Silver flame

«Боль — это то, что делает нас реальными. Пока мы чувствуем — мы живы.»

— Норвежский лес.

Комната для тренировок.

Я дошла до тренировочного зала медленно, будто каждая секунда на этом пути отмерялась сердцебиением. За дверью было тихо, но я знала, что он там. Стив говорил — три часа. Три. Часа. Он снова потерял контроль. Он снова замкнулся. И снова — один. Он избегал всех, но больше всего — себя. Я стояла перед дверью, не решаясь войти. На кончиках пальцев — дрожь. В горле — сухо. Это должно быть просто. Открыть. Войти. Сказать. Но в груди — камень. Я подняла руку, коснулась ладонью холодного металла двери. Сквозь него будто чувствовалась энергия — тугая, глухая, сдерживаемая. Он был там. Он был сломан. И именно потому я должна была быть рядом. Но ноги не двигались. «Ты любишь его, Лэйн…» Голос Ванды все еще звучал в голове. И это было правдой. Такой острой, что от нее хотелось зажмуриться. Я сделала вдох. Выдох. Один шаг — и остановка. Что, если он не захочет меня видеть? Что, если это признание станет только новым грузом? Что, если я опоздала? — Черт… — прошептала я. Пальцы вжались в ткань куртки у сердца, будто это могло его удержать. Или успокоить. Он был за этой дверью. И если я уйду сейчас — это будет уже не страх. Это будет предательство. Я закрыла глаза на секунду. Пусть мое сердце выстучит последнюю слабость. Пусть дрожь пройдет сквозь тело — и останется там. А я должна идти дальше. Я не Ванда. Я не Стив. Я не спаситель, не капитан, не ведьма. Но я — та, кто любит его. И, может быть, только это сейчас и важно. Я подняла руку и, прежде чем могла снова передумать, толкнула дверь. Открыла. И вошла. Запах металла, пота, пыли. Свет тусклый, как будто день закончился раньше. Баки стоял у стены, спиной ко мне. Он бил по тренировочному манекену. Снова. И снова. И снова. Так, будто пытался выбить из себя все, что накопилось. Я не сразу решилась заговорить. Потом — просто позвала: — Баки… Он замер. Кулак на полпути до очередного удара. Плечи — напряженные, дыхание — сбитое. Он не обернулся. — Это не лучшая идея, Лэйн. — сказал он хрипло. Голос сорванный. Изломанный. Как будто он сам уже не верит в то, что говорит. Я сделала шаг ближе. — Я не ищу лучших идей. Я просто пришла. Потому что ты — здесь. Я не видела тебя долгое время… Он медленно повернулся. Его взгляд был… уставшим. Опустошенным. Голубые глаза, когда-то полные жизни, теперь были затянуты тенью. Но когда он посмотрел на меня — что-то дрогнуло. — Я опасен. — тихо сказал он. — Я… не должен быть рядом. Ты не понимаешь, что я сделал. Я снова… — Я понимаю. — перебила я. — И все равно здесь. Он снова вскинул руку — и ударил по манекену. С силой, будто хотел разрушить не только резиновую оболочку, но и все вокруг себя. Удар. И еще. И еще. С каждым движением мышцы на его спине вздувались под тканью, дыхание становилось все тяжелее, грубее. Он не тренировался. Он наказывал себя. За то, что сделал. За то, кем был. За то, что не мог простить. — Баки… — позвала я вновь, но он продолжал. Я не выдержала. Подошла ближе, тихо, будто приближалась к зверю, загнанному в угол. Осторожно коснулась его плеча. В одно мгновение все напряжение в нем сникло. Рука сжалась в кулак, потом обессиленно упала вдоль тела. Голова склонилась вперед, тяжело, будто он больше не мог держать на себе вес собственных воспоминаний. — Я убил несколько человек тем днем, — произнес он глухо. — Еще с двадцать покалечил. Людей, которых должен был защищать. И… я причинил боль тебе. А ты упрямо стояла и защищала меня. Он говорил это, не поднимая глаз, не оборачиваясь, но каждое его слово врезалось в меня сильнее любого удара. Мои пальцы непроизвольно скользнули к щеке — к следам, что остались после того, как он снова потерял контроль. Но я не чувствовала злости. Только ту же боль, что жила в его голосе. Я подошла ближе и, не убирая руки, медленно прижалась к нему. Положила подбородок ему на спину, обняла его сзади так, как только могла — тихо, бережно, будто сама пыталась его удержать в этом мире. Он не шевельнулся. Только дышал — прерывисто, будто дышать было трудно. — Я знаю. Теперь все кончено. — добавила я, чуть тише, ближе к его шее. — Навсегда. Ангус стер этот чертов код Гидры. Ты свободен. Он повернулся ко мне медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Взгляд — опустошенный, выжженный изнутри, как после бесконечной битвы, в которой победа была невозможна. И вдруг… он усмехнулся. Тихо, надломленно. С такой болью, что сердце у меня оборвалось. — Я никогда не избавлюсь от этой части себя. — сказал он. — Она во мне. Навсегда. Я могу носить другую одежду, говорить другие слова… но внутри я все тот же. Убийца с кровью людей на руках. Я не герой, Лэйн. Не человек, за которого стоит бороться. Я — напоминание. Об ошибках. О боли. О тех, кого уже не вернуть. Он говорил это спокойно, но я слышала, как внутри него все кричит. Видела, как дрогнул угол его рта, как побледнели пальцы, сжимающиеся в кулаки, чтобы не показать дрожь. Он верил в это — всем своим существом. Верил, что он порчен. Что он недостоин. Я сделала шаг вперед. Молча. И прежде чем он успел сказать еще хоть слово — подняла руку и аккуратно приложила палец к его губам. — Тсс… — выдохнула я. — Замолчи. Он замер, удивленный, будто не ожидал от меня ни слов, ни прикосновения. Я заглянула ему в глаза — прямо, честно, так, как он избегал смотреть на себя самого. — Пусть у тебя есть кровь на руках. — сказала я тихо. — Это не пугает. Ни людей, которые остались рядом. Ни меня. Я опустила руку, но осталась близко, чтобы он не смог снова отступить в свою вину. — Баки… Я понимаю тебя, как никто другой. Потому что я сама делала то, о чем стараюсь не вспоминать. Потому что у меня тоже есть прошлое, от которого хочется бежать. Но оно не должно управлять тобой. Ты не обязан вечно платить за то, кем тебя заставили быть. Он хотел что-то возразить — я видела, как дрогнули губы, как вспыхнула внутренняя борьба. Но я не дала ему. — Это было. Но теперь все иначе. Ты жив. Ты свободен. И только ты решаешь, кто ты теперь. Прошлое… оно остается, да. Но ты можешь переступить через него и идти вперед. Не как убийца. А как человек, который выбрал — жить. Выбрал бороться. И спасать. Снова и снова. Потому что именно это ты делаешь. Ты каждый день доказываешь себе, что не сломался окончательно. Я взяла его руку — ту самую, металлическую, которой он боялся прикоснуться. Обняла ее ладонями, словно это не оружие, а часть его самого. — Ты не чудовище. Я замолчала, потому что больше не знала, что сказать, — или, может, знала, но боялась. Мы стояли так — в тишине, наполненной слишком многим. Он смотрел на меня, и я чувствовала на себе его взгляд, будто он пытался прочитать то, что я упрямо держала внутри слишком долго. Баки слегка наклонил голову, нахмурившись, и тихо спросил: — Что с тобой? Он сказал это почти осторожно, будто уже знал, что ответ может стать поворотом, от которого не будет возврата. Я отвела взгляд, губы дрогнули. В груди сжималось, как перед прыжком в холодную воду. Я колебалась. Черт, я по-настоящему колебалась. Но потом… я подняла голову. Резко. Слишком быстро, слишком решительно — как будто это могло помочь мне не рухнуть прямо здесь, перед ним. — Я влюблена в тебя, Барнс. Он дернулся — не физически, но в глазах мелькнуло нечто — растерянность, страх, уязвимость. Но я не дала ему и секунды на то, чтобы сказать хоть слово. Просто выдохнула и продолжила, будто если остановлюсь — то уже не скажу никогда. — И возможно, я дура. Потому что обещала себе. Клялась, что что бы ни случилось — ни за что на свете не почувствую к тебе хоть что-то. Понимаешь? Я ненавидела тебя. До дрожи. До слез. Ненавидела за все, что ты сделал, за то, кем ты был. За то, как ты смотрел, как молчал, как не хотел пускать меня ближе. Голос дрогнул. Я сглотнула, но не остановилась. — А потом я начала ненавидеть себя. Когда поняла, что… чувствую. Что все это не отвращение. Не злость. Это страх. Потому что ты зацепил во мне что-то, что я пыталась прятать глубоко и навсегда. Потому что ты стал частью меня тогда, когда я меньше всего была к этому готова. Мои пальцы сжались в кулаки. — Я влюбилась в тебя, когда думала, что ты — последнее, что может меня спасти. Я влюбилась в тебя, когда ты был самым разрушенным человеком, которого я когда-либо знала. И, наверное, именно поэтому. Потому что ты не прятал свою тьму. Потому что ты не пытался казаться кем-то другим. Потому что ты выжил. Потому что ты — ты, черт возьми. Я сделала вдох, уже не в силах сдерживать боль, которая поднималась изнутри. — Я не прошу тебя ответить. Не сейчас. Может, и никогда. Я просто не могла больше это держать. Я устала молчать. Устала делать вид, что мне все равно. Устала притворяться, что я сильнее, чем есть на самом деле. Я посмотрела ему прямо в глаза, и все, чем я была — страхом, любовью, болью, надеждой — вспыхнуло во взгляде, который, наконец, был по-настоящему мой. — Так вот. Вот правда. Делай с ней что хочешь. Но знай: ты не один. И ты никогда не был один. Баки молча посмотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось — потеплело, смягчилось. Он медленно поднял руку и нежно коснулся моего лица. Его ладонь была теплой, шершавой, но в этом прикосновении было столько осторожности, будто я могла разбиться от одного неосторожного движения. Я не выдержала — прижалась щекой к его ладони, выдыхая, будто наконец отпустила груз, который несла слишком долго. Он улыбнулся — тихо, едва заметно — и сказал почти шепотом: — Я знаю. Я моргнула. — Что?.. — Я знал, Лэйн. — повторил он, голосом, будто бы для себя. — Уже давно. Просто… ждал. Ждал, пока ты сама скажешь. Без всех своих масок. Пока будешь готова. Я резко отпрянула, будто его слова ударили меня в грудь. В следующую секунду — толкнула его. Не сильно, но с яростью. Он не сдвинулся ни на сантиметр — стоял, как стена, почти с виноватым видом. Но все же с улыбкой. — Ты сволочь, Барнс! — я почти выкрикнула это, глаза горели. — Ты знал?! Ты знал и позволил мне вот так… вытягивать из себя эти слова, как будто это пытка? Он отвел взгляд, будто стыдясь, но все равно не перестал улыбаться. А потом… засмеялся. Настояще. Глухо, с хрипотцой. Так, как он смеялся редко — как будто впервые за долгое время почувствовал что-то живое внутри себя. — Что? — я нахмурилась, сжав губы. — Тебе весело? Я скрестила руки, закатив глаза с таким видом, будто готова убить его прямо сейчас — но даже сама не заметила, как на губах дрожала улыбка. — Ты милая, когда злишься. — сказал он, слегка склонив голову, глядя на меня с насмешкой и… нежностью. И от этой фразы я будто расплавилась. Черт бы его побрал. Я все еще стояла, нахмуренная, с руками на груди, будто пытаясь удержать внутри остатки злости, чтобы не простить его слишком быстро. Черт, да я злилась. Искренне. На него, на себя, на все это чувство, которое уже невозможно было спрятать. — Прекрати так смотреть. — пробормотала я, не поднимая взгляда. — Как так? — его голос стал мягким, почти игривым. Он сделал шаг ближе. — Как будто все хорошо. — процедила я сквозь зубы. — Как будто я только что не признавалась тебе в своих чувствах, а ты… ты просто стоишь и смеешься. — Я смеялся не над тобой, Лэйн. — он был уже совсем рядом. Настолько, что чувствовалось тепло его тела, его дыхание. — Я смеялся потому, что… даже не знаю. Потому что мне чертовски повезло. Я вскинула взгляд. Он был всего в нескольких сантиметрах, и в его глазах не было ни тени насмешки — только теплая, искренняя нежность, та, что поднималась с глубины и обволакивала меня, разоружала. — Не подходи. — пробормотала я почти шепотом. — Я все еще злюсь. — Правда? — он сделал еще шаг. Теперь между нами не осталось ни капли воздуха. — А я вот думаю, что уже нет. Я собиралась возразить, сказать что-то язвительное, уколоть — но не смогла. Слова застряли в горле, растаяли. Потому что он смотрел на меня так, будто я — центр его мира. Так, как никто не смотрел на меня раньше. Вся злость, которую я пыталась удержать, улетучилась. В одно мгновение. Словно он просто вынул ее из меня своим прикосновением, своим взглядом. Вместо нее осталась только слабость. И желание — быть ближе. Быть с ним. — Проклятие. — выдохнула я, опуская руки и закрывая глаза. — Ты не играешь по правилам, Барнс. — Я их не умею соблюдать. — прошептал он, и, прежде чем я успела что-то ответить, коснулся своим лбом моего. — Особенно когда дело касается тебя. Он не отступил. Не убрал руки. Не отвел взгляда. — Ты с ума сводишь меня, Лэйн. — сказал он тихо, с хрипотцой в голосе, как будто каждое слово было вырвано из самого нутра. — С первого дня. С первого твоего взгляда, этого… ледяного, как нож. Ты тогда даже не сказала ни слова, а я уже знал — ты останешься занозой под кожей. Он усмехнулся, но в его глазах не было легкости — в них плескалась усталость, нежность и что-то слишком тяжелое, чтобы назвать это просто “чувством”. — Я пытался держаться подальше. Ты же огонь, Лэйн. Настоящий. Обжигаешь все, к чему прикасаешься. А я — кто? Металл. Старый, поцарапанный. Думаешь, не замечал, как смотрел на тебя? Как слушал, когда ты молчала громче, чем кричала? Он на секунду отвел взгляд, стиснув челюсть, будто боролся с чем-то внутри. — Я сто раз говорил себе: не втягивайся. Она тебя ненавидит. И это к лучшему. Так безопасней… для нее. Но потом ты появилась рядом — не как боец, не как союзник… как та, кто видит. Настоящего. Меня. И это было чертовски страшно. Потому что я не помню, когда в последний раз кто-то смотрел на меня не как на оружие, а как на человека. Он поднял глаза, в них было все: упрямство, вина, боль, надежда. — Я не говорю красиво, ты знаешь. И не умею бросаться словами. Но если однажды все это исчезнет — если нас сотрет война, или время, или судьба… — он сделал шаг ближе, и теперь наши дыхания переплетались. — …То знай. Ты — единственная, из-за кого я бы повернул назад. Единственная, ради кого я бы остался. Он замолчал, но не отстранился. Только смотрел. Смотрел так, что у меня перехватило дыхание. Без «люблю». Без «влюблен». Но я слышала их в каждом его слове. Я усмехнулась, приподняв бровь, и склонила голову чуть набок: — Ты умеешь красиво говорить, все-таки, Барнс… — протянула я, чуть хрипло, с невольной улыбкой. — Возможно, именно из-за этого все девчонки Бруклина хотели быть твоими. Он ухмыльнулся краем губ, но глаза остались серьезными, изучающими. — Возможно. — сказал он. — Но ты не «все девчонки Бруклина». Ты — та, кто может сломать мне челюсть за одно не то слово. И все равно я смотрю на тебя, как последний идиот. Я хмыкнула и покачала головой, будто хотела возразить, но не смогла. Не было слов, не было нужды что-то рушить этой нашей странной искренностью. Он шагнул ближе — и я почувствовала, как весь воздух между нами натянулся, как струна. — А ты знал, что я ненавидела тебя? — сказала я чуть тише, прищурившись. — Просто… лютой, отчаянной ненавистью. Особенно за то, что ты оказался не таким, каким я хотела тебя видеть. Он кивнул, не отводя взгляда. — И все равно ты здесь. Я фыркнула, но голос предательски дрогнул: — Да. Все равно я здесь. И это было правдой. Все остальное — уже не имело значения. Он подошел ближе, и я почувствовала, как тепло от его тела окутывает меня, словно щит. Его рука легла мне на щеку, а взгляд был мягким, почти невыносимо теплым. Он медленно наклонился — не торопясь, будто давая мне шанс передумать, отступить, оттолкнуть. Но я не сделала ни одного движения. Его губы коснулись моих. Легко, будто касался чего-то слишком хрупкого. Это был не порыв страсти, а будто клятва — теплая, осторожная, как дыхание перед боем. Потом он прижался лбом к моему, выдохнул — и поцеловал меня в лоб. С уважением. С доверием. С такой тихой, упрямой нежностью, что у меня внутри что-то дрогнуло. — Я так чертовски рад, что ты моя. Ты… — прошептал он, и голос его был хриплым от эмоций. — Сильная. Настоящая. Моя. Я опустила глаза, пряча дрожащую улыбку. Обняла его, крепко, прильнув к нему так, как будто только его руки могли удержать меня в этой реальности. Но в сердце — не вспыхивала эйфория, как я ожидала. Не было победного света. Было… что-то другое. Колючее. Острое. Слишком знакомое. Правда. Аинири. То место, куда я должна отправиться. После войны. После победы. Если мы выстоим. Если она падет. Если я уйду. И как я могу сказать ему об этом сейчас? Когда он только что открылся. Когда я стала для него якорем. Как я могу развернуть это счастье и показать ему обратную сторону — мое обещание, мою жертву? Как можно отдать свое сердце и сразу предупредить, что его разорвут? Он, будто почувствовав, что-то изменилось, поднял руку и одним пальцем мягко приподнял мне подбородок, заглянул в глаза. Его взгляд был сосредоточенным, проникающим — Баки всегда видел слишком глубоко. — Что-то не так? — спросил он спокойно, но голос чуть дрогнул. Я заставила себя улыбнуться. Неуверенно, но искренне. Сложила свои чувства в аккуратную коробку и спрятала ее в груди, туда, где не найдет даже он. — Все хорошо… — выдохнула я. — Просто я рада, что это взаимно, Баки. И это было правдой. Но не всей. Я не могу. Я не могу сказать ему это. Сейчас — нет. Потому что если он узнает… все, что только началось, закончится. Он снова замкнется. Оттолкнет. Будет ждать, когда я уйду. А я просто хотела еще немного побыть здесь. С ним. В этом теплом, крошечном «сейчас». Может, я и правда дура. Но сегодня — я просто была его. Он кивнул, будто принимая мой ответ без лишних слов. Без давления. Просто… доверяя. Молча развернулся и отошел в сторону, где на спинке лавки лежала его старая кожаная куртка — темная, с потертостями, которые говорили о слишком длинной жизни. Он взял ее одной рукой, привычным движением закинул на плечо. Повернулся ко мне. В глазах уже не было напряжения, только спокойствие и тот едва заметный огонек, который всегда появлялся, когда он смотрел именно на меня. Не как на соратницу. Не как на бойца. А как на кого-то… своего. — Пойдем прогуляемся. — сказал он негромко, чуть хрипло. — Здесь слишком душно. В его голосе не было скрытого смысла, не было игры. Только усталость, тишина, и желание побыть рядом. Не в стенах. Не среди прошлого. А просто… под небом. Я кивнула, не доверяя своему голосу. И мы пошли — не спеша, будто у нас впереди еще вечность. Хотя я знала: вечности у нас нет. Именно поэтому я хотела запомнить каждый его шаг рядом. Каждый взгляд. Каждый вдох этой странной, хрупкой тишины между нами. — Знаешь, я все время думаю об этом. Тогда, когда они накинулись… когда все эти федералы хотели меня заковать, как дикого зверя. — он качнул головой, словно вспоминая. — А ты… Ты встала между мной и ними, как будто я был не убийцей с досье на сотни страниц, а кто-то, кого действительно стоит защищать. Я опустила взгляд, вспоминая тот момент — их выкрики, оружие, напряженный воздух и то, как я шагнула вперед, не думая ни о последствиях, ни о страхе. Он продолжил, уже тише: — Я ведь думал, ты тогда просто… сошла с ума. Что никто в здравом уме не стал бы вставать за меня. Но ты… — он наконец посмотрел прямо на меня. В глазах не было ни защиты, ни маски. Только теплая, тихая благодарность, как редкий свет сквозь щели старых стен. — Спасибо тебе. За это. За то, что не позволила им запереть меня. За то, что увидела во мне человека, когда я сам в это не верил. Я замерла, стараясь дышать ровно, но от этих слов внутри все сжалось. В какой-то момент мои пальцы сами потянулись к его руке, едва коснувшись ее, чтобы не нарушить хрупкость момента. — Я не защищала тебя, потому что ты был прав или невиновен. — тихо сказала я. — Я сделала это, потому что ты был один. Потому что я видела, как ты держался из последних сил. Потому что ты был человеком, даже если мир тебя таким не считал. А мне этого было достаточно. Он усмехнулся — коротко, грустно. — Думаешь, я этого стоил? Я шагнула ближе и ответила прямо, не отводя взгляда: — Думаю, ты этого стоишь до сих пор. Он усмехнулся. — Ну что, будем жить долго и счастливо, заведем собаку, придумаем идиотские имена детям… или просто купим домик где-нибудь в глуши и будем пугать соседей моими металлическими пальцами. Как тебе план? Я усмехнулась, покачала головой, пытаясь скрыть, как сердце на секунду дрогнуло. — Смешно, Барнс. Особенно учитывая, что у меня уже есть Рэйф в метр ростом, ты не любишь соседей, и тебе даже пальцы не нужно показывать, чтобы их пугать — ты просто встаешь утром с этим своим вечно мрачным лицом. Он склонил голову, изображая обиду. — Эй, я стараюсь выглядеть приветливо. — Очаровательно. — вздохнула я и отвернулась, глядя вдаль, будто ловя спасительный ветер, чтобы не утонуть в мыслях. — Слушай, я понимаю, что ты не любишь загадывать вперед. Особенно с твоей… как бы это сказать… “профессиональной нестабильностью”. Я вскинула бровь. — О, вот это сейчас было почти романтично. Почти. — Я стараюсь. Но если вдруг… ну, представим, что у нас будет шанс на нормальную жизнь. — он сказал это небрежно, с той самой долей сарказма, за которой всегда пряталась правда. — Я бы хотел… чтобы ты была там. В этом будущем. Даже если оно будет совсем идиотским. Даже если я снова испорчу все. Даже если ты снова привяжешь меня к колонам цепями. Я усмехнулась, но внутри все оборвалось. Мне хотелось сказать «да». Согласиться. Закрыть глаза и представить, что ничего не случится. Что не будет никакой войны. Что Аинири — это просто название, а не приговор. — Ты слишком хорош в этих речах. — сказала я, будто в шутку. — Начинаю подозревать, что в Бруклине у тебя был тренинг по обольщению. — В Бруклине у меня был тыквенный пирог и старый велосипед. Все обольщение — это инстинкт. Я рассмеялась. Но смех был горьковатым. Потому что на мгновение я поверила — или хотела поверить — что это возможно. Будущее. Нормальное. Вместе. Но правду я все еще держала внутри, как наточенный нож в кармане.