Близнец смерти (Death's second self)

      ===== Глава 1 =====        Оскорбительный покойник - Тайная комната - Шеф криминальной полиции - Программа и как она работает - «Зачем ты делаешь это с собой?» - Внезапная кошка - Хайнрих Миллер - Кофе, альбом и воспоминания - Прощай, дом - Паника - «Когда я вырасту…» - Ночной совет - «Выходи играть?»              

[3 августа 1998 года,

понедельник,

10.26 утра]

             Мертвецу на вид около тридцати лет.       Ничем не примечательный шатен, со следами юношеских прыщей на небритых щеках; его обнажённый торс наполовину скрыт простыней, трупное окоченение уже почти разрешилось. В резком свете ламп тело кажется чрезмерно реалистичной куклой. Зои вздыхает и смотрит на Эрика. Эрик смотрит на тело – с таким видом, будто покойник нанёс ему личное оскорбление.       – Так ты уверен? – переспрашивает она, хотя в принципе и так знает ответ, и Эрик тычет затянутым в перчатку пальцем в хаос рваных ран на шее погибшего.       – Куда уж там. Смотри.       Белый халат сделал бы собеседника Зои похожим на врача – когда бы не клеёнчатый фартук, болтающаяся на шее защитная маска и пластиковые очки-консервы, сдвинутые выше лба. Типичный наряд для места, где они сейчас находятся, ведь, несмотря на чисто отдраенный кафель стен и плитку на полу, это – тоже далеко не операционная. Даже если забыть, чем именно тут пахнет.       – Вот, вот и вот, – быстро показывает Эрик на месиве, заменяющем трупу горло; какую тайнопись он способен там прочесть – профессиональный секрет, и Зои остаётся лишь верить на слово, – следы чёткие, пригодны для сопоставления.       В паузе, последовавшей за этими словами, слышно, как гудят на потолке люминесцентные лампы. Эрик задумчиво кривит на сторону рот и продолжает:       – Вот хоть бы на ужин кусочек прихватил, или на память... Какой-то слишком робкий каннибал, а, Шульц?       – С чего ты взял вообще, что наш кусака – каннибал? – У Зои есть свои мысли на этот счёт, но она не спешит их афишировать.       – А назови мне другую причину, по которой кто-то может буквально взять и разгрызть человеку глотку зубами? Каннибал, да ещё и гомик, скорее всего, – Эрик качает головой, словно осуждая в равной степени то и другое. Зои пожимает плечами.       – Ты же говоришь, что следов эякулята нет, и сексуальных манипуляций с телом не просматривается? – Она на всякий случай заглядывает в экспертное заключение, которое держит в руках. В глаза ей тут же прыгает строчка «…в области сонного треугольника – рваная рана 1.2 х 0.7 дюйма, глубиной 0.4 дюйма».       – Верно. Но ты ведь знаешь, что фантазировать и теребить пипиську он мог совсем не там и не тогда, где и когда играл в мясную лавку. – Кивок на тело на столе для вскрытий. – Хотя вот тут бы точно пригодился «сувенир» от нашего бедолаги, правда?       – Тебе, мне кажется, видней, – бормочет Зои и вздыхает. О чувстве юмора экспертов нет смысла даже и шутить – столь далеко оно за границей общепринятого.       – Не могу понять, почему клиент не отбивался, – сокрушается Эрик. – Соскобы из-под ногтей по нулям, ни синяков, ни ссадин, ни оборонительных ран, ни даже следов чёртова скотча. Вообще ничего. Он просто прилёг и дал себя загрызть.       Эрик раздражённо выпрямляется во весь свой высоченный рост и движениями, полными почти аристократического изящества, сдирает перчатки с кистей; руки у него жилистые, под стать всей остальной сухопарой фигуре, пальцы тонкие и худые, жёлтые от никотина.       – Анализ на токсикологию? – Зои продолжает бесцельно листать заключение туда-сюда.       – Готов. Ничего из обычного набора: ни наркоты, ни алкоголя, ни снотворного, – Эрик стягивает с головы защитные очки и высвобождает из-под шапочки хвост костяной белизны волос, который тут же свешивается до лопаток. Как гражданский специалист, он не обязан носить уставную причёску, чем и пользуется на полную катушку.       – Миорелаксанты? – снова делает предположение Зои, – Тубокурарин, или может, я не знаю, сукцинилхолин? Это здорово помогло бы сузить круг поиска.       Ещё бы, такие препараты не купишь в аптеке на углу. Наличие их следов сразу означало бы ветеринара или даже врача, возможно – медбрата.       – Хорошая гипотеза, но нет следов укола, – Эрик с видимым наслаждением скребёт ногтем бесцветную щетину на скуле.       – Внимательно проверял? – Зои чувствует, что её подозрения крепнут с каждым словом; ей это совсем не нравится, и она ищет любую лазейку. Любое другое объяснение, кроме того, что первым пришло ей на ум сегодня утром.       – Дважды. Включая волосистые части, – Эрик, оторвавшись от медитативного расчёсывания следов резинки на лбу, сердито оглядывается на Зои. – Не учите меня моей работе, детектив.       – Прости, – Зои строит покаянную рожицу. – У меня кончились разумные догадки, – остались ещё неразумные, думает она, но вряд ли ты их оценишь.       – У меня тоже. Всё это чертовски странно. Я даже не могу толком сказать, как именно он сливал кровь. Легче всего было бы это сделать, подвесив клиента вверх ногами – но нет следов верёвки или чего угодно ещё.       – А если мягкий жгут, типа простыни или шарфа?       – Всё равно остались бы борозды, просто из-за тяжести самого тела. Другой вариант – игла с трубкой в вену, но...       – Но нет следов иглы, – заканчивает за него Зои. – А он не мог, ну... просто высосать кровь из раны? – Звучит именно так отвратительно, как оно и есть на самом деле, думает она.       – Мог, – Эрик радостно скалится. – Если у него в желудке вакуумная помпа. Вообще без проблем.       Зои чувствует, как в ответ на эти слова её собственный желудок начинает мерзко пульсировать.       – А главное, – вдохновенно продолжает Эрик, – объясни ты мне, грешному, на фига ему вообще кровь, если он не каннибал?       – Э... ритуальное убийство?       – Или фетишизм.       – Или он всё-таки её пил, – Зои кривится; Эрик понимает её гримасу по-своему.       – Ладно, мы уже ходим по кругу. Давай заканчивать, у тебя вроде ещё совещание сегодня. Да и у меня, – он широким взмахом обозначает весь морг, – просто аншлаг. Копию заключения я тебе пришлю.       – Да, спасибо. Увидимся, – Зои аккуратно пожимает Эрику руку выше локтя и покидает царство мёртвых.              ***              Солнце в неистово-синем небе достигает зенита, и желание спать усиливается настолько, что Зои ощущает себя на грани обморока. Засыпать на рабочем месте никак нельзя – и дело не только в том, что во сне она чувствует себя – да и впрямь становится – полностью беззащитной. Если кто-то увидит её спящей, у него могут возникнуть ненужные вопросы. Он может заметить что-то странное. Однако поспать всё-таки придётся, хотя бы минут двадцать. К счастью, именно на такой случай у неё предусмотрено кое-что, что должно помочь.       Два пролёта вверх по лестнице, налево за угол, направо – и Зои попадает в женский туалет. Однако её интересуют не раковины или кабинки, и даже не зеркало: убедившись, что находится в одиночестве, она открывает ещё одну дверь в стене слева от входа, обшарпанную и неприметную. В их женском туалете – привет фанатам Гарри Поттера – действительно есть тайная комната. За дверью – проход к вентиляционным коробам и водопроводным трубам, крошечное помещение безо всякой отделки, журчание и гудение, голый кирпич стен и цементная крошка на полу. Темнота. Кроме труб от пола до потолка тут есть только втиснутый в угол покосившийся шкаф – именно к нему идёт Зои, заперев дверь изнутри.       В шкафу тесно и пахнет мокрым бетоном. Она притворяет за собой створку. Ноги не вытянуть, да и вообще жутко неудобно, но через пару минут это не будет иметь решительно никакого значения. Полнейшее отсутствие света и замкнутое пространство дарят парадоксальное удовлетворение и чувство правильности – не гроб, конечно, думает Зои с усмешкой, но максимально близко. Она откидывает голову и отпускает себя, позволяет себе соскользнуть в водоворот темноты.       Во сне Зои слышит пение скрипки. Во сне идёт снег – ах, какая снежная была зима! Во сне Зои помнит вкус хлеба – ужасного полусырого серого хлеба, но он казался вкуснее всего на свете – тогда. Это – хорошая часть, но потом она видит саму себя, лежащую жалкой кучкой окровавленных тряпок – но нет, конечно же не себя, вот в чём главный ужас – а затем собачий лай, и отрывистый треск, и обжигающий холод, и ослепительный белый свет.       Во сне Зои плачет – сухими беззвучными рыданиями. Чёрное «ничто» перед её закрытыми глазами пульсирует – темнота внутри темноты внутри темноты. Зои ненавидит сны. Не в последнюю очередь потому, что это не просто навязчивые кошмары. Это – воспоминания.       Обморочно неподвижную четверть часа спустя электронные часы на её запястье начинают деликатно попискивать. Затем, не дождавшись реакции – пиликать с нарастающей громкостью. Зои борется со сном, упрямо сражается с ним, и наконец словно выныривает с глубины – её глаза широко распахиваются, рот судорожно раскрывается, со всхлипом жадно втягивая воздух.       «Я не умерла, – думает Зои, – я не умерла. Не до конца, во всяком случае».       Она трёт глаза кулаками – спать всё ещё хочется совершенно неимоверно – и выбирается из шкафа.              ***              На улице всё так же безжалостно сияет солнце, день стоит совершенно безоблачный, и от этого в кабинете шефа криминальной полиции кажется темнее, чем есть на самом деле. Сквозь щели полуоткрытых жалюзи лучи света падают будто прожекторы; в солнечных столбах крутятся мелкие пылинки.       Кабинет у капитана Сэмюэлса довольно большой, но он весь заставлен мебелью, причём как-то на редкость бестолково, поэтому в нём тесно. Протиснувшись между шкафом-картотекой и креслами перед столом для совещаний, Зои огибает стол и садится спиной к окну, вполоборота к капитану. Тот кивает ей, молча, и продолжает сосредоточенно копаться в лежащих перед ним бумагах. Слева и справа от него на столе громоздятся папки, этажами – одна на другой. Экран компьютера помаргивает сигналом режима ожидания. Выражение на лице у Сэмюэлса брюзгливое.       Зои чувствует обнаженной кожей шеи сзади горячее прикосновение солнечного света, и машинально сдвигается влево, в тень; стекло не пропускает ультрафиолет, поэтому солнце никак не способно навредить ей, и она знает это, но всё равно не может перебороть себя. Она складывает руки перед собой на полированной поверхности стола для совещаний, соединяет пальцы, выпрямляет спину. Зои никогда не приносит с собой блокнот, и знает, что это раздражает начальника – ему нравится думать, что все его невероятно умные высказывания и очень важные указания нужно немедленно конспектировать, чтобы не упустить ни словечка. Зои об этом, разумеется, в курсе – но блокнот всё равно не берёт.       Она сосредотачивает взгляд на пресс-папье в торце стола шефа: между письменным прибором и настольным календарём помещается бронзовый глобус на подставке. Поверх глобуса пришпилен орёл, раскинувший крылья, и Зои в который раз приходит в голову, что давным-давно она уже видела почти такого же бронзового орла, в почти таком же пахнущем пылью и бумагой загромождённом кабинете. Только тот орел терзал когтями изломанный крест, а у этого в лапах стиснут щит – «Служить и защищать». Презент с какой-нибудь полицейской конференции, не иначе.       В углу кабинета, в застеклённом шкафу видны тускло блестящие кубки и медали – спортивные награды, но отсюда не видно – за что конкретно, а подойти поближе и прочесть Зои за все годы работы в отделе так ни разу и не удосужилась. И без того ясно, что спорт остался для Сэмюэлса приятным, но уже далёким воспоминанием: живот капитана туго натягивает рубашку, переваливаясь за пояс брюк, щёки слишком пухлые, хотя уже немного отвисли, на затылке – складка жира. Сэмюэлсу хорошо за сорок, он носит костюмы гораздо дороже тех, что может себе позволить, рубашки гораздо дешевле и хуже, чем стоило бы, и вечно ослабленные галстуки консервативной расцветки. Непременные семейные фото на его столе заключены в аляповатые самодельные рамки (вероятно – детский подарок), карточка жены, судя по дате в углу – десятилетней давности. Капитана мучает одышка, и его пухлые пальцы в перетяжках выдают сердечника. За его спиной на стене – портреты: президент слева, госсекретарь – справа, между ними обвисший некрасивыми складками флаг. Где-то в шкафу тикают часы.       Зои ждёт неподвижно и очень тихо. Начальник шуршит бумагами и сопит. Затем дверь справа от Зои открывается.       Вошедший – высокий блондин из тех, чьё телосложение обычно называют атлетическим; достоинства его фигуры неспособен полностью скрыть даже скверно пошитый и немного мятый костюм. Однако первое, что обращает на себя внимание – лицо: безупречная кожа, правильные черты, сияющие глаза. Хоть в рекламе сниматься, только немодная стрижка несколько портит впечатление. Внешность «рекламного» красавчика смутно знакома – вспомнить бы только, откуда. Сэмюэлс отрывается от бумаг, чтобы покивать вошедшему:       – Смит, проходи. Знакомьтесь: специальный детектив Зои Шульц – старший следователь Айвен Смит.       Зои привстаёт с кресла и обменивается рукопожатием с блондином. Тот улыбается так, что сразу видно – наслышан о ней. Вопрос, конечно, в том, что именно; но и это скоро выяснится.       Пока они здороваются, дверь в кабинет отворяется ещё раз и впускает Киру – румянец во всю щёку, коса растрепалась. В отличие от всех остальных, одетых в гражданское, Кира в форме, аккуратно отглаженной, но уже не совсем чистой: местами на брюки и рукава налипла извечная собачья шерсть. Кира здоровается за руку со всеми под аккомпанемент повторного «знакомьтесь», и детективы усаживаются за стол, Кира – рядом с Зои, Айвен – напротив них. Сэмюэлс обводит их взглядом:       – Ну что, все в сборе; начнём. Смит, доведи коллегам обстановку, – с этими словами он закрывает папку, с бумагами в которой возился всё это время, и передаёт её через стол Зои. Зои кладёт папку перед собой, так чтобы и Кире тоже было хорошо видно, открывает.       Внутри, поверх нескольких машинописных листов – ворох фотографий: бесформенный силуэт в высокой траве на фоне чахлых кустиков, тот же вид – ближе (теперь видно, что это тело мужчины, лежащее ничком), крупно – голова трупа: чернеющий рот полуоткрыт, белёсые глаза – тоже, поперёк щеки – цепочка тёмных пятен. Пока Зои перебирает снимки, Айвен, упёршись локтями в столешницу перед собой, начинает говорить:       – Дело, с которым я хочу ознакомить вас, коллеги, – классический «висяк». Однако у меня есть основания полагать, что именно вы – ввиду той инициативы, над какой сейчас работаете – сумеете нам с ним помочь…       «Чешет как по писаному», – устало думает Зои. На фотографиях, карточной колодой рассыпавшихся по столу, в разных ракурсах, точно фотомодель на пробах, запечатлён утренний покойник, предположительная жертва каннибала.       Кира вежливо зевает в кулак, не забывая строить глазки вдохновенно треплющемуся Смиту; луч солнца тычется тому в лицо, и он закрывается рукой. Часы в шкафу тикают как никогда громко.              ***              Окно в кабинете Зои всего одно и выходит на северную сторону; опущенные жалюзи пропускают только жалкие крохи света. Однако полутьма в небольшом, отчаянно забитом компьютерной техникой помещении никого из присутствующих не смущает: они, кажется, попросту её не замечают.       Зои расположилась за древним канцелярским столом с разномастными тумбочками. Прямо перед ней громоздится ящик семнадцатидюймового монитора, сияющий россыпью красных, желтых и оранжевых огней поверх сплетения более тёмных сине-зелёных линий. Присмотревшись к мешанине цветов на экране, можно понять, что перед нами – часть карты города в масштабе один к десяти тысячам.       На столешнице слева от Зои полусидит Кира, развернувшись к компьютеру боком и попеременно глядя то на монитор, то на остальных. Она бездумно поигрывает кончиком косы, перекинутой через плечо на грудь, и покачивает левой, недостающей до пола, ногой. Позади Зои, навалившись на спинку кресла и прогнувшись вперёд для лучшего обзора, помещается старший следователь Смит. Его лицо, расцвеченное бликами от монитора, сохраняет крайне заинтригованное выражение, глаза неотрывно следуют за движениями курсора по карте, которыми Зои сопровождает свой рассказ.       – ...на самом деле, этот алгоритм достаточно общий. Он может применяться где угодно. Вот например, помните дело Джона Орра?       Кивок. Кто же не помнит. Дело следователя по поджогам, который сам оказался серийным поджигателем, прогремело на всю страну. За время службы Орр совершил буквально сотни поджогов. Попался практически случайно: самодельное воспламеняющее устройство погасло вместо того чтобы разгореться, а на тетрадном листке, использованном в нём, Орр оставил свои отпечатки. Сглупил. Стал слишком самоуверенным.       – Смотрите, – продолжает Зои, – вот я беру место работы Орра, место его жительства...       Пальцы Зои скользят по клавишам. Карта на экране вспыхивает лимонными пятнами.       – Теперь добавляю места командировок, конференций, где он выступал, да вообще любые длительные поездки...       Жёлтые пятна разрастаются и выпускают протуберанцы.       – Дальше отсекаю всё, что слишком близко...       Середина пятен выцветает в оранжевый.       – И добавляю любые мало-мальски привлекательные цели, исходя из общего профиля, характерного для серийных поджигателей. Торговые центры, крупные склады, магазины строительных материалов, стихийные свалки, заброшенные здания...       Пальцы Зои исполняют над клавиатурой быстрый замысловатый танец. Поверх желтых ореолов высыпают красные точки.       – Это, конечно, далеко не всё, он ведь мог соблазняться на частные дома, припаркованные на улице автомобили, да на любую чёртову кучку горючего дерьма, всего не угадаешь, но – смотрите...       Снова шорох клавиатуры. Изображение разрисованной карты, мигнув, съезжает в левую часть экрана, справа вспыхивает почти такая же карта, только красных точек на ней больше.       – Вот наша реконструкция, а вот – схема настоящих поджогов. Как видите, совпадений по отдельным целям больше восьмидесяти процентов...       Большая часть красных точек, помигав, исчезает.       – А по районам – совпадение полное.       Две карты на экране наезжают друг на друга; лимонные ореолы, совместившись, начинают радостно мигать.       – Потрясающе, – бормочет Айвен, подаваясь вперёд сильнее. – Покажете ещё что-нибудь? – взгляд у него, как у ребёнка за новой видеоигрой. Зои усмехается, довольная произведённым эффектом. Кира выглядит так, словно от души развлекается, правда смотрит она больше не в монитор, а на Айвена с Зои.       – Конечно. Вот, например, из свеженького. Гэри Леон Риджуэй, удачливый сукин сын.       Она не называет его «Охотник с Грин-ривер» или «Зелёный убийца». Эти прозвища придумали журналисты.       На экране выскакивает карта Сиэтла и окрестностей, с легко узнаваемым силуэтом озера Стар.       – Красные метки – места сброса трупов, фиолетовые – места, откуда пропадали проститутки-трассовщицы. Обратите внимание, пока его не спугнули, он буквально не вылезал из вот этого очень небольшого «коридора» от Си-Тэк до Обурна. После того, как его ухоронки нашли – и вообще там стало ошиваться слишком уж много копов – он переместился в сторону Норс-Бенд, но и там действовал очень компактно.       Зои оживлённо жестикулирует, поглядывая вправо и вверх на Айвена.       – Говорю вам, это работает практически где угодно. Это базовый алгоритм, ему следуют хищники в дикой природе, когда охотятся. Волки, например. Ему следуют даже копы – в том числе, когда охотятся на пончики. Вот вы, мистер Смит – хотите, я скажу, где вы живёте? – Зои подмигивает.       Кира, посмеиваясь, извлекает откуда-то из-за монитора пачку печенья и тянет одну штуку в рот.       – Хочу, – Айвен охотно вступает в игру. – Что для этого нужно сообщить? Где я выслеживаю свой обед?       – Где вы делаете покупки. Еда на вынос, покупки для дома, одежда, спортзал – давайте, покажите.       Какое-то время все трое молчат – Айвен сосредоточенно тычет обратным концом карандаша в карту Нью-Йорка на мониторе, Зои расставляет метки на карте, следуя его указаниям. Кира жуёт печенье, стараясь не хрустеть.       – Всё?       – Как будто да.       – Запускаем, – над картой вспыхивает надпись «Обрабатываются данные... ждите». Затем изображение мигает и раскрашивается в уже привычные оттенки жёлто-оранжевого.       – Итак, – Зои делает театральную паузу, – с высокой долей вероятности я могу сказать, что вы проживаете где-то в районе Юнион-стрит, а если точнее – то это, скорее всего, жилой комплекс Митчелл-Гарден. В случае с реальным преступником у меня был бы выбор между Юнион-стрит и районом 28-й авеню, что-то из этого – дом, а что-то – работа, но тут и так ясно.       Айвен расплывается в совершенно мальчишеской ухмылке.       – Это по-настоящему круто! Я имею в виду, Митчелл-Гарден, вы угадали.       Зои вскидывает руки в шутливом победном жесте.       – Как называется ваша программа? – спрашивает Айвен, выпрямляясь и разминая затёкшую спину.       – «Орион», – Зои скашивает глаза на Киру; та быстро слизывает с губ крошки.       – О, это вероятно в честь небесного охотника? – брови Айвена уважительно приподнимаются.       – Это в честь печенья, – убийственно серьёзным тоном сообщает ему дотоле молчавшая Кира. – Я его очень люблю.       – Ты любишь всё, что не кусает тебя в ответ, – расстроенно бормочет Зои, замечая почти пустую пачку. – О вашем аппетите, офицер Грей, уже слагают легенды.       Рука Киры останавливается, не донеся последнее печенье до рта:       – Что, на самом деле? – спрашивает она обеспокоенно.       – Да, и на вашем месте, – Зои строго грозит ей пальцем и преувеличенно хмурится, – я была бы более осторожна.       – Вот как.       – Ага.       Айвен чувствует в этом разговоре какой-то непонятный ему подтекст, но у него совершенно нет ключа к происходящему, поэтому он лишь озадаченно морщит лоб и, наконец, возвращается к разглядыванию переливающейся карты на мониторе.       – Проблема, – вновь направляет он беседу в деловое русло, – в том, что у нас всего один-единственный случай на руках. Я поднял наши сводки за последние пять лет – вообще ничего похожего.       Зои и Кира как по команде притихают и мрачнеют.       – Тогда, – произносит Кира, – это означает, что нам нужно ещё как минимум два эпизода. Два тела.       – Остаётся, – подхватывает Зои, – сидеть и ждать, пока он даст их нам.       Айвен вскидывает к глазам запястье с часами.       – Кофе, дамы? – предлагает он.       – Вы угощаете, – кокетливым тоном соглашается Кира. Зои молча кивает – из-за погоды она сегодня весь день чувствует себя заторможенной и сонной.       – Отлично.       Вместе они спускаются на второй этаж в кафетерий. Время ланча давно миновало, поэтому народу не слишком много и большинство облезлых пластиковых столиков в унылом зале с низким потолком пустует. Линолеум «под мрамор» (коричневый), столешницы «под мрамор» (серые) и спёртая духота не добавляют помещению уюта. На каждом столике флагами торчат одноразовые салфетки режущего глаз розового цвета.       Зои, Кира и Айвен пристраиваются в хвост короткой очереди к кофейному автомату, дружно игнорируя застеклённый прилавок с оплывающими на жаре пончиками в глазури и не слишком свежими бутербродами, запелёнутыми в целлофан. Скучающая буфетчица – молодая полная негритянка в бифокальных очках – листает книгу, невидимое радио наигрывает «Cruel Summer».       Заполучив свой кофе, детективы рассаживаются вокруг одного из столиков в глубине зала.       – Если наш преступник – не дебютант, а на это многое указывает, то что из этого следует? – вопрошает Кира, подгребая к себе ворох пакетиков с сахаром.       – Что он мог наследить где-то ещё, раз в нашем собственном архиве похожих случаев нет, – откликается Зои. – В другом городе. В другом штате.       – Я уже отослал запрос в бюро штата, – кивает Айвен, – и во все сорок девять управлений полиции штатов через NCIC.       У парня есть голова на плечах, одобрительно думает Зои. Обычно запрашивают только соседние штаты, а бывает и того не делают, покуда ФБР не вмешается.       – Что ищем? Убийства со схожим почерком? – Кира дует на кофе, смешно выпятив верхнюю губу.       – А также сексуальные нападения, в которых фигурировали укусы в шею.       – Будет слишком много, – морщится Зои. – И за какой период?       – За восемнадцать месяцев. Не думаю, что он может терпеть дольше.       Зои качает головой:       – Обычно гораздо меньше. В среднем «цикл» у серийников от двух недель до двух месяцев, как вы знаете.       – Я решил брать временной диапазон по максимуму, – пожимает плечами Айвен. – Лучше так, чем упустить нужное.       – Слишком много, – повторяет Зои с нажимом. – Смотрите, как бы гора отчётов не похоронила всех нас с головой.       Айвен только снова пожимает плечами, уткнувшись в стакан.       – Ладно, я вас бросаю и побегу, – предупреждает Кира, – у Греты обед сейчас.       – Ты не обязана кормить её лично, – фыркает Зои.       – Скажи это ей, – закатывает глаза Кира.       Торопливо дохлебав свой – больше напоминающий сахарный сироп – кофе, Кира сбегает, оставляя Зои наедине с Айвеном.       «Вот же зараза», – думает Зои, меланхолично размешивая остывающий «капучино». Над столиком повисает молчание, смягчённое ровным гулом голосов, шарканьем ног по линолеуму пола и мурлыканьем радио. Айвен принюхивается к своему кофе – он взял чёрный без добавок – но не делает ни глотка.       – Признаться, я представлял вас несколько по-другому, – наконец задумчиво возобновляет он беседу, – мисс Шульц.       – Можно просто Зои.       – Спасибо. Тогда и вы зовите меня Айвен, договорились? – дружелюбно улыбается детектив.       – О'кей. Так что вы там себе навоображали, Айвен? – Зои выжидательно поднимает бровь.       – Ну, я почему-то думал, что вы...       – Выше? – щурится Зои, прекрасно осведомлённая о первом впечатлении, которое обычно производит.       – Старше, – мягко отвечает Айвен.       – Ну а я сначала подумала, что судя по внешности вы – полный идиот, – сообщает ему Зои тоном светской любезности.       Они оба фыркают, косясь друг на друга поверх картонных стаканчиков.       – Да уж, внешность обманчива.       – Именно что, – Зои мысленно возвращается к делу, – смотреть нужно на повадки.       Айвен салютует ей стаканом с кофе:       – «Чтобы понять художника, погляди на его художества?»       Зои наконец вспоминает, где именно она встречала Айвена раньше: двухнедельные выездные курсы по психологическому профилированию, организованные ФБР, лет пять назад. Группа была большая, человек с полсотни, собранных из разных полицейских подразделений со всех концов страны; тем не менее, преподаватель ухитрялся удерживать внимание этой разношёрстной аудитории, не в последнюю очередь – благодаря своим метким фразочкам, одну из которых только что и процитировал Айвен.       – Вы ведь раньше служили в полиции округа Кинг, Айвен?       – Верно – но уже два года как перевёлся.       – Точно. Я вас вспомнила.       – А вот я вас – совсем не помню по совместной учёбе, простите, – покаянно улыбается Айвен. – Зато я читал вашу с мисс Грей статью в «Сообществе криминалистов». Знаете, я тогда ещё здорово удивился – настолько она отличалась от той наукообразной мути, что они обычно печатают. Очень, э-э… живо написано.       – А, так вот как вы узнали о нашей разработке, – вздыхает Зои, рассеянно пощипывая бумажную салфетку. – Она ведь ещё в стадии апробации, надеюсь вы об этом не забываете.       – Ни на секунду. Но даже если ничего не выйдет, то хуже в любом случае не станет, – Айвен обводит пальцем край кофейного стакана. – Кстати, мне ужасно любопытно: как вообще получилось, что вы начали работать над этой темой вместе? Всё-таки компьютерщик и кинолог – довольно необычный тандем, – он поднимает глаза на Зои и усмехается.       – О-о, – многозначительно тянет Зои, – это долгая история. Но скажем так: мы на удивление сходно мыслим.              ***       

[15 марта 1995 года,

среда,

11.15 утра]

             – Зачем ты делаешь это с собой?       Зеркало на стене перед ней отражает их обоих, и Зои невпопад думает – как же хорошо, что насчёт зеркал всё оказалось враньём. Хотя, может в современных зеркалах уже не используют серебро, может дело в этом? В конце концов, дивный новый мир – один сплошной эрзац, идентичный-натуральному-просто-добавь-воды: как знать, не добралась ли ползучая зараза подделок уже и до отражений? Но, по крайней мере – вот оно, и зеркальный двойник возвращает ей бессмысленно-пристальный взгляд, отделённый слоем стекла.       В иллюзорной плоской глубине напротив – не слишком чистая фаянсовая раковина, на которую опирается руками, будто в изнеможении, низкорослая встрёпанная шатенка. Короткие волосы слегка вьются, карие глаза кажутся кукольно-большими на худеньком лице. Руки-спички, выпирающие в вырезе футболки ключицы и почти карикатурно заострившийся нос делают её похожей то ли на актрису, играющую суицидальных подростков, то ли на изнурённую подиумную модель. Разве что не помешало бы немного помады, да замазать грандиозные «синяки» под глазами. С равным успехом она могла бы быть и настоящей школьницей-тинэйджеркой, и одной из тех хрупких женщин-эльфов, у кого лет до сорока требуют в баре документы. В любом случае, думает Зои, всё это – ненастоящее.       «Фальшивое на самом деле не зеркало. Подделка здесь – я».       Позади её собственного, возвышаясь почти на целую голову, маячит отражение второй женщины – на вид не старше двадцати пяти, крепко сбитая, широкоплечая, как профессиональная пловчиха, с широкими бровями вразлёт и щеками цвета старой бронзы, с буйным облаком каштаново-золотистых волос и блестящими глазами – тёмными и внимательными, как глаза какого-то животного. От всей её фигуры веет силой и раскрепощённостью, словно от картин Фриды Кало, и кажется даже, будто рамка зеркала как-то тесна ей. На фоне незнакомки Зои кажется особенно бледной, тощей, мелкой и почти болезненно хрупкой.       «Как должен и как не должен выглядеть полицейский», – с горечью думает она, и неприязненно спрашивает:       – Делаю что?       Коллега сводит брови в гримасе «поговори мне ещё» – привычное, наработанное выражение лица для любого копа.       – Не прикидывайся, что не поняла. Я видела, чем ты тут занимаешься. И я знаю о таких как ты.       Зои включает воду, низко склонившись над раковиной умывается горстью, полощет рот. «Что ты видела, что ты знаешь о таких как я, что ты знаешь», – бьётся у неё в голове. У воды вкус и запах железа, и это так мерзко, что Зои даже передёргивает. Она выпрямляется, позволяя каплям свободно стекать с лица на шею и грудь.       – У. Меня. Всё. В порядке. – Слова выщёлкиваются как патроны из магазина, с интонацией «отвали нахрен». Тоже отработанный навык.       Кудрявая девица переступает с ноги на ногу, и шумно вздыхает, как беспокойная лошадь.       – Выгребать из себя обратно еду чуть ли не руками не называется «в порядке», – ворчит она. – Это называется «анорексия». Детка, тебе нужна помощь.       Зои только сейчас чувствует мелкую противную дрожь, сотрясающую её тело. От облегчения даже голова немного кружится – «О Господи, так вот что ты подумала, ладно, это довольно безобидно – по сравнению с настоящей проблемой, во всяком случае – пожалуй, я буду придерживаться этой версии, спасибо», – проносится в голове залпом. Она сглатывает. Опустевший желудок сводит, так же как и мышцы ног и спины, горло немного саднит.       – Я сама разберусь, что мне нужно, – чеканит Зои, и поворачивается к двери.       Рука Зои уже на дверной ручке, когда мисс Навязчивость произносит сахарным голосом у неё за спиной:       – Если прямо сейчас ты зайдёшь ко мне, и выпьешь со мной сладкого чаю, то я не буду стучать психологу.       Зои оборачивается, резко, как от удара. «Ну ты и дрянь!», – хочется сказать ей, но от возмущения даже язык отнимается.       «Дрянь» как ни в чём не бывало суёт ладонь для рукопожатия:       – Кстати я – Грей, Кира Грей, – не дождавшись ответного жеста, она сама стискивает безвольную кисть Зои, и легонько трясёт пару раз, продолжая бодро тараторить:       – Мы вообще-то на пятом сидим, но у нас там сегодня толчок забился, так что видишь, как тебе повезло, считай судьба. Обещаю, никакой еды, только чай, но тебе нужно хоть что-то сладкое, твоя поджелудочная сейчас с ума сходит, ты можешь даже в обморок грохнуться, смотри какие руки-то ледяные, наверняка ещё и давление упало. Давай, детка, пойдём.       Зои почти физически ощущает, как болтовня захлёстывает её, подобно волне, и тащит за собой. Она обнаруживает себя уже в коридоре и малодушно думает, что, наверное, проще согласиться, чтобы только отвязаться. «Я так устала, Господи», – впрочем, Бог давным-давно не принимает вызовы от этого абонента; мысль, хотя и далеко не новая, всё-таки отдаётся в уголках глаз болезненным уколом.       Зои идёт по скверно освещённому коридору к лестнице.       Кира ведёт её за руку.              ***       

[3 августа 1998 года,

понедельник,

5.37 вечера]

             Зои смотрит на кошку, сидящую на столе. Кошка смотрит на Зои и зевает, показывая розовую пасть, с таким видом, словно собирается отпустить саркастический комментарий вроде «ну что, так и будем таращиться друг на друга?».       – Ты откуда взялась? – наконец отмирает Зои и обводит взглядом комнату, будто ожидая увидеть где-нибудь в стене потайную дверь или, возможно, люк в потолке. Или телепорт, как в научно-фантастическом сериале, потому что, чёрт возьми, чёрно-белой скотине, нагло щурящей зелёные глазищи, просто неоткуда тут взяться, если только она и впрямь не овладела искусством ходить сквозь стены.       Зои последовательно проверяет окно в комнате, окно в ванной, входную дверь – непонятно зачем, ведь она только что вошла и точно знает, что дверь была закрыта и заперта. Затем осматривает вентиляционные решётки, заглядывает за радиатор отопления и под ванну, смутно надеясь обнаружить там лаз в стене или дыру в полу. Кошка вначале наблюдает за ней, но быстро утомившись этим занятием, принимается методично вылизываться.       Наконец, устав бесплодно кружить по квартире, Зои снова останавливается напротив незваной гостьи.       – Ненавижу всякую чертовщину, – с чувством сообщает она ей.       Кошка поднимает голову и издаёт тихое сиплое мяуканье.       – И что прикажешь теперь с тобой делать? – вопрошает Зои, подбоченясь.       Кошка смотрит на неё долгим ничего не выражающим взглядом, в лучших кошачьих традициях. Тут Зои замечает в густой шерсти на шее животного цепочку ошейника, а на ней – брелок.       – О, – бормочет она, – другое дело. Дай-ка посмотрим… – Кошка без сопротивления даёт отстегнуть медальон.       «Монтгомери-плейс 31а, – значится на металлической пластинке, – Х. Миллер». Кличка животного не указана, как и телефон владельца, что странно.       – Великолепно, – ворчит Зои. Перспектива тащиться на другой конец города вдохновляет мало, но и оставлять у себя кошку на ночь совсем не хочется. По многим причинам.       Она инспектирует стенной шкаф в поисках чего-либо, способного на время заменить кошачью переноску. Шкаф изнутри напоминает месторождение чёрной одежды – или, возможно, кладбище, куда сползаются умирать готические наряды. Решительно пора устроить тут разборку: в последнее время нужные вещи не находятся, хоть тресни. Кошка, спрыгнувшая со стола с мягким стуком, подкрадывается сзади, чтобы обнюхать выпавшую на пол кофту.       В конце концов среди скомканного тряпья на верхней полке Зои обнаруживает старую спортивную сумку – тоже чёрную, с логотипом «Флоридских Пантер» – и самодовольно предъявляет её своей непрошенной гостье.       – Покатаемся, милашка?       Кошка пятится, слегка сгорбив спину и прижав уши. Идея явно не приводит её в восторг.       – Любишь погрубее? – скалится Зои ей в ответ. – Так это взаимно, кисонька.       Сделав неуловимо быстрое движение, Зои сгребает животное сумкой, словно сачком. Кошка успевает только возмущённо вякнуть, прежде чем над её мордой вжикает молния.       – И не смей мне нассать туда, – для вящей убедительности Зои слегка встряхивает сумку.       Кошка отвечает изнутри чем-то, что при некоторой фантазии можно расшифровать как отборный мат.       – От такой слышу, – Зои закидывает сумку с живой ношей на плечо, одной рукой отпирает дверь, а другой шарит по карманам в поисках десятки на такси.       Вечер определённо не задался.              ***              Дом 31а – типичный одноэтажный коттедж, старомодный и респектабельный, хотя явно знававший лучшие времена. Перед ним – несколько запущенная лужайка за облупившимся заборчиком. Краску на самóм доме тоже не мешало бы подновить, да и крыльцо всё потрескалось. Зои поднимается по трём низким ступенькам и звонит в дверь. Потом ещё раз, длительно удерживая кнопку. Довольно долго ничего не происходит, но Зои очень не хочется думать, что путь проделан понапрасну, поэтому она упорствует. Наконец за дверью слышится скрип, какие-то шорохи и медленные шаркающие шаги.       Открывший дверь человек так стар, что, кажется, может развалиться на части от любого резкого движения. В своём тёмном клетчатом халате, сгорбленный и с полулысой головой на тощей шее он напоминает задумчивого грифа. Лицо у него сморщенное как сушёное яблоко, глаза под кустистыми бровями глубоко запали, а нос, наоборот, торчит, будто и впрямь птичий клюв. Старик медленно моргает, глядя на Зои, и произносит, слегка коверкая согласные:       – Добрый вечер, барышня. Покупать ничего не буду, уж извините.       – Что?.. – Очередь Зои моргать. – А, нет. Здрасти. Я вашу кошку нашла. Ну, то есть – кажется, вашу. Ха Миллер – это же вы, верно?       Предположительно-мистер-Миллер наклоняет голову к левому плечу неуловимо птичьим жестом.       – А?.. Говорите медленнее, пожалуйста, я плохо слышу в последнее время.       – Это вы – Ха Миллер? – повторяет Зои, старательно артикулируя. Понятно, почему нет телефона: старикан, похоже, глух, как пень.       – Хайнрих Миллер это я, да, – соглашается тот. Имя неприятно царапает память – всего лишь совпадение, разумеется, иначе и быть не может, но всё-таки. – Чем могу помочь, юная леди?       – Зои Шульц, – представляется девушка в ответ, сочтя это необходимой данью вежливости. Затем без дальнейших проволочек ставит на крыльцо сумку и, расстегнув её одной рукой, другой быстро хватает за шкирку дёрнувшуюся было «на выход» кошку. Ловко зафиксировав животное, Зои предъявляет его явно обрадованному Миллеру.       – Митци! – восклицает старик, завладев кошкой гораздо быстрее и увереннее, чем можно было бы предположить по его дряхлому виду. Митци запускает когти в халат на груди хозяина, вытягивает шею и деловито обнюхивает его лицо.       – Спасибо, – благодарит старик поверх кошачьей морды. – Я думал, она потерялась. Грустно было бы. Разрешите угостить вас чашечкой кофе? У меня есть отличнейший штрудель, только сегодня испёк.       – Почему, – Зои слышит себя словно со стороны, губы двигаются почти против воли, но она не может не спросить, а всё оттого, что узнаёт этот жестковатый акцент – наверное, узнала бы сразу же, только не хотела, – почему кошку зовут Митци? Это же человеческое имя.       – Забавно, – замечает Миллер, морща в улыбке и без того сморщенное лицо, и Зои хочется зажать уши руками, чтобы не слушать, что он там будет отвечать дальше. Ей почему-то страшно. – Вы сказали совсем как моя лучшая подруга когда-то. Видите ли, у меня особая привязанность к этому имени. Кстати, ту девушку тоже звали Митци. Она подарила мне кошку – не эту, разумеется, это её пра…правнучка, наверное? я уже со счёта сбился, – тут старик принимается чесать за ухом кошку, которую так и не выпустил из рук; животное благосклонно изгибает шею, чтобы предоставить ему лучший доступ, – ну и, в общем, я не придумал ничего лучше, чем назвать её в честь Митци. Она всегда потом возмущалась по этому поводу. Хотя мы оба были детьми, конечно. Так что насчёт кофе? Идёмте на кухню.       Он поворачивается и уходит в глубину дома, будто и не сомневаясь, что гостья последует за ним. За дверью довольно темно, пахнет аптекой, старыми книгами, свежей сдобой и кошками. Зои зажмуривается изо всех сил, прежде чем шагнуть следом. Хотя, возможно, гораздо разумнее было бы развернуться и бежать. Бежать от этого облупленного дома, от Хайнриха Миллера, от кошки по имени Митци, от всех непохороненных мертвецов, что ещё могут дожидаться её здесь. Бежать со всех ног, и не останавливаться до самой границы с Канадой.       Она аккуратно прикрывает за собой входную дверь.              ***              У мистера Миллера очень уютная, хоть и немного тесная кухня в колониальном стиле. На окне – горшки с геранью, над столом низко нависает лампа с плафоном из разноцветного мозаичного стекла. Ещё здесь имеется очаровательный кофейный сервиз: тонкий «костяной» фарфор, изящная роспись. Интересно, достаёт ли он его только для гостей, или сам привык к небольшому сибаритству?       – У моей матери были почти такие же чашки, – кашлянув, сообщает Зои, главным образом чтобы отвлечь собеседника от своего невеликого аппетита.       – У моей тоже, – мечтательно откликается старик. – Правильная посуда делает кофе вкуснее, правда? Вы любите по-венски?       – Я вообще не очень люблю кофе, но спасибо. Пахнет просто дивно. – Что правда, то правда: и кофе, и выпечка источают уютные сладкие ароматы. Даже жаль становится, что вся эта гастрономическая роскошь давно не про неё. – Можно спросить? Вы австриец?       Зои поигрывает кофейной ложечкой с самым незаинтересованным видом, но спина у неё напряжена так, что мышцы вот-вот сведёт.       – Был когда-то, – даже не удивляется вопросу Миллер. – Родился, правда, в Будапеште, но потом наша семья переехала. После войны всю Европу исколесил, потом вот сюда перебрался. Да… жизнь – странная штука.       – Моя… – нет, про мать она уже один раз ляпнула, снова упоминать её будет неосмотрительно, – …прабабушка была родом из Восточной Пруссии. А прадедушка – баварец, можете себе представить. – Они обмениваются заговорщицкими улыбками: шутка для тех, кто в теме. – Я их обоих ещё застала.       – Большая семья?       – Не то слово!       – Завидую, – качает головой старик. – У меня вот всех Господь к себе прибрал. Родители в войну умерли, сначала отец погиб, потом мать, уже в сорок четвёртом, от тифа. Она медсестрой была. Братьев-сестёр нет, даже двоюродных. Тётка по матери с нами жила, так пропала без вести, во время бомбёжки. Ездила в Кёльн к бабушке, и в ту же ночь их накрыло. Остался один как перст в семнадцать лет.       – А ваша подруга? Ну, та самая? – Зои очень надеется, что вопрос прозвучал достаточно непринуждённо, и задан к месту. Она старательно гоняет вилкой по блюдцу останки расковырянного штруделя, чтобы замаскировать волнение.       – Тоже пропала без вести, ещё в самом начале войны. Их – всю семью – выслали на восток. Ну, это сейчас понятно, что на верную смерть, а тогда мы же ничего не знали. И они не знали. Им сказали – мол, везут куда-то, где дадут работу, якобы их там устроят хорошо. Она даже попрощаться не успела, оставила мне письмо. Радовалась, дескать, всё лучше, чем в гетто… Я потом её искал, конечно. После. Узнал только, что почти наверняка попала в концлагерь.       Старик надолго умолкает. Зои не мешает ему. Да и сказать, по правде, нечего.       – Знаете, она была такая… девочка-огонёк. Очень жизнерадостная. И красивая. Не хочу даже думать, что там с ней сталось, понимаете? Мне всё кажется, будто она жива до сих пор. Глупо, наверное. Словно однажды она возьмёт и запросто войдёт в эту самую дверь или, может, на улице столкнёмся, как ни в чём не бывало...       Старик привстаёт, с кряхтением нагибается к буфету и вытаскивает из нижнего ящика пухлый фотоальбом в вельветиновой обложке, а из альбома – не менее пухлую пачку писем.       – Все сохранил. Только и осталось памяти, что бумажки…       Зои ждёт, что сейчас ей будут показывать фотографии, и старик не обманывает ожиданий.       – Это мама с отцом, на свадьбе. Это они в Линце гостили у родителей отца. Это бабушка Эльза. Это Альберт, старший, он умер в два года от скарлатины. Я уже потом родился. Вот мы с папой. Это мама с тётей Бертой. Вот снова я, в школу пошёл как раз.       – А карточки Митци нет? – Зои смотрит на снимки как загипнотизированная. Прорва километров и ещё большая пропасть лет отделяет сейчас эту кухню и их двоих от людей на снимках. Целая жизнь между ними, и не одна, если вдуматься. Целая жизнь, и ещё смерть – тоже не одна.       – Была. Мать сожгла, когда их забрали. На всякий случай. Сами понимаете. Про письма она не знала, не то тоже бы сожгла, конечно.       – А вы? – Зои пытливо заглядывает собеседнику в лицо. – Не боялись их хранить?       – Я тогда об этом не думал. Дети на многое смотрят иначе…       Миллер берёт стопку писем, перебирает их, медленно и как-то даже торжественно.       – Мы сначала почти каждый день вместе играли, потом Митци не смогла приходить так часто, зато начала писать. Мне это очень нравилось. Романтично, и так, знаете, по-взрослому. – Он доходит до последнего листа в пачке, и снова умолкает, погрузившись в задумчивость.       – То самое письмо? – Вопросительно дёргает подбородком Зои, указывая глазами на листок.       – Да, – вздыхает старик, – словами не передать, как я по ней иногда скучаю. – Его изуродованные артритом руки, все в коричневых пигментных пятнах, трясутся – то ли от волнения, то ли просто от старости, когда он разглаживает письмо на столе и пододвигает его Зои. Та не делает попытки прикоснуться к письму, но и не может оторвать взгляд от пожелтевшего тетрадного листа.       Края бумаги обтрепались, а на сгибах листок протёрся, как будто его долго таскали в кармане. Написано по-немецки. Неуклюжий полудетский почерк, чернила местами расплываются, но разобрать текст нетрудно. Только Зои не читает: нет нужды. Ей и так прекрасно известно содержание письма.       В конце концов, ведь это она сама написала его.              ***       

[21 октября 1939 года,

суббота,

около десяти вечера]

             «Дорогой Хайнрих!       Сегодня слухи наконец подтвердились: мы переезжаем…»       Девочка, которую её адресат знает под именем «Мария» (но предпочитает называть «Митци»), прерывается, чтобы в задумчивости погрызть кончик «вечного» пера – дурная привычка, за которую ей постоянно влетает в школе. Влетало, точнее, когда они с сестрой ещё могли ходить в школу. Сейчас кажется, что это было чуть ли не при кайзере.       Столько всего переменилось за каких-то полтора года – будто другая жизнь. Митци вздыхает, и возвращает внимание к письму: хватит витать в облаках, времени катастрофически мало.       «…и, почему-то, в чудовищной спешке. Отец сказал, когда я его спросила, что это из-за войны: нужно давать приоритет движению солдат и военных грузов, все другие поезда ходят только если есть свободный путь и незанятые составы. Вероятно, правда: часто приходится слышать жалобы, что расписание соблюдается кое-как, а иногда поезда вообще отменяют.       Так что для нас, должно быть, подвернулось у железнодорожников такое вот «окно», но оно совсем короткое, да к тому же ночью (выезжаем сегодня же, ровно в полночь, представь, как в романе).       Сколько ни спрашивала, никто не может ответить, куда нас направляют. В совете только говорят, что на Восток, на новые территории, но, кажется, и сами ничего толком не знают (это со слов отца). Во всяком случае, нам твёрдо обещали, что будет предоставлено жильё, питание и (это главное!) работа, в том числе для женщин.       Вещей разрешили брать только один чемодан. Честно говоря, очень жаль книг, я бы взяла сколько влезет, но мама уже выкинула их из собранного, обругала меня бисл нар, шоф и «несчастьем для родителей», а взамен напихала одежды…»       Митци снова прерывается, во-первых, чтобы подышать на порядком мёрзнущие пальцы – в доме нетоплено, и холод стоит чуть ли не более промозглый, чем на улице – а во-вторых бросить взгляд на раскрытый чемодан, что выпотрошенной тушкой возлежит на кровати в углу комнаты. Надо бы ещё раз попытаться спрятать в нём хотя бы Хайнэ. Или сестру попросить: раз она уже собралась, то второй раз мама «досматривать» её вещи не будет.       «…да ещё хлеб с маслом. Кроме того, как она говорит, то, что на себе – то не считается, так что поедет в шубе поверх пальто (обхохочешься). Но это ещё что – я еле отбилась, когда она попыталась спрятать два кольца и золотую цепочку мне в…»       Митци задумывается: наверняка ведь существует какой-то приличный аналог выражению «нижнее бельё»? Как назло, ничего не приходит в голову.       «…во внутренний карман. Так что можешь представить себе, что за суматоха у нас тут творится, все как обезумели.       Очень грустно, что не успеваю прийти попрощаться с тобой. Надеюсь, М. исполнит миссию почтальона со своей обычной пунктуальностью.       Вот вроде бы и всё, нужно поторапливаться, так что заканчиваю письмо. Следующее получишь уже с почтовым штемпелем, и из рук почтальона, а не «нарочным». Возможно, пройдёт несколько дней, поэтому потерпи. Постараюсь подать весточку поскорее.       Тысячу раз обнимаю тебя, милый друг, и крепко целую,       твоя М.Р.».       Митци аккуратно промокает текст, бегло перечитывает письмо, и дописывает в конце: «до сих пор поверить не могу, что ты назвал кошку моим именем! надеюсь, это тонкий способ подразнить фрау Миллер, постоянно его выкликая; иначе остаётся думать только, что ты психический! Может быть, начнёшь брать холодные ванны просто на всякий случай?»       После чего, довольно улыбнувшись собственной маленькой шалости, сворачивает листок несколько раз, пока тот не превращается в совсем небольшой бумажный квадратик, и кладёт в карман кофточки.       «Бедный Хайнрих, – думает она, пряча «контрабандного» Гейне между панталонами на дне чемодана – несколько пикантно, но поэту придётся потерпеть ради собственной безопасности – вся эта история и так безобразно затянулась. Даже к лучшему, наверное, что мы, похоже, больше никогда не свидимся. Гадкие секреты, обман – нет, нельзя так начинать никакую дружбу. Ничего хорошего не могло выйти с самого начала».       Митци вздыхает, чувствуя себя очень взрослой, тщательно затягивает ремни на чемодане и снимает со спинки стула пальто.       «Прощай, Хайнрих».       Комната выглядит разорённой, словно после небрежного обыска, когда она оборачивается на пороге. Странное чувство охватывает её – первый раз в своей сознательной жизни Митци уезжает откуда-то навсегда.       «Прощай, дом».       Она подхватывает чемодан и выходит за дверь.              ***       

[3 августа 1998 года,

понедельник,

7.34 вечера]

             Зои смаргивает, и осознаёт, что Хайнрих – Господи, Хайнрих – что-то говорит ей. Она видит, как его губы движутся, но несколько очень долгих секунд не в состоянии понять слова – те кажутся просто каким-то бессмысленным шумом. Некая хладнокровная часть её сознания, оставшаяся «на посту», покуда остальные просто бегают кругами, раскачиваются и безостановочно кричат внутри её головы, заставляет Зои ослабить хватку на хрупком фарфоре, чтобы не раздавить к чертям бедную чашку. Она напрягает мышцы щёк в смутной надежде, что то, что происходит с её лицом в этот момент, сойдёт за улыбку. Судя по выражению лица старика напротив – Хайни, Боже ты мой – получилось так себе.       – …что, – судорожно выкашливает она, сглатывает и пробует ещё раз, – простите, я задумалась. Грустная история. Так что вы сказали?       Миллер качает головой:       – Это вы меня простите. Совсем вас заболтал, верно? Мы, старики, живём воспоминаниями.       – Нет, вовсе нет, – отвечает Зои не совсем впопад. – Просто мне уже пора идти. Спасибо за угощение. И за рассказ.       Она поднимается из-за стола, стараясь, чтобы это не очень сильно походило на паническое бегство, которым является в действительности. Старик встаёт следом и ласково треплет её по плечу.       – Это вам спасибо. Спасибо, что вернули Митци ко мне, – говорит он, и его морщины снова группируются в улыбку. Зои передёргивает от этой двусмысленной фразы. – До свиданья, и удачи вам, барышня.       Зои неуклюже кивает ему, разворачивается на пятках и устремляется на волю, в густеющие фиолетовые сумерки.       Кошка, притаившаяся на стуле, где только что сидела Зои, высовывается над краем стола с грациозной быстротой героини шпионского блокбастера, и хватает с блюдца кусок штруделя              ***              Зои идёт – почти бежит – по улице, не зная толком куда движется, и даже не интересуясь этим. Она чувствует, как судорожно сжимаются лёгкие, и дрожат руки – прерывистой подлой дрожью, на частоте страха. Она не понимает и сама, отчего ей так худо, только знает, что письмо – именно то, что сломало её. До того она умудрялась держаться, отчасти потому, что вот-вот ожидала проснуться, но именно зрелище исписанного листка, на котором она помнила каждую букву, каждую кляксу и помарку, так, словно это было вчера – так, словно это было сегодня, только что – именно это зрелище разбило стеклянную стену отчуждения, и внезапно всё стало реальным.       Это не сон. Это – кошмар наяву.       Зои чувствует влагу на своём лице и останавливается.       Какой-то перекрёсток. Газетный ларёк, магазин обуви напротив, старая липа, мальчишка с велосипедом. Ага, вот и телефонная будка.       Она просовывает четвертак в щель монетоприёмника и отбивает на клавиатуре номер. Перед её глазами на стекле маячат неизбежные надписи – куча чьих-то телефонов, безадресные ругательства и глубокомысленное «будущего нет». Почти под потолком раскорячилась свастика, будто паук, и наблюдает за ней оттуда. Зои считает гудки в телефонной трубке.       – Можно я приеду? – спрашивает она.       – Можно, – отвечает Кира.              ***       

[1938 год]

      Кто из них придумал эту игру?..       Вначале она казалась довольно весёлой.       Маленькая тайна для них двоих.       Тогда она ещё ничего, в общем-то, не имела против тайн.              – Где ты живёшь? – спрашивает Хайнрих.       – Можно будет прийти к тебе в гости? – спрашивает Хайнрих.       – Кем у тебя папа работает? – спрашивает Хайнрих.       – Ну ты и странная, – довольно заключает он.       Хотя кое-что из того, что она ему рассказывала, было чистой правдой.       Ну не про маму – нубийскую принцессу, конечно, и не о том, что она спит в ласточкином гнезде. Но всё-таки.       Кое о чём он догадывается и сам, например – когда впервые видит жёлтую звезду у неё на рукаве.       – Знаешь, – задумчиво говорит ей Хайнрих одним ясным летним днём – это было уже после первых погромов, но ещё до того, как выходить на улицу стало считаться опасным, – мне иногда кажется, что в тебе сразу два человека.       Он бесцельно обстругивает карманным ножом палку – хотел сделать рогатку, но заготовка сломалась, и мальчик, похоже, решил казнить непокорную деревяшку путём измельчения. Ему будет двенадцать лет уже через месяц, у неё – бат-мицва через два. Пригревает солнце.       – Почему это? – подозрительно спрашивает Митци. Она валяется на спине, раскинув руки и пачкая платье травой. Над ней колышутся ветки акации.       – Ну не знаю, – Хайнрих дёргает одним плечом, – просто. То ты весёлая, то грустная, то ластишься, а то кажется голову откусишь.       – Это называется – тонкая душевная организация, – поучает приятеля Митци. – У всех людей искусства такая.       – Но ты не человек искусства, – ухмыляется Хайнрих, – ты просто фантазёрка.       – Но я буду, – убеждённо возражает девочка, переворачиваясь набок, и подпирая голову рукой, – я стану величайшей художницей и поэтессой, и выйду замуж за фюрера.       – Может ты забыла, – палка теперь напоминает заострённый кол. Хайнрих критическим взглядом окидывает результат своего труда, переворачивает кусок дерева, и начинает обстругивать его с другой стороны, – фюрер ненавидит евреев. Потому что вы вообще не люди. Ты даже в школу больше не ходишь, как это ты собираешься выйти за него замуж?       – Вот именно, – горячо произносит Митци, садясь, – из-за меня он передумает. Я буду как царица Эстер, и спасу свой народ.       – Фантазё-о-орка, – выговаривает Хайнрих нараспев. Митци вскакивает на ноги и раздражённым жестом одёргивает подол.       – Мне скучно, – капризно заявляет она, – пошли гонять обруч.       Хайнрих прищёлкивает языком:       – Вот-вот, и так постоянно.       Он складывает нож и прячет в карман. После секундного раздумья втыкает получившийся у него колышек в землю и отряхивает короткие, до колен, штаны от стружек.       – Ну, пошли.              ***       

[3 августа 1998 года,

понедельник,

8.41 вечера]

             Как сохранить тайну?       Солгать.       Как скрыть ложь?       Спрятать её в куче другой лжи.       Как замаскировать здоровенную кучу лжи?       Смешать ложь с правдой.              Киру она застаёт за уборкой.       Облачённая в гигантскую бесформенную футболку с физиономией Курта Кобейна и линялые камуфляжные штаны с массой карманов, Кира пропускает Зои в дверь, запястьем отводя с потного лба прилипшую прядку волос. В кулаке у неё зажата щётка, ноги босые.       – Минутку погоди, я сейчас закончу. Падай пока на диван, – приглашает она. Из открытой двери, будто вода из шлюза, вытекают звуки панк-рока.       Зои покорно следует к расположенному точно по центру комнаты дивану, на котором красуются леопардовой расцветки накидка и четыре подушки с пёстрыми геометрическими принтами. Комната в целом соответствует дивану – небольшой ковёр имитирует шкуру зебры, тут и там по стенам раскиданы фотографии каких-то людей на фоне гор и животных, бродящих по саванне, сами стены выкрашены в апельсиновый цвет, а потолок – в черничный. Напротив дивана водружены безобразные маски из тёмного дерева и здоровенный, больше самой Зои, идол без лица, но зато с эрегированным фаллосом. Кажется, такой стиль называют «этническим» (Зои называет его «вырвиглаз» и «Господи, где ты только берёшь эту пакость»).       Кира с грохотом бросает щётку в мойку за перегородкой, отделяющей условную кухню от условной гостиной, и переходит к мытью пола.       Зои, цепляя ступнёй за ступню, стаскивает с ног ботинки, подбирает колени под грудь, и обнимает одну из уродливых подушек. Ей становится необъяснимо легче – в этой почти вульгарной, чересчур яркой, но какой-то пронзительной живой комнате словно бы не может случиться ничего по-настоящему скверного.       – Sometimes my mind plays tricks on me, – доверительно сообщает ей Билли Джо из чуть хрипящих динамиков раздолбанного «Панасоника» на подоконнике.       – Am I just paranoid? Or I’m just stoned? – подпевает Кира в швабру, как в микрофон, раскачиваясь и подмигивая.       Зои слабо улыбается в подушку.       – Ты представляешь, – повышает голос Кира, перекрикивая музыку, – этот кусок дерьма…       – Арчи?.. – делает попытку Зои.       – Нет, Джим. Арчи был перед ним, – поправляет Кира. – Тоже придурок, кстати, хотя не такой феерический. Так вот, я ему говорю: мне тут нужно свалить на парочку дней, не приглядишь ли ты за собакой. Ничего сложного, поить-кормить, погулять там сводить…       Кира делает паузу, уменьшает громкость магнитофона и наклоняется, чтобы протереть пол под диваном. Зои усаживается по-турецки, отложив подушку.       – Ну, и?       – Ну и выходные прошли, он не особо-то надрывался, как по мне, а сегодня вдруг заявляет: собака у тебя, дескать, дурно воспитана, шерсть от неё везде, да и псиной воняет. Короче говоря – или она, или я.       – …! – у Зои не хватает слов, чтобы выразить своё восхищение подобным ультиматумом, поэтому она елозит по дивану и издаёт короткий задушенный писк.       – Ага, у меня примерно такая же реакция была, – соглашается Кира.       – Ну и что ты ему ответила? – весело интересуется Зои.       – Что дурно воспитанное животное – это он, – Кира вздыхает. – Да не, шучу. Сказала просто, мол, где дверь – ты знаешь, будешь уходить – мусор заодно захвати.       – М-да, сильно, конечно, – очередь Зои вздыхать. – Ты его в женихи, что ли, тестировала, зачем просила с собачкой посидеть?       Кира, погрустнев, неопределённо пожимает плечами.       – Он казался ничего, прикольный. Ну, до.       – Искала бы уж сразу среди этих… как их? Люпологов? собакофилов, короче, – со смешком советует Зои. – Небось, там где-то твоё счастье и дожидается.       – Ой, заткнись, – беззлобно отмахивается Кира, окидывает комнату рассеянным взглядом, и споласкивает руки. – Одним словом, выгнала я дебила этого, но решила действительно прибраться.       Она пересекает гостиную, и плюхается на диван рядом с Зои.       – А у тебя чего стряслось? Что-то же случилось, раз ты ко мне прискакала на ночь глядя, вся такая вздрюченная?       Зои, успевшая совсем расслабиться, вяло поводит плечами. Собственный недавний ужас кажется ей теперь каким-то избыточным – ну да, получила «привет» из прошлого нежданно-негаданно, но что уж такого на самом деле страшного произошло? Потом она вспоминает, с чего всё началось, и хмурится.       – На самом деле две вещи. Во-первых, я тут нечаянно встретила друга детства.       Губы Киры складываются в идеальную букву «о».       – Твоего детства? – уточняет она. Зои кивает.       – Обалдеть можно, – Кира возбуждённо дёргает себя за конец небрежно заплетённой косы. – Это ж сколько ему сейчас стукнуло – лет восемьдесят?       – Семьдесят один. Было… жутко, если честно. Он меня, к счастью, не узнал.       – Ох, детка, – Кира качает головой, и заключает Зои в короткое, но крепкое объятие. – Ладно, это что-то значит?       – Пока не знаю. – Зои сглатывает. – Тут мы подходим к «во-вторых». Кто-то подбросил мне в квартиру кошку этого самого друга. Кто и на кой чёрт – вот сейчас главный вопрос.       – Подбросил? – сводит брови Кира.       – Даже если предположить, что киса просто искала свой лоточек на другом, мать его, конце города, то всё равно это не объясняет, как она ко мне-то просочилась, – втолковывает Зои. Ей и самой бредовая ситуация совершенно не нравится.       – То есть ты её прямо в квартире нашла?       – Ага. Прихожу с работы – она там тусит.       Подруги ненадолго умолкают в раздумье.       – Идиотизм какой-то, – резюмирует Кира.       – Моя интуиция криком кричит, что это связано с тем делом, которое нам сегодня притащили, – жалуется Зои, озабоченно почёсывая бровь. – Вот не знаю как, но оно точно связано.       – Почему ты так думаешь? – Кира не выглядит убеждённой.       – Потому что я была утром в морге – да, забыла сказать: Фоерштайн презентовал мне жертву кусачего ублюдка ещё до того, как нас официально нагрузило этим делом начальство. Так вот, ты же читала его заключение – труп странный. И весь жизненный опыт, а он у меня, знаешь ли, не маленький, говорит о том, что странная фигня всегда кучкуется. Где одна чертовщина, там жди других вдогонку.       – Так жизненный опыт или интуиция, – поддевает Кира. – Но ладно, принято. И что предлагаешь?       Зои беспомощно всплескивает руками:       – Без понятия.       – Тогда я предлагаю выпить чаю, – Кира поднимается с дивана, и потягивается.       – Я не буду чай.       – Ну, ты можешь просто смотреть на него.              ***       

[2 декабря 1938 года,

пятница,

6.10 утра]

             «Дорогой Хайнрих!              Если ты получишь эту записку – как можно скорее напиши ответ.       Видишь ли, когда при прошлой нашей встрече ты пожаловался мне, что М. довольно часто сбегает от тебя неизвестно куда, я сразу же заподозрила, что она тайком возвращается в свой прежний дом (то есть ко мне).       Только что я изловила её за кражей молока – в кухню, как оказалось, она проникает через подвальное окно.       Направляю воришку к тебе, и думаю, что из неё мог бы получиться недурной тайный посланец. Во всяком случае, у кошек точно не спрашивают на улице документов, да и от брошенных камней она уворачивается ловчее, чем я.       С нетерпением жду, получится ли что-то из моей затеи,       М.Р.       Надеюсь, ты хорошо её кормишь?»              ***       

[3 августа 1998 года,

понедельник,

10.02 вечера]

             – О Господи, – Зои вздрагивает настолько сильно, что расплёскивает на кухонный стол свой так и не выпитый чай.       Кира, занятая поеданием трёхслойного сэндвича с тунцом и латуком, ошалело вскидывается в ответ:       – Что такое?!       – Ничего, нет, – Зои с нажимом проводит ладонью по лицу сверху вниз, точно пытаясь стереть внезапное наваждение. – Я просто вдруг догадалась, что может означать эта чёртова кошка.       Кира вопросительно приподнимает брови, снова примериваясь как половчее укусить свой бутерброд.       – Это послание. Понимаешь, когда мы были детьми – в смысле я и Хайнрих…       – Который старый друг? – не совсем внятно уточняет Кира, энергично жуя.       – Да. Так вот, мы записки друг другу с кошкой пересылали. Ну, не с этой, конечно, но не суть.       – То есть этот твой Хайнрих, – Кира облизывает губы, – хотел тебе привет передать?.. Нет, подожди, не сходится, ты же говоришь – он тебя не узнал.       – Нет… кажется нет, – Зои на несколько секунд задумывается, вспоминая его реакцию и весь их разговор. – Уверена.       – Значит, не он. А ещё кто знал про вашу «кошачью почту»?       Зои ставит локти на столешницу и прижимается лицом к сцепленным пальцам.       – Никто.       «Кроме одного человека, – думает она. – Но это не имеет никакого значения, поскольку мёртвые не шлют записок. Что, вероятно, и к лучшему».       Кира вытирает пальцы бумажной салфеткой.       Зои ложится щекой на стол, рядом с лужицей чая, и закрывает глаза.              ***              Когда, вернувшись под утро в квартиру, она вновь находит на столе что-то, чего там не оставляла – Зои даже не особенно удивляется.       На этот раз её внимания дожидается маленький клочок бумаги, неровно оборванный по краям.       В записке содержится только два слова:       «Выходи играть?»