких месяцев, во избежания вредных для здоровья эффектов. В крайнем случае, если вы настаиваете, я могу выдать направление в психоневрологический диспансер, отправив Арсения Сергеевича на реабилитацию. Поддержка людей после попытки самоубийства должна основываться на доверии, добровольном согласии и умелом сочетании психологических приемов. Нельзя допускать насилия и принуждения, поэтому мне нужно его официальное согласие и подпись.       — Звонила Елена Сергеевна, кстати, — подаёт голос Антон. Арс вздрагивает — когда-нибудь эта его привычка выпадать из жизни на некоторое время аукнется в самой неприятный момент, — попросила тебя придти, показать швы там врачу какому-то. Не шарю. Мол, как заживают. — Почему тебе? — Арсений оборачивается на него и сталкивается с прямым взглядом. Странно, что его психотерапевт связалась не с ним, а с Антоном… Но он, вообще-то, действительно давно не показывался, потому что был жестоко обманут этой самой Еленой Сергеевной, документы которой подписал и очень сильно об этом пожалел. Женщина к себе вообще не располагала, но Серёжу напрягать не хотелось, он и без того был заметно раздражён, а попросить поискать новую клинику было слишком для Арсения — просить помощи он вообще не привык, поэтому просто на всё соглашался, лишь бы всё закончить и вернуться в квартиру. Вечерами, заключëнными в бледно-зелёных стенах палаты, Арсений грезил о своей кровати в комнате, о любимой серой кружке с енотом, удобной домашней одежде, еде, и, конечно, Антоне, но эти мечты и вообще события в больнице он помнит плохо — из-за тяжёлых препаратов парень постоянно чувствовал себя вяло и не понимал, что происходит. Было всë равно, вернётся ли после этого Арсений к нормальной жизни, но было чувство, что всë внутри него, выстроенное годами, стянули и сжали, как его раны — наложенными швами. — Потому что до тебя хуй дозвонишься, и мне доверяют больше. Я же, ну, тогда… — Шастун, очевидно, тоже словил флешбеки с того дня и нервно сглотнул — брюнет наблюдал за резкими движениями его кадыка, — …звонил постоянно. Волновался за тебя, — он поднялся и подошëл ближе. Попов подметил, что телевизор выключен — наверное, программа закончилась, когда Арсений замер у стеллажа с блокнотом в руках. Интересно, сколько минут прошло? Слышны только редкие завывания ветра и стук капель об стекло — видимо, всё-таки пошёл дождь. Антон равняется с Арсом и смотрит по-прежнему в глаза. Попов чувствует на запястье его холодные пальцы, которые медленно поднимаются выше, к локтю, и Шаст опускает взгляд вниз, разворачивая чужую руку израненной кожей к себе. Попытку суицида Арсений до конца не может объяснить даже самому себе. Он просто… Устал. Устал подпускать и отталкивать, устал не давать себе отдыха и возможности почувствовать что-то кроме вины, агрессии и тревоги. Скучал по чему-то, что ему никогда не принадлежало. Любовь людей, интересы окружения, стремления родителей — их Арсений едва мог осуществить. Его собственная жизнь, которая, наверное, всё же никогда не принадлежала ему. Арсений… Не смог справиться, не смог объяснить и донести это до других, поэтому молча принимал претензии Серëжи. Он несколько часов провёл в его палате, когда туда начали пускать. Сначала ругался, орал на парня благим матом, бил кулаками стены и хлопал ладонью по лбу. Потом долго извинялся, что не смог быть рядом, как-то помочь, но сам знал, что Арс и не попросил бы, не получилось — такой уж человек. Шрамы выглядят не так ужасающе, как раньше. Края — ровные и гладкие, уже не такие, какими были в первые дни: сейчас на них хотя бы можно смотреть. Их стягивает еле заметная медицинская нить. Арсений предпочитает носить одежду с длинными рукавами, но дома, при Антоне, разрешает себе ходить в том, в чём комфортно, потому что… Потому что Шастун от и до принимал участие в его жизни, когда… Эти раны появились. Антон шмыгает носом, держа перед глазами картинку его сшитой кожи, и смаргивает влагу с глаз. Брюнет давит желание прижать руки к себе, потому что не привык вот так — открыто и отчаянно, но момент какой-то… Звенящий, интимный, который не хочется портить. Антон прикрывает глаза и, чуть пригнувшись, касается губами, ведёт ими от начала и до конца выпуклых полос, не решаясь поднимать голову. Что Арсений сейчас скажет? Оттолкнет его? Скажет больше не приближаться? В голове друг за другом, в очередь выстраивается миллион вопросов, но первый мигает красным и жужжит в затылке: Зачем ты это делаешь? Зачем ты это делаешь? Зачем я… это делаю? Антон устал постоянно думать об этом… Винить себя и продумывать поступки на десять шагов вперёд. Ему просто не хочется, чтобы кому-то из его близких было плохо, так почему он не может себе позволить приласкать их? Помочь? Дать надежду, пускай и последнюю? Он согласен даже быть жилеткой для слëз, лишь бы люди не молчали, не скрывали в себе эти отвратительные мысли, делились, делились с ним, чтобы не происходило… Вот этого. Арс сжимает губы в тонкую полоску, не двигается, смотрит на вихрастую макушку и глубоко дышит. Что-то в нём рухнуло, упало и разбилось, пульсирующими осколками оседая внизу живота. Это не тревога и не страх, что-то другое, странное, ещё неизведанное и потому пугающее. Он пытается понять это ощущение — граничащее с возбуждением и какой-то фантомной болью, словно из него что-то вырвали и скомкали. Сердце бьётся в каждой части тела, как барабан, и Арсений готов поклясться, что чувствует нечто похожее на электрический ток. Он появляется и скапливается в сухих губах Антона, скользящих по его коже, а исчезает где-то в солнечном сплетении. — Я не имею права тебя держать, не имею права тебя просить, но мне бы так хотелось стать кем-то особенным для тебя, — шепчет Шаст, так и не поднимая головы. Чужое дыхание опаляет кожу запястья, а холодные пальцы, всё ещё придерживающие его руку, создают контраст температур, от которого внутри что-то вновь переворачивается. — Я так заебался, Арс… — брюнет сглатывает вязкую слюну, его пальцы слегка дрожат, и он знает, что Антон видит это. Как бы мне сказать, что я скучаю, чтобы твое сердце не сжалось от боли так же сильно, как и моё? Антон поднимает стеклянные глаза. В них застыло то самое множество вопросов, ответы на которые, Арс уверен, не найдёт никто, кроме них обоих, и даже здесь пропасть — они не знают. Всё стало настолько сложным, настолько вымученным, болезненным, выстраданным, и в то же время наивно-детским, беспечным… Словно брюнет кричит так, что стёкла разбиваются и горло саднит, а Антон даёт шарф и тёплый чай, чтобы потом не болело, и собой закрывает, чтобы осколки в него не попали, а Арсений отказывается. Мол, не надо, справлюсь сам, хоть и понятно уже, что не справляется — стекло вонзается в спину, торчит из неё, как надломанные крылья, заставляя Шаста наблюдать за кровоточащими ранами и чувствовать себя беспомощным зрителем. Ты заебал быть самостоятельным. После тебя я не оклемаюсь. — Позволь мне, пожалуйста, быть рядом, — шепчет Антон, чувствуя, как одинокая слеза стекает по его щеке. Арсений высвобождает ладонь из холодной хватки его пальцев и кладёт на чужую щёку, утирая её. Подаётся вперёд и прижимается всем телом к чужому, боясь раствориться сейчас. Это всё слишком хрупкое, прозрачно чистое на данный момент, но это так не хочется разрушать, останавливать и игнорировать, что брюнет позволяет себе закрыть глаза и сжать чужие плечи ещё сильнее. Давай сгорим вместе?

***

      — Арс, левее! Выше! — Антон почти срывается на крик, хмуря брови. Он ковыряет указательным пальцем заусенцы, потому что руки деть больше некуда. — Так? — Арсений пыхтит, сдувая чёлку, падающую на глаза. Кровать под ними скрипит, и парень просто надеется, что она не сломается, иначе им придётся спать вместе. На полу, чтоб никому обидно не было. — Да нет, блять, — Шаст психует, встаёт с матраса, хватает маленький пакетик оттуда же, достаёт из него гвоздик с широкой шляпкой и сам ставит в стену туда, где, как ему кажется, будет уместно. Со стороны выглядит комично — два взрослых человека скачут на кровати, один с шуруповёртом, другой с пакетиком гвоздей. Виновница торжества — картина, дорисованная Арсом. Она так сильно понравилась Антону, что он выпросил разрешение повесить её у себя в комнате над кроватью. Попов — было видно по покрасневшим мочкам ушей — смутился, спрятал умилённую улыбку в своей любимой кружке с чаем и моргнул в знак согласия. Шасту было этого достаточно. — Во! Сверли. Арсений кладёт свою ладонь поверх антоновой, чтобы ровнее поставить гвоздь. Антон даже не дёргается, лишь сжимает пальцы посильнее, пока Арс включает инструмент. Пару секунд слышен шум перфоратора, и через мгновение цель наконец становится достигнута. Русый быстро облизывает губы — Попов на долю секунды замечает полоску его зубов — и встаёт подальше, оценивающе разглядывая и стену, и застывшего возле неё Арсения. — Отойди, мальчик-работяга, — Шаст спрыгивает, берёт холст с изображённой на нём улочке и вешает на шляпку гвоздя. Картина качается, но Антон останавливает её коротким движением пальцев и вновь отходит. Арс тоже встаёт на пол, кладёт инструмент в коробку с остальными инструментами, закрывает её и убирает в ящик в прихожей. — Заебись! Спасибо! — он шутливо посылает брюнету воздушный поцелуй и лыбится. Дурак.

***

      Арсений садится на пол у стены в своей комнате и прикрывает глаза. По полу тянет из-за открытого окна, но встать и закрыть его кажется задачей слишком сложной, невыполнимой. Хочется стать этим сквозняком — лёгким и… Быстрым? Вольным? Арсений думает, что он, наверное, если бы и был природным явлением, то точно дождём… Сильным ливнем или ураганом. Он бы портил людям причёски и внушал страх в силу своей непоколебимой власти. Арсений думает, что он, наверное… Счастлив сейчас? Был счастлив и тогда, когда обнимал плачущего Антона, был счастлив видеть его вымученную улыбку, был счастлив когда они пили чай на тёмной кухне, делили печенье с кокосом, звенящую тишину и, наверное, мысли. Странно всё это, и самобичевание уже не становится ежедневным занятием, потому что Антон не даёт ему погрузиться туда вновь, дёргает вечно куда-то, ошивается рядом, разговаривает и слушает с таким… Заинтересованным взглядом, словно ему правда важно, что он, Арсений, думает. Это необычно, но приятно, и Попов ставит в своей голове маленький пунктик поразмышлять об этом позже, когда по ту сторону стены слышит шаркающие звуки шагов. — Ты чего тут? — парень приоткрывает дверь и морщится. Ему тут холодно, наверное — у Антона в комнате всегда на несколько градусов теплее, чем у Арса, и брюнету всегда казалось, что дело далеко не в температуре воздуха на улице, а в тепле, которое Антон носит в себе. Ну или проблема заключается в нежелании закрывать окно. Снова ухмыляется — мысли какие-то… Странные, Арсений раньше так не рассуждал. — Э-эй, Сень, что случилось? — он смотрит на него взволнованно, медленно переводит взгляд с лица на босые стопы сидящего на полу Попова и кусает нижнюю губу. Постояв в проходе пару секунд, он закрывает дверь и впечатывается затылком в стену, чтобы медленно, как в фильмах, спускаться по ней вниз. Ткань штанов на антоновых коленях натягивается, и резинка на щиколотках поднимается выше, оголяя ноги ещё больше. Арсений замечает, что они покрываются мурашками. — Иди ты, Тоша, — смеётся Сеня Арс, легонько стукая по лбу только что приземлившегося рядом Шастуна. — Думаю, что хочу лето. — А мне кажется, ты думаешь о чём-то великом, — отвечает тот, вытягивая длинные ноги перед собой. Злосчастные колени хрустят, и Антон с грустью подмечает, что стареет. — У тебя всегда так: как влюблённая пятиклассница сидишь и в одну точку пялишь, пока тебя не одёрнешь. Ещё и личные дневники ведёшь. Ты кладезь стереотипов, Арс, — парень чувствует на себе взгляд небесно-голубых глаз, но специально не поворачивается. Жуёт губу и смотрит перед собой, прямо в раскрытое почти нараспашку окно. За ним шатаются ветки уже почти голых деревьев, серые тучи заслоняют небо, пряча за собой солнце. Он поджимает пальцы на ногах, потому что даже в носках холодно, и борется с желанием прильнуть к чужому телу, чтобы согреться. — Я не пятиклассница, — почти шепчет брюнет, разглядывая чужой профиль. Он смотрит на красивый, ровный шастуновский нос и осознаёт, что хочет нарисовать его портрет. Маслом, наверное. Он бы повесил его в зале на стене над диваном, потому что, если сидеть на табуретке на балконе, пока куришь, вид на эту стену открывается отличный. Арсений бы любовался. Но курить надо бросать. Но тогда только Антон будет любоваться своим портретом. Как-то слишком самовлюблённо. Значит и свой рядом повесит. Чтоб и на Арсения любовался тоже. А то чё. — И не влюблённая тоже? — Антон поворачивает голову, почти ударившись о лоб Арса. Смотрит на него тоже и улыбается, почти хихикает. Поймал.

***

      Антон улавливает запах бензина, разлитого на асфальте, и хмурится. Вокруг бегают люди, шуршат, разговаривают и мешают пройти. Он протискивается в свободное место между женщиной с огромными чемоданами и двумя уже не мило-маленькими детьми и мужчиной со спортивной сумкой, накинутой через плечо. Встаёт, придерживая на плече лямку от рюкзака, и поднимает мрачный взгляд наверх. Небо над головой тёмно-серое, тяжёлое, и Антон твёрдо для себя решил, что любит наблюдать за такой погодой из тёплой квартиры, глядя в окно, а не будучи на улице. Понемногу начинает накрапывать дождь, и парень натягивает кепку посильнее, чтобы не попало в глаза. Всё так раздражает, наполняет агрессией, и Антон искренне не понимает, в чём дело. Сегодня он встал с двух ног, выпил вкусный кофе, позавтракал яичницей Арсения, полежал на всех поверхностях, пригодных для этого, посмеялся с мемов, которые ему кинул Илья, показал парочку Арсению, попрощался с ним и вышел из дома часов в десять вечера, отправившись на вокзал. Походу, на заводе хороших дней сломался один из механизмов, и внутри Антона загорелось, как лампочка, осознание — он долго не увидит Арсения. Поэтому всё валится из рук, бесит и настораживает. Женщина слева дёргает сына — на вид мальчику около девяти лет — за рукав куртки и рявкает на него, чтобы тот стоял нормально и не бесился. Девочка примерно такого же возраста довольно улыбается, видимо, потому что прилетело не ей, но мать, недолго думая, хватает и её тоже, потому что та запачкала новые кроссовки в луже. Антон ухмыляется. Так-то. Почти механический голос сообщает, что поезд прибыл на девятый перрон, и парень вместе с огромной серой толпой направляется к нужной станции. На огромном табло, размещённом над входом в здание вокзала, появляется новая строка — Санкт-Петербург — Воронеж. Поезд 479А, 00:45. Антон купил самый дешёвый билет на самое уебанское место — верхняя полка на боковушке возле туалета. На сайте, благо, можно было посмотреть, какие места ещё свободны, и перед выходом парень ещё раз убедился, что нижнюю полку никто не взял. Зато все четыре места напротив него были выкуплены — Антон очень надеется, что это будут адекватные люди. Пройдя проверку паспорта и билета, Антон ловит на себе почти испепеляющий взгляд проводницы, тучной женщины лет сорока пяти, благодарит кивком головы и поднимается в вагон. Здесь уже обустраиваются люди: проходя по «коридору», он уворачивается от ног и рук с верхних полок, так и норовящих зарядить ему по лицу. Пару раз выслушав претензии о своём высоком росте и замечания по типу «расходятся тут со своими рюкзаками», Антон наконец добирается до своего несчастного места, бросает свой багаж в виде того самого чёрного рюкзака наверх и садится внизу, уставившись в окно. До отправления минут сорок, можно ещё сходить покурить, но уже отчётливо становится понятно, что поездка предстоит интересная — в купе напротив поселилась та мамаша с двумя детьми. Желание куда-то идти, что-то доставать, стелить и с кем-то разговаривать мгновенно отпадает. Так могло повезти только, блять, ему. Парень мысленно посылает всех нахер, и, пока есть такая возможность, залипает в телефоне.

Вы я на месте уже хочу отсюда съебаться даже курить расхотелось

Антон успевает лайкнуть пару постов в инстаграме с котиками и милыми щенятами, ещё раз проверить, на месте ли паспорт с билетом, и достать наушники из рюкзака, пока телефон не провибрировал аж три раза — семья напротив него дружно обернулась, на лице самой старшей из них промелькнула неприязнь. Шастун ещё раз феерично послал её в своей голове на половой орган и прижался задницей к красному креслу с символикой РЖД на спинке. Арс Что, всё настолько плохо? Не думал, что что-то в принципе может заставить тебя расхотеть курить)) Я вот чай пью

Вы напротив меня мамаша с двумя вредными детьми, скоро пропадёт связь, в вагоне выключат свет и они сожрут меня пока я сплю

В противоположном конце вагона Антон замечает проводницу, объясняющую пассажирам технику безопасности и рассказывающую, наверное, что у них новые ахуенные биотуалеты, которые сломаются, как это обычно бывает, через час, когда всем внезапно захочется ими воспользоваться. Шаст замечает молодого человека, явно идущего в его сторону оттуда же, где он только что видел сотрудницу. Он, обогнув стоящего возле своей кровати Антона, протискивается на свободную нижнюю койку в купе напротив. Парень благодарит судьбу за то, что его нижняя полка по прежнему его. Женщина (Антону почему-то очень хочется назвать её жабой: у неё большой второй подбородок и небольшое косоглазие) недовольно фыркает, убирая с этой самой полки вещи своих детей-лягушат, и с ног до головы рассматривает пришедшего парня. На вид — ровесник Антона, у него тоже только рюкзак, из ушей торчат наушники, и выглядит он совершенно спокойным и расслабленным, словно его сюда фея на ручках донесла, а не он сам пробежал под уже разыгравшимся ливнем. У него мокрая светлая чёлка, капли с которой катятся по щекам с шеей и исчезают под воротником куртки. Улыбается ещё. — Здравствуйте! Извините, что потревожил вас. Меня зовут Лёша, — он протягивает узкую ладонь маме-жабе, и та недоумённо пожимает её, натягивая брови почти на затылок. Она тоже представилась, вроде, Галей, всё ещё рассматривая парнишку. Дети упрямо делают вид, что не замечают никого вокруг, сидя в телефоне своей родительницы. — Надеюсь, у нас не возникнет недопониманий, всё-таки сутки вместе ехать! — он снова улыбается и оборачивается на Антона. — Антон, — мгновенно вскакивает Шастун, пожимая протянутую ладонь, — очень приятно. — Взаимно! — у Лёши большие серые глаза и очень располагающая к себе улыбка. Антон надеется, что хотя бы с ним будет не так грустно ехать. Пройдя, наконец, проверку ещё раз и услышав удивительную историю о том, что биотуалеты действительно новые, что у проводницы можно попросить чай и что-нибудь к нему, вроде печенья, они все получили комплекты постельного белья. Антон сразу постелился, параллельно слушая закачанную в телефон музыку в наушниках. Он использовал вторую простыню для нижней кровати как шторку: подоткнул под плед на третьей полке, чтобы не упала. Не хочется, чтобы его всё-таки кто-то сожрал, или пялился, пока он спит. Арс Ты давай там аккуратнее Живым ещё нужен Маме привет передавай! Антон лежит в своём убежище и отвечает на сообщения Арсения тремя скобочками, которые в силу отсутствия интернета дойдут до него лишь утром или ночью в какой-нибудь Твери или Рязани. Зарядки на телефоне вполне должно хватить до завтрашнего обеда, а потом он попросит у соседа (они заобщались, Лёша даже попросил его ник в телеге) повербанк и подзарядится. Антон убирает телефон с наушниками в сеточку над подушкой, где помимо этого ещё лежит пачка влажных салфеток и набор с зубной щёткой, пастой и бритвой. Но это так, если ему в Воронеже ебать как захочется побриться. Он едет к маме. Давно обещал, ещё на Новый год, но тогда билетов не было, да и денег. Из Воронежа он уехал после смерти Димы. Проторчал там ещё пару месяцев, собрал манатки и полученные на подработках деньги и уехал в культурную столицу. Да, вот так просто. Всё возможно, если сильно захотеть. Вот к чему такие перемены привели: новый близкий человек в его жизни, с которым он делит быт, крепкая зависимость от сигарет и куча фоток Питерской архитектуры в галерее за почти два года жизни там. Мама тяжело перенесла его переезд — у них настолько тёплые и доверительные отношения, насколько они могут быть между матерью и чадом. Майя всю жизнь работала, чтобы у Антона было всё, о чем он мог только заикнуться, ведь тот стеснялся. Ему всегда хотелось, чтобы мама и себе тоже что-нибудь купила. Женщина всегда спрашивала у него совета (а он у неё), поддерживала его в любых начинаниях и просто бескрайне любила своего единственного сына, которого растила одна. Отец ушёл, когда Антону было пять лет, он его уже и не вспомнит: в голове лишь смазанные воспоминания о том, как тот, пьяный, вёл его в садик утром и качал на качелях во дворе. Даже лицо мозг не может собрать в целостную картину, но у Шаста и не было надобности в отце, ему хватало материнской любви и мальчишек во дворе и школе, которые закаляли в нём мужество, упрямость и жестокость в нужные моменты жизни. От папы ему досталось только отчество — Андреевич, красивое, а фамилия мамина. В голове вспыхивает картинка драки в восьмом классе — Антон с Макаром тогда бок о бок дрались со старшеклассниками, не помнит, правда, из-за чего, но помнит, что их было в разы больше. Шаст гордится до сих пор, что разбил одному нос, а второму нанёс мощный удар в солнечное сплетение: тот парень упал на спину и рвано дышал ещё пару минут. Антону, правда, тоже прилетело — он пришёл домой с рассечённой бровью и разбитой губой. Макар обошёлся без травм, так, пару синяков — он сам по себе крепкий. За окном уже давно темно, Антон лежит на правом боку с заведёнными под подушку руками. Ему холодновато, и даже толстовка, которую он не стал снимать как раз чтобы не замёрзнуть, не спасает — он всё равно чувствует, что нос у него холодный и ладони тоже прохладнее, чем обычно. Даже не влажные. Краем уха слышит чей-то храп — наверное, жабы-Гали — и копошение. Парень сразу понимает, что это Лёша. Звук раздаётся очень близко, но ниже. Антон выглядывает из-за своей шторки и смотрит на молодого человека. Тот достаёт с третьей полки плед, расстилает и садится, подтягивая колени к себе. На столе у него чай в кружке с железным дном и гравировкой РЖД и какие-то конфеты. Лёша замечает его, салютует кружкой и прячет в ней улыбку. Антон отвечает такой же лёгкой улыбкой и спускается вниз. Табло над дверью в туалеты свидетельствует о том, что оба свободны и время уже три часа ночи. До остановки, если ему не изменяет память, минут двадцать, и спать не хочется, значит можно выйти и покурить. Арсу, может, позвонить, он вряд ли спит. Избавившись от лишней жидкости в организме, Антон возвращается в вагон и садится на нижнюю полку, ставя локти на стол. В этой местности дождя нет — лишь чистое звёздное небо, покрывающее нескончаемые леса, иногда поля. В голову закрадывается мысль дождаться рассвета, чтобы пофоткать, но он решает оставить её — днём вырубится, а к вечеру будет как зомби. Невкусно. — Антон, — зовёт его сосед. Парень отзывается, поворачивается в его сторону и вопросительно выгибает бровь. Лёша садится на край своей кровати, ближе к нему, и кладёт на стол Шаста горсть конфет. Кажется, шоколадных. Антон благодарно кивает головой, говорит, что не голоден, но блондин настаивает и не берёт лакомство обратно. Шастуну казалось, до этого момента, что такие люди вымерли, но перед ним сидит живой пример, что нет. Ну, или он последний экземпляр. — Спасибо, правда, спасибо, — мнётся Антон, собирая угощение в ладонь, после погружая её в карман худи. Фантики шелестят, и Антон молится о том, чтобы не призвать на этот звук соседских деток, мирно сопящих на верхних койках. Раз ему подвернулась такая возможность — делиться он не собирается. Это уже Лёшины проблемы. Оставшееся время он проводит за поеданием конфет в своём убежище за шторой.

***

      Остановка в каком-то Залупинске даёт Антону возможность выбраться из объятий тонкого одеяла, накинуть на себя куртку и выйти на свежий воздух. Кончиками пальцев в кармане он нащупывает телефон, сигареты и зажигалку. Ближайшие семь минут пройдут в идиллии. Парень закуривает, со вкусом втягиваясь, и опрокидывает голову. Где-то вдалеке светится луна, возникает желание на неё повыть, потому что всё по-прежнему раздражает. Спасибо, что Лёша не пошёл с ним — Антон уверен, он бы не отстал от него с разговорами. Вместе с ним на станции стоит рыжая девушка лет двадцати, тоже курящая, и взрослый мужчина в одной футболке и растянутых трениках, болтающий с кем-то по телефону. Надо тоже поболтать. — Здорово всем беснующим, — здоровается Арсений. — Привет, — улыбается Антон, прерываясь на ещё одну затяжку. — Чего не спишь? — парень слышит, как на том конце провода Попов звенит посудой. Наверное, моет кружку после чаепития. Или кушать готовил. В три часа ночи. — Думы думаю, завтра ещё целый день шароёбиться. И вечер. Тут холодно ещё, кондиционер, пидорасы, не включают, — жалуется Шастун, кидая уже докуренный бычок на сырой асфальт, придавливая его мыском кроссовка. Сопровождающая их в пути девушка — уже другая, выглядит симпатичнее, да и младше той лет на двадцать — помогает спуститься на землю маленькому мальчику, мамой которого оказалась та самая рыжая девчонка. Пиздец. По ней и не скажешь. — Те детки спят? Ты проверил наличие всех конечностей? Вдруг уже обнаружится пропажа, — Арсений выключает воду, видимо, в кухонном кране, и закрывает балконную дверь. Антон слышит чирканье зажигалки и ждёт, пока собеседник закурит. — Да, правой руки нет, дрочить будет нечем. Арс смеётся, выдыхая табачный дым. — Не переживай по этому поводу. Проводница в большой куртке махнула рукой в его сторону, давая понять, что поезд собирается трогаться. — Мне нравится ход твоих мыслей, — Шаст запрыгивает на ступени и идёт по вагону. — У нас станция закончилась, щас связь пропадёт. Ложись давай спать. — Добрых снов и удачной дороги, Антон. От резко сменившегося томного голоса у Антона почти пошли мурашки. Или это от холода. Скорее первое. — Спокойной ночи, Арс! — отвечает он и бросает трубку. Пожалуй, теперь можно уснуть.

***

      Первое октября Антон встречает в шесть утра, когда мальчик (Шаст сквозь пелену сна всё же услышал, что его зовут Вадим) разливает на себя горячий чай и начинает рыдать, пока Галина ублажает его громким матерным шёпотом. Антон подхватывает чьё-то громкое «да блять» так, что вся не спавшая семейка в миг замирает и затихает, словно понимая, что они тут, сука, не одни. Он поспал два с половиной часа, среди которых ещё примерно двадцать минут заняла очередь в туалет часа в четыре. Перевернувшись на другой бок, при этом больно стукнувшись головой о низкий потолок, Антон проклинает весь мир вокруг, и себя в том числе, за привычку «раз проснулся, то вставай». Провалявшись ещё некоторое время, стараясь поймать сон, Шастун принимает поражение и открывает глаза. За окном светит солнышко, пейзажи сменяются один за другим, и Антон обещает себе пополнить галерею новыми красотами. Спустив длинные ноги, а позже и всё туловище на пол, Антон убирает простыню-шторку, комкает и кидает куда-то на подушку. Потом уберёт. Из рюкзака он достаёт стаканчик, пластиковый контейнер с бутербродами, которые Арсений заботливо сделал ему вчера, пакетик чая и кубики сахара. Он сразу кидает в стакан два куска, суёт чайный пакетик и с этим набором двигается в сторону кулера с кипятком в начале вагона. Практически все ещё спят — Антон замечает только двух женщин, которые складывают постельное бельё и скручивают матрасы. Видимо, сейчас будет остановка, на которой они выйдут. Антон, пока кипяток наливается в кружку, достаёт из кармана худи телефон — вместе с ним оттуда выпадает пара фантиков, которые он тут же поднимает и выкидывает — и смотрит местоположение. Елец. Хуй знает, чё это. Заварив чай и приземлившись на своё законное место, Шаст замечает сопящего Лёшу и девочку над ним. Она из этой семейки самая адекватная — Антон ни разу даже не слышал её голоса. Девчонка только взбесила его на вокзале своей нахальной улыбкой, но лично ему ничего плохого не сделала. А Вадим, который, блять, рыдал на весь вагон, даже не стесняясь, сейчас посасывает баранку на кровати матери и пялится в её телефон. Там мультик какой-то. Новый, он таких не видел. Антон, конечно, не отрицает, что он преувеличивает и что семья, может, даже и нормальная. Он жуёт бутер с колбасой и сыром и понимает, что даже Лёшу готов во многом обвинить просто потому, что ненавидит быть в одном помещении с незнакомыми людьми дольше нескольких минут, и в этом никто, кроме него, Антона, не виноват. Но всё равно бесит. Нахуй он эти конфеты жрал. Потом изжога замучила. Всё заебало.

Вы доброе утро ещё 18 часов пиздошить я устал

Бутерброды вкусные. Шастун посылает в космос флюиды благодарности Арсению. Он надеется, что хотя бы этот полуночник выспится и встанет не раньше двенадцати. Парень вспоминает, что у него на сегодняшний день есть ещё пара чайных пакетиков, лапша быстрого приготовления и пюреха. Заебись. Телефон вибрирует, Антон на мгновение пугается, но видит, что сообщение от мамы. Спасибо. Значит Арс ещё спит. И сеть ловит. Мама Антоня! Доброе утро. Как ты? Как дорога? Во сколько прибытие? Я могу встретить тебя! Шаст улыбается и, сунув остатки бутерброда в рот, вытирает руку о штанину, печатая ответ одним пальцем.

Вы привет мам нормально, но устал правда, не люблю же так добираться приеду в 12 ночи, встречать не надо сам доберусь

В окошке 4G вдруг появляется противная Е-шка. Антон выключает телефон и снова пялится в окно, думая о том, как же хочется уже наконец доехать.

***

      К трём часам дня Антон отлежал все бока, миллион раз попытался подремать (пару раз даже получилось), несколько раз сходил умыться, попробовал поймать связь (безрезультатно) и разрядил в итоге телефон, пока листал всю свою галерею в третий раз. Он долго рассматривал фотографию Арсения на набережной, и, когда экран потух, с грустью посмотрел на спящего Лёшу. Всё ещё дрыхнет, блин. А ему зарядка нужна. — Извините, — Шаст нагнулся к Галине, на что та выпучила на него косые глаза, не ожидавшая резкого начала диалога. — Мне телефон зарядить надо, а у вас розетка есть. Можно? — он протягивает ей провод с телефоном, и она кивает, кладя его экраном вверх на стол, включая вилку в розетку. — Спасибо! Ну и что теперь делать. Антон не подумал даже какую-нибудь книжку взять — у Арса их миллион — или сканворды. Ему тоже уже двадцать три, хули, пора. В голову закрадывается мысль прогуляться до вагона-ресторана, но он быстро её отметает, потому что не голоден, а деньги всегда нужны. Вдруг чё. В итоге снова ложится к себе наверх и пялится в окно, даже не замечая вновь подкрадывающийся сон.

***

      — Антон, — шепчут ему на ухо, тормоша за плечо. Он дёргает им, нечленораздельно мыча, не собираясь открывать глаза. — Антон, блин, просыпайся. Прямо перед ним стоит Лёша — снова, блять, улыбается — и разглядывает его сонное лицо. Антон протирает глаза, вытягивает руки перед собой, слышит хруст локтей и мечтает увлажнить пересохший рот. С открытым, видимо, спал. Спасибо, что без лужи слюней рядом. Язык еле шевелится, но парень выдавливает из себя краткое «а». — Сейчас приедем уже, собирайся, — отвечает сосед, отворачиваясь и садясь к себе на уже сложенный матрас. Антон выглядывает в коридор — люди уже копошатся, собираются, а потом замечает на часах время. Пиздец, он спал… восемь часов?.. На столе внизу он замечает свой телефон с зарядкой и смотрит на остальные места напротив него — пусто. Они вышли уже, наверное. — Бля-я-а-а, — тянет Шаст, спускаясь на пол и вытягиваясь во весь рост. Антон уверен, что скоро будет скрипеть так же, как его кровать дома. В желудке тихонько постанывают киты, но времени на королевскую трапезу в виде доширака нет, поэтому он складывает всё содержимое из сетки, со стола и кровати в рюкзак, скручивает матрас и включает телефон. Мама ответила смайликом с поцелуйчиком, а Арсений записал голосовое. Сердце пропускает удар. Хоть бы загрузило. Антон нажимает на синий треугольничек, он превращается в колёсико загрузки и грузится с десяток секунд. Поднеся динамик к уху, Шастун слышит: — Пропал ты куда-то, емае, — слышно, как Арс открывает и закрывает какие-то двери, ходит по квартире, — я встал в двенадцать, дома так тихо и пусто без тебя. Непривычно. И смеётся. Ему непривычно без Антона. Для него что-то не так без Антона. Вау. — Ты идёшь? — Лёша, уже полностью одетый, кивает в сторону окна. Поезд замедляется, Антон наблюдает картину знакомых огней вокзала. Воронеж. Как же он скучал. — Да. Увидимся? — спрашивает он, пожимая руку блондина, уже стоя на перроне. — Конечно! И убегает в противоположную сторону. Его там, наверное, кто-то встречает и ждёт. Антона тоже. Только где-то там, на левом берегу Воронежа. Его там с трепетом ждёт мама, которую он не видел больше года. В груди что-то ворочается.

Вы я на месте

Он приехал домой.