Близнец смерти

Джен
R
Завершён
2
автор
Размер:
212 страниц, 9 частей
Метки:
1940-е годы 1970-е годы 1980-е годы 1990-е годы Антигерои Вампиры Ведьмы / Колдуны Вечная молодость Воспоминания Депрессия Дневники (стилизация) Магический реализм Мегаполисы Нежелательные сверхспособности Нелинейное повествование Неторопливое повествование Оборотни Повествование в настоящем времени Повествование во втором лице Повествование от нескольких лиц Повседневность Пограничный синдром Полицейские Пре-гет Пре-фемслэш Психология Серая мораль Скрытые способности Сложные отношения Тайная сущность Темное прошлое Темный романтизм Триллер Упоминания алкоголя Упоминания жестокости Упоминания изнасилования Упоминания курения Упоминания насилия Упоминания религии Упоминания самоубийства Упоминания смертей Упоминания убийств Условное бессмертие Элементы ангста Элементы дарка Элементы детектива Элементы драмы Элементы слэша Элементы ужасов Элементы фемслэша Спойлеры...
Описание:
Посвящение:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
2 Нравится 17 Отзывы 0 В сборник Скачать

Глава 2

Настройки текста
Примечания:
      ===== Глава 2 =====        Зубастик и его профиль - Лисица на охоте - «Она наблюдает за мной» - Знак «Повешенного» - Первые отчёты - «Что тебе от меня нужно?» - «Мою семью забрали у меня…» - Девочка-без-имени - Чёрное трико - Шутник на проводе - Отпечатки и напольное граффити - Одорологическая проба - Краше в гроб кладут - Еда не из помойки - Скребок-рубило - Кошмары - Небольшая дружеская помощь - Рисунок интерпретирован - Расколотое зеркало - Шаг в темноту - Чёртик на пружинке       

       [4 августа 1998 года,

вторник,

8.32 утра]

             – Зубастик? Ты реально подписала файл – «Зубастик»?       – Ну, нам же всё равно нужно его как-то называть.       – Но не так.       – «Вампирёныш» тоже звучит неплохо, хотя и длинновато на мой вкус.       – Может всё-таки оставишь дрянные каламбуры для журналистов, ты, бесчувственная…       – Вот не надо – голод, например, я прекрасно чувствую.       Дверь в кабинет отворяется в тот самый момент, когда Зои метко швыряет в лицо Кире степлером. Та перехватывает метательный снаряд в считанных миллиметрах от своего носа, и смеётся, но тут же прерывается с коротким оханьем: коварно брошенный следом дырокол беспрепятственно врезается ей в живот, и со стуком падает на пол. Айвен несколько ошарашенно моргает, и прокашливается, чтобы скрыть веселье.       – Доброе утро, дамы.       Сегодняшняя мятно-зелёная рубашка и лиловый галстук в диагональную полоску выгодно оттеняют изжелта-фиолетовые синяки под его глазами – выглядит Айвен так, словно провёл на ногах не одну ночь, а несколько долгих тяжёлых суток. В руках у него рабочая папка и блокнот, заложенный посередине карандашом.       – Доброе утро, – нестройным хором отвечают девушки, и Кира заботливо добавляет:       – Что-то видок у вас не очень. Хотите пончик?       На одном из столов поверх широкоформатного принтера пристроена красно-зелёная коробка «Криспи Крим» – однако сейчас внутри на подстилке из белой бумаги скучает только один кругляшок глазурованного теста. Второй лежит на картонной тарелке возле клавиатуры, Зои – правда, вид у него такой, словно его скорее пытали и расчленяли, чем ели (что вполне соответствует действительности). Учитывая присутствие в комнате Киры – не надо быть высококлассным аналитиком, чтобы догадаться, куда делась вся остальная выпечка. Айвен заглядывает в коробку с выражением вежливого интереса на лице.       – Позволю себе отказаться. Я стараюсь придерживаться здорового питания и избегать «пустых» углеводов, даже с утра.       Зои неопределённо хмыкает. Кира, пожав плечами с выражением «была бы честь предложена», подхватывает последний пончик и впивается в него зубами.       – Я стараюсь придерживаться принципа «лопай, пока дают, и спи, пока можешь». При нашей работе – самое оно, как по мне, – сообщает она между укусами.       – Тоже верно, – Айвен со вздохом приглаживает ладонью волосы. – У меня на руках сейчас одиннадцать незакрытых дел, не считая нашего потенциального маньяка. Так что я решил ненадолго спрятаться у вас от начальства, если не возражаете, – он мило улыбается. – Чем порадуете?       Кира подбирает дырокол, и возвращает его вместе со степлером на стол Зои. Та откидывается на спинку вращающегося кресла, и задумчиво складывает пальцы под подбородком. Синяки под её глазами способны составить достойную конкуренцию Айвеновым.       – Мы уже приступили к составлению профиля, – говорит она, метнув быстрый взгляд на Киру, которая в ответ принимает крайне невинный вид. – Можете остаться и поучаствовать, в конце концов, опыта в этом у нас примерно одинаково, да и лекции мы когда то слушали вместе.       Она не предлагает запросить о составлении профиля Бюро – все присутствующие в курсе, что NCAVC завален подобными запросами в три слоя, и ответа придётся ждать несколько недель – в лучшем случае.       Айвен кивает с благодарной улыбкой и присаживается на ближайшую свободную горизонтальную поверхность – край стола рядом с бумагоуничтожителем.       – Мужчина. Белый. Возраст от 25 до 30 лет, – начинает Зои, придвигая к себе клавиатуру. – Место преступления явно не там, где найдено тело – обеспокоился заметанием следов. Не оставил очевидных улик, но на укусах есть слюна.       – Или безалаберный, или уверен, что по биологическим жидкостям мы его не установим, – подхватывает Кира, задумчиво постукивая пальцем по подбородку. – И скорее второе, если учесть, что он позаботился об остальных возможных следах.       – Я заказал экспертизу на скрытые отпечатки пальцев, – подаёт голос Айвен из своего угла. – Но уже сказали, что условия были неподходящие для их сохранности, так что вряд ли повезёт.       – Снять отпечатки с тела – всегда один шанс на миллион, – отмахивается Зои, и продолжает, – труп найден в лесопарке, но никак не замаскирован. В сотне с небольшим ярдов проходит велодорожка, рядом есть канава. Ему всё равно, что тело найдут, и не видно никакого пиетета к жертве.       – Не боится, и не испытывает угрызений совести, – Кира начинает расхаживать по кабинету, но, поскольку площадь для её перемещений сильно ограничена мебелью, сейфом и напольным копиром, выглядит это скорее как беспокойное метание животного в клетке. – Либо, возможно, он хотел, чтобы тело нашли, и выставил его нарочно.       – Вызов, – соглашается Зои, не переставая яростно печатать. – Считает нас дураками: «хэй, я здесь, но вам меня ни за что не поймать». Самоуверенный и наглый. Следы слюны согласуются с таким вариантом.       – По ДНК из слюны – в базе штата, по крайней мере, его нет, – снова вклинивается Айвен. – От Бюро ждём пока ответа.       – Раз нет ДНК, то он либо ни разу не попадал в поле зрения полиции в связи с уголовными делами, либо вообще дебютант, – Кира теребит кончик косы, продолжая мерить кабинет шагами – три шага влево, три шага вправо, повторить. – Но дебютанты не бывают настолько хладнокровными и аккуратными, плюс реже перемещают тело. Значит – либо просто не попадался, и мы ещё обнаружим его «художества», когда получим данные из NCIC, либо его задерживали за что-то другое.       – Я поэтому и включил сексуальные нападения в запрос, – комментирует Айвен. – Думаю, он не новичок, но это первая его серьёзная «работа» в таком жанре.       – Гомосексуалист? – предполагает Кира, и сама же себе отвечает:       – Не факт. Возможно латентный, или же просто «дестройер». Укусы – это агрессия, но не обязательно сексуально окрашенная. Он может воображать себя хищником в теле человека, например.       – Дестройеры редко бывают организованными, – сомневается Зои.       – Но бывают. Что ещё? За ним, скорее всего, по молодости числится обычный набор: кражи, поджоги, не исключено жестокое обращение с животными. Может мошенничество, или подделка чеков, раз уж он такой весь из себя умный.       – Пока что это для нас бесполезно, но запомним, – кивает Айвен.       – Итак, – Зои перечитывает текст на мониторе перед собой, – Организованный, самоуверенный, наглый. Это, скорее всего, не первый эпизод, и он, безусловно, продолжит.       Кира останавливает своё хождение, и усаживается, как и Айвен, на крышку стола, только рядом с Зои.       – На тот случай, если ты не заметила, – сообщает она ей, – этот профиль прекрасно подошёл бы тому, кто оставляет тебе котят и валентинки.       – Трепло, – шипит на неё Зои.       – Какие валентинки? – одновременно с этим недоумённо спрашивает Айвен.       Зои усталым жестом трёт переносицу:       – Вчера кто-то дважды проникал ко мне в квартиру, и оставил там записку.       – С угрозами! – энергично добавляет Кира.       – Это не угроза, – сердито возражает Зои.       – Это, мать твою, ещё какая угроза, – не соглашается Кира, и оборачивается к Айвену. – Хоть вы ей скажите, меня-то она не слушает.       С этими словами Кира выуживает из кучи документов на столе позади себя пакет для улик, в котором покоится клочок бумаги с надписью «Выходи играть?». Свою добычу она демонстрирует Айвену. Зои пытается пнуть её под столом по ноге, но промахивается. Айвен, изучив подношение, принимает недовольный вид.       – Надеюсь не нужно напоминать вам, что в подобной ситуации вы обязаны были инициировать процедуру расследования, – говорит он осуждающе.       Зои ощетинивается, демонстративно сложив руки на груди.       – Это не угроза. Просто чья-то глупая шутка. Я разберусь с этим самостоятельно.       – Смотри, как бы эта шутка не вцепилась тебе в зад, когда ты отвернёшься, – угрюмо пророчествует Кира. Зои отвечает ей упрямым взглядом.       В затянувшейся тишине Айвен подавляет нечаянный зевок, и криво улыбается.       – Думаю, мисс Грей абсолютно права, но я не собираюсь вам указывать, Зои. – Он поднимается. – Постараюсь забежать ещё раз ближе к вечеру, а вы пришлите мне, пожалуйста, профиль по электронной почте.       – Конечно, – Зои сохраняет файл и тоже встаёт.       Пока она пожимает Айвену руку на прощание, Кира успевает всё-таки переименовать «Профиль 1» обратно в «Зубастик».              ***

       [12 августа 1998 года,

среда,

7.35 вечера]

             Она пробирается вдоль железнодорожного полотна, держась почти вплотную к бетонному забору. Вечерние сумерки перекрасили заросли молодых клёнов, аронии и сумаха в лиловато-серый цвет. Под ногами кусочки гравия, лесной мусор и отслоившаяся краска образуют пятна причудливой мозаики в зелёной щетине нестриженой травы. Кое-где виднеются первые опавшие листочки, кое-где – мусор покрупнее, вроде раздавленной консервной банки, почти съеденной коррозией. Здесь никто не убирается. Здесь вообще мало кто бывает.       Очередная секция ограждения повалилась, а прямо за проломом вбок уходит отчётливый лаз, вытоптанный в кустарнике. Сюда-то ей и надо. Она сворачивает, и продолжает двигаться вдоль забора, только уже с другой его стороны. Ярдов через пятьдесят тропинка, ставшая ещё более заметной, раздваивается. Она следует за левым ответвлением – вглубь лесного массива.       Хижиной это назвать сложно. Скорее… логово. Дырявые листы гофрированного железа составлены шалашиком, но укрытие получилось так себе, поэтому сверху и с боков его занавесили ещё и несколькими слоями старых рекламных растяжек, придавив их обломками досок. В конце концов – пластик есть пластик, что ещё нужно-то? Прямо вдоль конька тянутся здоровенные алые буквы: «АЛЬНАЯ СВЕЖЕ». Остальное или превратилось в лохмотья, или слишком грязное, чтобы можно было что-то разобрать.       Сбоку от неказистого пристанища лежит чёрный мусорный мешок, а рядом с ним торчит очень потрёпанная магазинная тележка. Ага. Она так и думала, что лёжка не пустует. Зимой придётся охотиться в городе, но сейчас ещё достаточно тепло, чтобы многие из живущих на пленере предпочитали, так сказать, лесные гнездовья.       Хотя лесом это можно назвать только с гигантской натяжкой. Полоса деревьев имеет ширину всего ярдов двести, а сразу за ней – объездное шоссе. С другой стороны, никаких объектов, посещаемых людьми на регулярной основе, поблизости нет – ближайшая заправка в полутора милях, автобусная остановка – и того дальше; по железнодорожной ветке ходят только грузовые составы, пусть и довольно часто. Место глухое, безлюдное.       В самый раз.       Беззвучно приблизившись, она откидывает импровизированный полог у входа. Вырвавшееся наружу зловоние обычному человеку показалось бы ужасающе тошнотворным, но для неё оно распадется на отдельные компоненты… хотя, если честно, то значительная доля из них отвратительная даже по её меркам. Она протягивает руку и тормошит лежащую внутри фигуру за ближайшую доступную часть тела – это оказывается нога в невероятно грязном кроссовке. Нога вяло дрыгается, а тело произносит нечто вроде: «Чщшшопшлвн».       Она вытаскивает из карманов своих потёртых карго-штанов вначале целлофановый пакет, который аккуратно расстилает на земле, а затем жгут, перевязочный материал, пластиковую бутылку с водой, атравматические ножницы, наполненный жидкостью шприц и странной формы острый предмет – то ли нож, то ли топорик без рукояти: в точности такие инструменты, только выполненные из камня, можно встретить в музейной витрине с подписью «Скребок-рубило. Средний палеолит, мустьерская культура». Всё это она раскладывает на пакете. Потом снова хватает тело в шалаше за ноги и резким рывком извлекает наружу, грубо протащив по земле.       Человек – а это оказывается совсем молодой мужчина, скорее даже подросток – нелепо взмахивает руками и вскрикивает возмущённым тоном что-то вроде «Эпл!» – нечто, что должно было превратиться в «Эй, погоди!» или «Эй, пошла вон!» или «Эй, какого хрена?!» – но так и не превратилось. Несостоявшуюся гневную речь прерывает воткнутый в шею шприц. Большой палец резко вдавливает поршень, левая рука бережно, но очень твёрдо удерживает загривок прижатым к земле, а губы кривит нечто, что при других обстоятельствах сошло бы за улыбку – но к счастью, этого некому увидеть. Несколько секунд уходит на борьбу – если только это можно назвать борьбой при таком неравенстве сил. Затем она садится на пятки и вытаскивает из набедренного кармана последний необходимый предмет – нитриловые перчатки.       Она срезает с левой ноги безвольно мотающегося в её руках тела одежду и обувь ниже колена, затем разматывает резинку жгута. Её движения – быстрые, размеренные – полны той сноровки, какая приходит только с опытом. Лезвие, похожее на заострённую с одного края раковину двузубки, совершает плавное круговое движение. Работая, она насвистывает себе под нос «Tie a yellow ribbon round the old oak tree» – немного фальшивя, но вполне узнаваемо. Хрящи разделяются с влажным хрустом.       Она споласкивает нож и свою добычу водой из бутылки, шуршит целлофаном, хрустит бумажным пакетом, добытым из ещё одного кармана штанов. Небрежно вкладывает в безвольную кисть лежащего тела телефонную карточку номиналом в пять долларов, визитку наркологического центра и записку: «Позвони домой. Позвони кому-нибудь. Тебе нужна помощь». В правый передний карман рваных и нестерпимо вонючих джинсов она запихивает пачку купюр – номиналом не крупнее двадцати долларов, но общая сумма тянет примерно на двести – обёрнутую в газету и прихваченную канцелярской резинкой. Затем поднимается с колен, со щелчком стягивает перчатки и прячет их обратно в карман.       Обратный путь приходится проделывать уже практически в темноте, но это ей, по правде говоря, ничуть не мешает. Выбравшись к железнодорожным путям, она движется вдоль них с четверть мили, пока не добирается до разъезда. Перейдя через двое рельсов и пробравшись между цистернами стоящего состава на третьих, она подпрыгивает и лёгким движением забрасывает себя на верхнюю кромку забора. Сетка гремит, лязгают крепления. Она спрыгивает по ту сторону ограждения и стягивает с носа повязанный вокруг шеи платок. Затем откидывает за спину капюшон и вытряхивает наружу волосы.       С бумажным пакетом под мышкой она шествует в густой тени пыльных лип чинно и неторопливо, словно домохозяйка, несущая стейк к обеду из мясной лавки. Над её головой вдруг зажигаются огни – город сдался перед натиском ночи и замкнул электрические цепи фонарей. Дойдя до спуска в подземку, светящегося красноватым светом, будто портал в преисподнюю, она сбегáет по лестнице и исчезает как призрак в снующей людской толпе.              ***              Она наблюдает за мной.       Я знаю это, я это чувствую. Чувствую, как её взгляд скользит по моей коже, весомый, будто прикосновение, разжигающий меня. Он рассыпается в затылке тёплыми льдинками, оставляя меня задыхающимся от волнения и желающим большего. Всегда желающим большего.       Я голоден по всему, что она может дать мне. Включая смерть.       Я ненасытен.       Я готов сделать всё, чтобы она продолжала купать меня в своём внимании. Я и сделаю всё. Всё, что она мне только прикажет, охотно, с радостью и любовью.       О, как я люблю её, порой одна мысль об этом способна заставить меня разрыдаться. Иногда ночами, лёжа без сна, я ласкаю себя, воображая, как вырвал бы сердце из собственной грудной клетки, и протянул ей, ещё бьющееся в моих ладонях. Я бы с трепетом вручил ей всё, что у меня только есть, я хочу, чтобы она взглянула благосклонно на мои окровавленные дары.       Я принадлежу ей, и желаю ощущать подтверждение этому каждое мгновение. Было бы прекрасно иметь на теле её клеймо, надеть ошейник с её именем – он должен быть из металла, тугой, чтобы его прикосновение к коже чувствовалось непрерывно. Я хотел бы нести на себе её знак, видимый любому, у кого есть глаза.       Она – моё божество.       Я – её орудие, её оружие. Её перчатка. Я хочу, чтобы она наполнила меня изнутри до самых краёв. Я жажду открыться, отдаться, быть поглощённым полностью.       Она заставляет мой разум пылать.       Я горю, и хотел бы гореть вечно под её внимательным взглядом.       Я поднимаю руки к лицу и вижу на них кровь. Кровь покрывает моё тело целиком, словно у новорождённого. Я слышу какие-то слова, звуки вырываются из моего рта – возможно, это крик. Не важно, не имеет значения. Я чувствую головокружительную ясность, и падаю на колени.       Моя владычица, возлюбленная моя, всё будет именно так, как ты пожелаешь.       Я не подведу.              ***              Зои просыпается с бешено бьющимся сердцем, с невнятным ругательством, застрявшим во рту, с дрожащими пальцами, прижатыми к губам. Дурные сны – её повседневная рутина, но этот кошмар отличается от обычных. Впервые за долгий, долгий срок Зои видела во сне нечто иное, чем бесконечное повторение собственных воспоминаний, и она чувствует, что совершенно не рада этой новизне, хотя привычные ей сновидения всегда были мучительны.       – Господи, – произносит Зои в непроглядную темноту, полную запаха мокрого бетона и сотен крошечных механических звуков. Собственный голос кажется ей чужим.       – Боже мой, – повторяет она погромче, и добавляет сложную непечатную конструкцию. Но ни молитва, ни проклятия облегчения не приносят. Зои с силой трёт лицо ладонями, и думает о том, как отвыкла испытывать страх. До недавнего времени ей казалось даже, что она уже не способна на это чувство.       Что же – она ошибалась.              ***              Кира приходит к ней, когда оконные стёкла здания через дорогу вспыхивают расплавленным золотом, отразив заходящее солнце.       Зои валяется на спине поперёк столешницы, свесив голову вниз за край стола и закинув ноги на стену над собой – правая лодыжка возле левого колена; в руках она бездумно вертит шариковую ручку с Бэтманом – Кирин подарок на Рождество.       За сегодняшний день Зои успела создать несколько новых индексов в базе разыскиваемых лиц, заархивировать старые логи, выдать свежие пароли шести пользователям и трижды откомпилировать обновление к программе поиска без вести пропавших и неопознанных трупов – причём каждый раз там вылезали новые ошибки. Теперь она чувствует, что её слегка подташнивает. Однако лучше уделять текучке необходимое внимание вовремя, не дожидаясь завала.       Она смотрит на перевёрнутое изображение Киры, воздвигшееся в дверях кабинета. Та одета в форму, щедро измазанную пылью, в руках у неё картонная коробка с кучей папок-скоросшивателей внутри. Длинный мазок грязи на щеке возле носа придаёт ей печальный и укоризненный вид. Растворив дверь пошире ударом ноги, Кира входит, и тяжело роняет свою ношу на соседний стол.       – Надеешься, что так мозги на место встанут?       – Просто спина устала. Ты чего злая такая, опять на «террористов» гоняли?       – Да слов нет, полдня искали следы тротила в драном ангаре с драными самолётами, всё там на брюхе по тридцать раз исползали, главное нашли же – и знаешь, что оказалось?!       Кира делает драматическую паузу. Зои придаёт своему лицу вопросительное выражение, но позы не меняет.       – Что все следы ВВ, которые там есть – от долбаной тренировки долбаных федералов два месяца назад. Чёртову уйму времени убили не пойми на что, взаимодействия – ноль, как всегда, а мозгов у начальства и того меньше.       Выдав эту пламенную тираду, Кира сердито сдирает куртку – кобуры под ней нет, видимо уже успела сдать оружие – и швыряет её на ближайший стул, а сама усаживается на столешницу рядом с принесённой коробкой, устало сгорбив спину.       – Ненавижу бегать кругами за своим хвостом, – делится она. – Кстати, нам подарок.       – Что, уже по запросу что-то прислали? – Зои переворачивается на столе и спускает ноги на пол, с проснувшимся интересом глядя на коробку.       – Угу, первые ласточки. Надо было давать им непосредственно наш факс – я думала, в секретариате меня побьют. Хотя это, конечно, Смит тупанул. Он ещё не заходил?       – Нет пока, одна весь день сижу, – Зои поднимается на ноги и дружелюбно треплет Киру по волосам. – Хочешь – позвони ему, а я за кофе сгоняю. Тебе сколько сахару брать – шесть пакетиков? Восемь?       – Тридцать два, – угрюмо шутит Кира; тем не менее, её лицо заметно разглаживается. – И можно без кофе. Давай, ага.       Зои устремляется за дверь, а Кира придвигает к себе телефонный аппарат и, зажав трубку у щеки плечом, начинает набирать номер.              ***              Когда – уже за полночь – они втроём заканчивают вносить в компьютер данные из полученных отчётов, Зои чувствует себя совершенно одуревшей от духоты, огромного количества дрянного кофе (по большей части запаха кофе в её случае, но всё-таки) и длительного вглядывания в монитор. Айвен грызёт кончик карандаша, отчаянно пытаясь держаться вертикально, что ему не очень-то удаётся. Волосы Киры повыбивались из причёски и теперь топорщатся вокруг её головы беспорядочным нимбом. Бархатный ночной воздух вползает в приоткрытую фрамугу окна – мелодия остывающего асфальта и выхлопных газов с контрапунктом свежей зелени. Зои разминает пальцами загривок.       – Ну что, коллеги, я вас поздравляю – завтра нам наверняка пришлют ещё столько же, если не больше. Айвен, я вас честно предупреждала.       Тот только вяло мотает головой, то ли раскаиваясь в собственном упрямстве, то ли борясь с усталым отупением. Зои обходит кабинет, отключая офисную технику, и закрывает окно.       – Считай за счастье, если вообще хоть что-то из этого нам в итоге пригодится, – ворчит Кира, рассеянно размазывая грязь на форменной куртке собственным рукавом, и непоследовательно добавляет, – сейчас бы пиццу. И баиньки. Но сначала пиццу.       – Вы в отличной форме для человека, который питается исключительно фастфудом, – замечает Айвен, аккуратно складывая листы в папки, а те – обратно в коробку. – Не хотите продать свой секрет? Озолотились бы. – Он собирает картонные стаканчики из-под кофе стопкой и швыряет в урну под столом. – Нет. Никакой пиццы. Фунчоза и, возможно, лосось на гриле. Но, если честно, я бы и это обменял на двойную дозу сна.       – Да нету тут секрета, просто, ну, знаете – быстрый метаболизм и всё такое. Я ничего не делаю специально, всего лишь хорошие гены и немного везения, – Кира накидывает куртку. Зои гасит лампы и выходит из кабинета – последней.       На первом этаже, уже у самой проходной – они остались вдвоём после того как Айвен, попрощавшись, исчез в направлении своего отдела – Кира придерживает Зои за локоть:       – Детка, может переночуешь сегодня у меня?       Зои строит гримасу, которую можно было бы назвать «сердитая улыбка».       – Ты не должна так беспокоиться. Это только записка. И, кроме того, я уже созванивалась с управляющим. Днём мне должны были сменить личинку замка; заберу новые ключи, и всё на этом закончится.       – Я не могу не беспокоиться, – возражает Кира. – Кто-то вошёл к тебе домой – дважды – а ты и понятия не имеешь – кто и как. Ты не дашь себя в обиду, я в курсе, но ты не можешь быть начеку всё время. И мы обе это знаем.       – Ты просто наседка, – дразнит Зои.       – Ох, ты такая глупая, – Кира, шумно вздохнув, сгребает Зои в охапку и изо всех сил сжимает на несколько секунд, – если дашь прирезать себя прямо в постели – я тебя убью нахрен, ясно?       Зои прекрасно понимает, что скрывается за этими словами: «не смей оставить меня одну». И она не может отрицать, что разделяет это чувство хотя бы отчасти. Она с детства любила уединение, но одиночество – нечто совершенно иное, и Зои уже успела порядочно от него отвыкнуть. И хотя присутствие Киры где-то неподалёку не способно полностью заглушить ощущение зияющей дыры в том месте, где должна была бы находиться вторая половина её собственной души – но всё-таки…       Всё-таки, надо признать, что те немногие остатки чувства тепла и привязанности, которые Зои ещё сохранила, она связывает именно с Кирой.       – Да, мэм, так точно, мэм, – произносит Зои преувеличенно серьёзно и берёт «под козырёк». – Всё образуется, вот увидишь. Честно.       Кира отвешивает ей символический подзатыльник.       – Смотри у меня.       Она разворачивается – руки в карманах, голова опущена – быстро пересекает опустевшую к ночи автостоянку, и уходит в темноту.              ***

      [1995 год]

             – Давай, детка. Нужно хоть что-то поесть.       – Ты что, моя мамочка? Я не голодна, спасибо.       – Нет, я – твоя давно потерянная совесть. Ты реально хочешь, чтобы ещё кто-то просёк, что ты ничерта не жрёшь? Загремишь на медкомиссию и вылетишь со службы в два счёта. Ну же, смотри какая милая сосисочка. Скажи ей «ам!».       – Ты ведь осознаёшь, насколько отвратительно это звучит?       – Шульц. Ешь.       – Грей. Ещё слово – и я тебя из окна выкину.       – Тут второй этаж.       – Несколько раз.       – Может, маффин?       Кира берёт измором. В течение следующих недель после их первой незабываемой встречи Зои замечает, что высокая кудрявая фигура как по волшебству материализуется неподалёку, стоит ей только покинуть свой кабинет. Направляется ли она в тир, в спортзал, в кафетерий – неважно: не проходит пары минут – и Кира тут как тут.       Поэтому, когда в конце апреля их загоняют на усиление – «Янкиз» играют против «Техасских рейнджеров», ожидается пятьдесят тысяч зрителей – Зои даже не особенно удивляется, обнаружив себя в паре именно с Грей.       К тому времени она уже знает, что Кира любит собак, фастфуд и необременительную мужскую компанию, никогда не отказывается от дополнительного дежурства, не курит (в отличие от самой Зои) и боготворит Курта Кобейна. Кроме того, она (почти) привыкает находиться не в одиночестве. Это на удивление приятно, но в то же время создаёт массу проблем.       – Детка, ты точно в порядке?       – Отцепись.       – Мне показалось, что у тебя был небольшой обморок или вроде того.       – Просто задремала нечаянно. Тебя долго не было.       – А ты всегда плачешь во сне?       – Всегда. Обычно ещё и писаюсь, имей в виду.       – Не стесняйся, машина всё равно казённая. А ты в курсе, что повторяющиеся кошмары свидетельствуют о глубокой фрустрации или эмоциональной травме?       – Клянусь, если ты начнёшь меня психоанализировать, я вылью на тебя кофе.       – Хм.       – И твой кофе. И всё, что в термосе осталось – тоже. Заткнись, ради всего святого, и включи печку. Холодно.       Дни проходят за днями, и к середине лета они не только видятся практически ежедневно, но и большую часть обеденных перерывов проводят вместе. Иногда Зои бунтует, но по большей части словесная пикировка с Кирой странно успокаивает. Они спорят обо всём на свете, начиная от самолётов («Ты не понимаешь. Это же прекрасно: сама идея. – Оу нет, меня в этот летающий гроб в жизни не загонишь, просто поверь: сама идея») и заканчивая перформансами Йоко Оно («Это искусство! – Гоген – искусство. А это – сумасбродство!»). Порой они ссорятся, но чаще конфликт иссякает, как река в песке, в бесконечных запасах Кириной терпеливой заботы.       – Что ты ко мне привязалась? – устало спрашивает Зои после одной из ссор: они в очередной раз поцапались из-за её нежелания «следить за своим здоровьем, мать твою, через тебя стенка просвечивает» в целом, и регулярно питаться в частности. – Что, ну вот что тебе от меня нужно? Ты втрескалась в меня, или что с тобой не так?       На заданный в лоб вопрос Кира несколько теряется:       – Что?.. Нет! Нет, – она краснеет, и смущённо трёт нос. – Это совсем другое.       – Тогда, я не знаю, заведи ребёнка, или щенка там, или золотую рыбку, и с ними реализуй по полной свой комплекс наседки! Или за мужиками своими надзирай, хорошо ли они спят, играют и кушают! Что ты меня-то преследуешь? – Зои пинает стенку позади себя после каждой фразы, словно в подкрепление сказанного. Глубокий вечер, они торчат под навесом курилки, куда Кира снова утянулась следом, хотя курит из них двоих только Зои. Накрапывает мелкий, противный дождь.       – Сама не пойму, – отвечает Кира, нахохлившись и глядя в сторону.       – Почему я? – Зои глубоко затягивается и выпускает дым через ноздри, как раздражённый дракон. – Я что, напоминаю тебе кого-то? – внезапно кусочек паззла со щелчком встаёт на место, и она продолжает, необъяснимо уверенная в своей догадке:       – Кого ты потеряла?       Кира коротко, прерывисто вдыхает, будто от удара в живот, и после небольшой паузы отвечает беспомощным тоном:       – Всех.       А затем поворачивается и, глядя Зои прямо в глаза, наносит ответный удар:       – Думаю, тебе такое отлично знакомо.              ***

      [16 июня 1995 года,

четверг,

8.37 вечера]

             Зои кажется, что этот взгляд – зрачки в зрачки – похож на взгляд василиска, потому что она каменеет на месте: прямо там, возле расшатанной скамейки, с пачкой «Лаки Страйк» в левой руке.       – В смысле?.. – вырывается у неё прежде, чем она успевает подумать о том, как будет выкручиваться дальше. Кира разрывает зрительный контакт, и снова отворачивается, глядя в дождь. Скрестив руки на груди, она опускает подбородок и округляет плечи, словно пытается обнять сама себя в поисках утешения.       – По тебе видно, вот и всё. Ты – такая же, как я.       В последовавшей паузе они обе обдумывают все возможные варианты значения этой фразы; затем Кира развивает свою мысль:       – Как будто ты не можешь ни к чему толком прикрепиться – знаешь, сейчас делают такое пластиковое покрытие на корпуса лодок, чтобы всякие там моллюски не прилеплялись к килю – и вот я как один из этих бедных маленьких ублюдков, хочу зацепиться за что-то и двигаться дальше, но просто соскальзываю раз за разом…       Забытая сигарета дотлевает до фильтра, обжигая Зои пальцы, но никто не обращает на это внимания, а Кира продолжает тихим голосом, словно сообщая секрет:       – …или как будто в невесомости – не от чего оттолкнуться, кроме самой себя, и ты так и висишь там посреди пустоты, с рацией, работающей только на приём, и понимаешь, что не просто потерялась – ты никогда больше не вернёшься домой.       Зои не прерывает этот монолог, только смотрит в спину Киры, не шевелясь и не мигая.       – И о чём ты не можешь перестать думать – всё время, нахрен, постоянно, так это не о том, почему они ушли. А о том, почему ты осталась. Это же, наверное, какая-то ошибка, ведь вроде бы не за что было тебя так наказывать, но вот они – все вместе, где-то там, а ты… просто… осталась, – речь Киры замедляется, словно она с усилием проталкивает слова сквозь горло, покуда не прерывается на выдохе. В наступившей тишине слышно, как на крышу навеса льётся вода.       – Скажи мне, что я не права, – произносит Кира, оборачиваясь, и шарит взглядом по лицу Зои, настойчиво ища там – Зои понятия не имеет, что именно. Она молчит.       – Мою семью забрали у меня, когда мне только исполнилось тринадцать, – наконец говорит Кира, так и не дождавшись ответа.       – Мою… тоже, – выдавливает Зои, и не плачет.       Не плачет.              ***       

[июль 1943 года]

             Никто больше не называет её по имени – любому из имён, которые у неё когда-то были.       Имя «Митци» осталось там же, где и белобрысый полноватый мальчик, что выговаривал его так легко и сладко, будто перекатывая карамельку на языке – «Митци, не дуйся! Смотри, какой красивый камешек я для тебя нашёл. Тебе нравится?»       «Vöglein», – выдыхал отец, и ласково щурился, давя спазмы в груди. «Meine kleine Vöglein, hallo, meine hübsches Vöglein», – приветствовал он её, когда она появлялась в дверях, пряча под фартуком жалкий кусочек хлеба и половину картофелины – сокровища, чудом пронесённые через садистски-дотошной обыск у ворот гетто. «Птичка» – это имя задушил кровавый кашель липкой августовской ночью, и оно два дня после того лежало в углу комнаты.       «Хая», – называла её мать, и это имя звучало так мягко из-за небольшого придыхания в начале – «Хая, зисер, ком цу мир». «Живая» – вот что значило это имя, только оно сгорело в печи крематория прежде, чем она успела понять, что именно происходит. Покуда волосы осыпáлись на пол с её головы под клацанье машинки, покуда фотографическая вспышка превращала в серебро слёзы на её лице, покуда она, дрожа, стыдливо закрывалась ладонями и натягивала серый балахон, пахнущий хлоркой и безысходностью – имя «Хая» вдохнуло отраву, обуглилось, превратилось в жирную чёрную гарь.       В лагере Аушвиц-второй у неё нет имени – только номер и кличка.       «23727», – называют её охранники. «Два-три-семь-два-семь», – выкрикивает её голос дважды в день на «аппелях». «Два-три-семь-два-семь, как самочувствие сегодня? Есть жалобы?» – говорит с улыбкой симпатичный офицер лет тридцати пяти, кудрявый и обаятельный, ни капельки не похожий на чудовище. «23727», – зовёт он её, тот самый человек, который взмахом руки показал им с Эстер «направо», когда они стояли в давке на платформе, среди гомона, растерянных лиц и выкриков «Schnell! Gepäck lassen! Steigen aus, Steigen aus! Schnell!». «Направо», как выяснилось, значит: «жизнь». Маме он показал «налево».       «23727», – выбито на её левом предплечье. Татуировщика зовут Лале, у него худое большеносое лицо, на котором застряло выражение тупого ужаса. «Будет больно, потерпи», – говорит он ей, и вздыхает, словно бы извиняясь – а может просто от усталости.       «23727», – стоит в её медицинской карточке, и если выбирать, о чём именно не думать ни в коем случае – то именно об этом.       «Плакса», – такую кличку дают ей заключённые из блока номер четырнадцать, потому что всю первую ночь она сидит на третьем ярусе нар, сжавшись в комок, и рыдая без остановки. «Плакса, расскажи историю», – просят они, потому что самому старшему из них только одиннадцать лет. «Плакса, историю», – канючат маленькие рыжие тройняшки из Венгрии; у всех троих на животах длинные багровые швы, как у неумело сшитых кукол. «Историю», – дружным шёпотом желает блок номер четырнадцать после каждого отбоя.       Что ж, девочка-без-имени отлично сочиняет истории.       Щепотку сказки, щепотку правды, немного выдумки, крупицу безумия – это так легко, право, почти и задумываться не нужно.       – Давным-давно, – начинает она, машинально поглаживая свой ноющий от голода живот, – когда на небе не было Луны, а солнце грело жарко, как в самый жаркий летний полдень, когда птицы носили чешую, и ещё не умели летать, а бабочки и стрекозы были громадными, как воздушные змеи – жила-была прекрасная принцесса. Злая ведьма прокляла её ещё в колыбели, сказав, что однажды та уколется за шитьём и заснёт крепко, как мёртвая. Так и случилось. Принцесса заснула ровно на сто лет, а когда проснулась, то увидела, что кровать её увита плющом, стены опочивальни рухнули, вместо ковра выросла наперстянка, а вместо гардин – вьюнок. Волосы у неё тоже отросли длинные-длинные, такие длинные, что укрыли принцессу сплошным плащом, когда она встала со своего ложа. Принцесса обошла руины замка и поняла, что все-превсе, кого она когда-нибудь знала в жизни: мама, папа, братья, сёстры, фрейлины, пажи, повар, конюх, стражники, принц-жених, портной, камеристка, горничные и лакеи, даже распоследняя судомойка – все они умерли…       Девочка-без-имени ворочается рядом с сестрой, потому что лежать ей очень жёстко. Ярусом ниже на досках нар рыжие тройняшки хрипло дышат во сне. Блок номер четырнадцать постанывает, поскуливает, кряхтит и хнычет в полсотни тихих голосов.       – Два-три-семь-два-семь… – шепчут во сне обветренные губы.       На Аушвиц-второй наваливается глухая, душная ночь.              ***

      [8 октября 1974 года,

вторник,

10.45 утра]

             – Два, три, Ваня, следи за руками, два, три, тянем подъём, тянем, два, три, молодцы, закончили. Первая позиция, пожалуйста. Ронд де жамб партер. И-и-два, три, вперёд, назад, два, три, анкор, назад, два, три…       Осеннее холодное солнце заглядывает через окна третьего этажа новенького здания на Калнциема, десять-дробь-двенадцать, посылает озорные блики, отражаясь от зеркал, катается на свеженатёртых половицах. В третьем классе хореографического училища идёт урок классического танца. Скоро «большая» перемена.       – Два, три, назад, вперёд, два, три, анкор, вперёд, два, три, Ваня! Я тебя сейчас стукну! Руки!       Тринадцатилетний Ваня Кузнецов – единственное чёрное трико среди стайки розовых – досадливо вздыхает. Он вовсе не возражал бы, чтоб его и впрямь стукнули – если б это каким-то волшебным образом помогло ему совладать со своими проклятыми своевольными конечностями. Ваня правда старается, но гормональный взрыв, заставивший его тело вымахать на пять с лишним сантиметров за лето, не только подарил ему сломанный голос, но и лишил движения привычной координации.       – На середину, пожалуйста, пятая позиция.       Восемь девочек и один мальчик выпускают из ладоней станок – подражая взрослым танцорам, они зовут его «палка» – и поворачиваются к зеркалу спиной. Все они – маленькие целеустремлённые чудовища, маньяки с постоянно сорванными мышцами и растянутыми связками, с вечно ободранными до живого мяса пальцами и фанатичным блеском в глазах. Лиза, у которой подкачала «выворотность», чуть ли не спит в позе лягушки. Катя готовит уроки, засунув ноги под батарею, чтобы «сломать» наконец подъём стопы. Соня прыгает на одной ножке с первого этажа на четвёртый и обратно, потому что ей не нравится форма собственных икр. Все они истово, до зубовного скрипа, мечтают, что станут лучшими.       Нужно только немного потерпеть и постараться.       Нужно просто чуть поднажать. Капельку больше усилий.       Если у гордыни вообще есть запах, то пахнет она пóтом и тальком.       – Лиза, бедро закати обратно, что ты его выкатила… Верочка, подбери гузку, не нужно распушать свой одуван. Пор де бра. Руки во вторую позицию…       Ваня тоже верит, что именно он – справится. Его, не других, ждут партии героев и принцев, он, в красном трико, будет крутить туры тюрбушон перед Гаяне, он же, в белом, будет покачиваться в баллоте рядом с Жизель. Зигфрид и Спартак, Ромео и Дезире – он ничуть не хуже Барышникова и Лиепы, он будет блистать. Будущее простирается перед ним – ясное, открытое, залитое прекрасным светом рампы и радостное, как сплошное воскресное утро. Этой осенью он уедет в Ленинград, в легендарную Вагановку – он ещё ничего не ответил на тётино письмо, и даже пока не рассказывал Юрису Петровичу, что вскоре они расстанутся, но уже знает, что согласится. Конечно же, согласится, он же не дурак.       – На полупальцы, пожалуйста. Батман фраппе…       «Два, три», – грохочет пианино.       Очень хочется пить.              ***

      [5 августа 1998 года,

среда,

7.45 утра]

             Утро начинается для Зои с кошмара, в котором она раскапывает землю голыми руками, натыкаясь на части расчленённых человеческих тел. Отголоски этого тошнотворного сновидения ещё преследуют её, когда она обнаруживает, что дверь рабочего кабинета не заперта, а внутри горит свет. Память о недавнем вторжении в квартиру заставляет Зои остро пожалеть об отсутствии оружия, когда она резко распахивает дверь и тут же смещается в сторону с возможной линии атаки.       Внутри обнаруживается Айвен, который встречает её тактические манёвры до отвращения понимающей полуулыбкой. Его былую красу стёрло могучее недосыпание: скулы заметно заострились, губы словно выцвели, глаза же, наоборот, налились кровью, а под ними пролегли настоящие каньоны, вырытые бессонницей. Несмотря на помятую физиономию и ранний час, рубашка Айвена тщательно отутюжена, на брюки наведены «стрелки», а галстук аккуратно завязан каким-то замысловатым узлом.       – Мисс Грей была так любезна, что впустила меня, – произносит он со своей обычной чопорной вежливостью, и слегка наклоняет голову. – Доброе утро.       – Утро. Опять от начальства скрываетесь? – хмыкает Зои, проходя к своему столу и щёлкая кнопкой включения компьютера. – Что-то вы сегодня совсем рано. А Кира у себя?       – Мисс Грей обещала присоединиться к нам в ближайшее время, – игнорирует Айвен первую часть вопроса. – Я решил, что пока начну один, чтобы не сидеть без дела.       Только тут Зои замечает очередную стопку отчётов на столе возле его локтя. Она издаёт короткий страдальческий стон.       – Это за ночь?       – Как видите. Но не всё так страшно, я уже штук пять ввёл в базу.       – Вдвоём всё равно быстрее, – Зои безо всякого энтузиазма сгребает бумаги и садится рядом с Айвеном. – Давайте подиктую, вы повбиваете, а потом поменяемся. Где вы остановились?       Но едва они успевают начать, как их прерывает трель телефонного звонка. Зои не глядя цапает трубку, и подтаскивает к себе аппарат за витой хвост шнура, волоча его по столешнице.       – Шульц у телефона, слушаю, – говорит она, уверенная, что звонит Кира. Однако цифровое табло аппарата показывает только мигающие прочерки: номер не определился. В трубке раздаётся серия отрывистых шорохов, но никакой осмысленной речи за ними не следует.       – Слушаю, – повторяет Зои с полувопросительной интонацией, – алё?.. – Она отчёркивает карандашом нужное место в бланке, который зачитывала, чтобы не потерять строку.       Неизвестный абонент на том конце телефонного провода безмолвствует, только снова интригующе шуршит чем-то.       – Алё! – Зои сердито стучит сначала по трубке, потом по корпусу телефона, и слегка шевелит штекер шнура в гнезде. – Вас не слышно, перезвоните.       Она прижимает пальцем рычажок отбоя, но не успевает отпустить его, как телефон снова взрывается звонком.       – Да, – Зои опять подносит трубку к уху и кидает взгляд на табло: прочерки. – Слушаю вас.       Невидимый собеседник несколько секунд молчит, заставляя беситься всё больше, а затем Зои открывает для себя, что «холодный пот ужаса» – больше, чем просто фигура речи, каковой она всегда его считала.       – Hexe Minka, Kater Pinka, Vögel Fu – raus bist du, – игриво произносит незнакомый голос.       Щелчок, и в ухо ей вонзаются короткие гудки отбоя.       Откуда-то сбоку она смутно слышит слегка встревоженного Айвена: «Зои? Что-то случилось?» – но только рассеянно отмахивается от него, непослушными пальцами набирая номер телефонного узла – у NYPD собственный коммутатор, о чём неведомому телефонному хулигану следовало бы знать.       – Специальный детектив Шульц, – представляется она. – На мой номер – этот, с которого я сейчас говорю – только что был звонок – можете сказать, откуда?       – Минутку, – дружелюбно отвечает ей девушка-оператор. Слышно, как она бьёт по клавишам. Где-то на заднем фоне еле различимо играет «Never Ever».       Зои выстукивает карандашом по столешнице отрывистый нервный ритм, вперив невидящий взгляд в стену напротив. Тут в поле её зрения вползает листок бумаги, который кто-то толкает по поверхности стола. Она смотрит туда, читает: «Что случилось?», и поднимает взгляд на обеспокоенного Айвена.       – Грёбаный шутник снова нарисовался, – разъясняет она, зажав микрофон трубки рукой, – кто-то сейчас звонил, и держу пари – это он.       – Что он сказал? – Айвен не произносит вслух что-то вроде «вы должны были всё-таки подать рапорт», но это явственно читается по его лицу.       – Ничего, только хихикал, чёртов клоун.       – Записывайте, пожалуйста, – оживает трубка. – Вызов из телефонного автомата, номер аппарата 212-492-37-27.       – …три-семь-два-семь, – машинально повторяет Зои, царапая карандашом по бумаге. – Спасибо.       – Автомат, – Айвен, заглядывавший ей через плечо, разочарован. – Двести двенадцать – это код Бруклина, кажется? Вы можете узнать, где?.. Или нам придётся звонить в справочную?       – И могу, и узнаю, – Зои хищно стискивает листок. – Надеюсь, ублюдок не додумался стереть после себя «пальцы».       – Их сотрёт следующий, кто захочет позвонить, – поджимает губы Айвен.       Зои, уже вызвавшая на дисплее своего компьютера какую-то таблицу со множеством полей, нетерпеливо дёргает головой, листая экран с бешеной скоростью.       – Не сотрёт, если пошевелимся.       Она вскакивает.       – Угол 73-й Западной и Риверсайд-драйв. Я – туда. Найдите Киру и расскажите ей всё, хорошо?       – Мисс Шульц…       – Айвен, пожалуйста, – бросает Зои одновременно сердито и умоляюще, оборачиваясь на пороге.       – Как знаете, – уступает тот с интонацией «всего-этого-не-было-бы-поступи-вы-по-инструкции».       Зои вылетает за дверь.              ***              На середине спринтерского забега от станции подземки «72-я Улица» Зои догоняет запоздалое осознание, что если она хочет исполнить свою задумку, то пользоваться телефоном-автоматом в точке прибытия явно не стоит. Громко выматерившись вслух – отчего встречная пожилая пара испуганно прижимается друг к другу, а какой-то прыщавый юнец со скейтом в обнимку подпрыгивает и шарахается в сторону – Зои отыскивает глазами ближайшее заведение в котором мог бы быть телефон. Рядом обнаруживается забегаловка с японской кухней (ну или чем там могут кормить под вывеской «Суши Ясака» – не буррито же, в самом деле). Внутрь неё Зои и врывается, едва не снеся дверь.       – Извините-мне-срочно-нужно-позвонить-пожалуйста-спасибо, – выпаливает она на одном дыхании, и суёт выдранный из нагрудного кармана полицейский жетон под нос среднему из трёх азиатов, стоящих за прилавком. Жертва её импульсивности – кореец, или китаец, а может и правда японец, чёрт их на вид не разберёт – скашивает глаза на значок в трёх дюймах от своего лица.       – Vkonetz o’hui-yelee, – говорит он с доброжелательной улыбкой, и показывает рукой куда-то вглубь помещения. В дальнем углу рядом с туалетом действительно висит на стене старомодный телефон.       Зои набирает сначала Киру – предсказуемо никто не берёт трубку – затем собственный кабинет – нет ответа – затем Айвена. Тот принимает вызов на втором гудке – похоже, ждал звонка.       – Мисс Шульц, – приветствует он её, и продолжает, не дав Зои даже задать вопроса, – я в точности выполнил вашу просьбу. Мисс Грей отбыла примерно минут десять-двенадцать назад. Я также взял на себя смелость снабдить её дактилоплёнками, поскольку не был уверен, что вы прихватили их с собой.       Зои, которая, действительно, напрочь позабыла о том, чем, собственно, собирается снимать отпечатки, буде таковые вообще удастся обнаружить, мысленно даёт себе подзатыльник. Честно говоря, она ляпнула про «пальцы» просто чтобы отвязаться от Айвена, тогда как в действительности всё, что ей нужно – это притащить туда Киру, и проследить, чтобы никто не трогал телефон-автомат до её появления. Но, как она ни торопилась, всё же нужно было заскочить на третий этаж к экспертам и попросить у них набор для снятия отпечатков – чисто для приличия.       – Айвен, – говорит она проникновенно. – До сих пор мне хотелось стукнуть вас за то, какой вы мелочный зануда, но теперь мне хочется вас за это расцеловать. Спасибо! Я побегу – уже почти на месте.       – Удачной охоты, – желает ей Айвен абсолютно серьёзным тоном, но Зои почему-то кажется, что он улыбается.       Она вешает трубку, и подрывается к выходу, на ходу выкрикнув «Спасибо! Большое спасибо!» в сторону прилавка. Неидентифицированные азиаты провожают её бесстрастными взглядами, и ничего не говорят на прощание.       Добравшись до нужного перекрёстка, Зои видит телефонный автомат как раз в тот момент, когда какая-то девушка в алой кофточке «лапшой» и с гигантским начёсом на голове открывает дверь кабинки.       – Стоять! – орёт Зои с другой стороны улицы, и машет издали значком. – Полиция! Стоять! Отойдите от будки!       Девица испуганно роняет на асфальт кошелёк и оборачивается, подняв руки, будто решила, что её сейчас арестуют. Зои почти врезается в обтянутую ярким трикотажем грудь, когда тормозит напротив.       – Простите, мэм, – говорит она, демонстрируя жетон трясущейся рукой и ловя ртом воздух, – этим автоматом пока нельзя пользоваться. Пожалуйста, найдите другой. Спасибо за понимание.       Мисс-красная-кофточка хлопает глазами, но отчасти успокаивается, и нагибается подобрать рассыпавшуюся мелочь.       – Но, офицер, мне только позвонить… – ноет она в нерешительной попытке протестовать, очевидно недоумевая, что за странный ажиотаж вокруг простого уличного телефона.       Зои непреклонна:       – Ни в коем случае. Нам необходимо изъять важные улики. Пожалуйста, мэм, найдите другой телефон. Спасибо за понимание.       До Красной Кофточки, похоже, доходит, что общаться с Зои – примерно так же продуктивно, как с автоответчиком, поэтому она обиженно поджимает губы и, пожав плечами, удаляется. Зои смотрит ей вслед, загораживая будку спиной от дальнейших возможных посягательств. Тут из-за угла появляется пыхтящая Кира. Коса мечется по её плечам как виляющий хвост гончей, щёки раскраснелись.       – Уф, – Кира первым делом суёт в руки Зои принесённый набор для дактилоскопии и, когда та проскальзывает в кабинку, тут же наполовину просовывается в приоткрытую дверь следом. – Ну что, есть?       – Что-то есть, – рассеянно отвечает Зои, копаясь в чемоданчике. Она осторожно напыляет порошок на клавиатуру телефонного аппарата. – Надеюсь оно – его. Секунду…       Конечно, изначальный план был совершенно другим, однако и «пальцы», раз уж они тут нашлись, тоже совершенно не помешают. Спасибо мистеру Зануде. Закончив снимать отпечатки, Зои зажимает трубку плечом возле уха, и находит табличку с инструкциями от «ЭйТи-энд-Ти», а на табличке – телефон службы поддержки клиентов.       – Здравствуйте, – говорит она телефонистке. Специальный детектив Шульц, значок два-восемь-восемь-ноль, Департамент полиции Нью-Йорка. Мне необходимо знать, совершались ли с этого аппарата звонки после восьми двадцати утра сегодня.       – Здравствуйте, – отвечают ей на том конце провода. – Одну минутку, пожалуйста, я проверю.       В трубке врубается какая-то классическая музыка, чудовищного качества и слишком громкая. После не одной, а целых пяти минут ожидания Зои наконец снова слышит оператора телефонной компании.       – Последний звонок с номера 212-492-37-27 был совершён сегодня в восемь часов двадцать одну минуту утра. Я могу ещё чем-то помочь, офицер?       – Нет, спасибо, – полным ликования голосом отвечает Зои, делая победные жесты в сторону Киры. Та радостно морщит нос, но вдруг изменяется в лице.       – Что?.. – поднимает брови Зои, возвращая трубку на рычаг автомата.       – А это ещё что за хрень? – медленно выговаривает Кира, глядя куда-то под ноги Зои.       – Какая хрень?       – На которой ты стоишь.       Зои оттесняет Киру из двери, и делает шаг за пределы будки. На полу чем-то буро-красным и шелушащимся выведен небрежный рисунок: несколько пересекающихся линий, незамкнутый овал, волнистая кривая и косой крестик. Над ним, будто для того, чтобы устранить возможные сомнения, накарябано: «тут»; средняя буква в коротком слове почему-то перевёрнута. Обе девушки с полминуты вдумчиво созерцают этот образчик авангардного искусства.       – Твою-то мать, – наконец с чувством озвучивает Зои.       Кира, в кои-то веки, с ней не спорит.              ***              Опустившись на корточки, Зои осторожно, краем ногтя, соскабливает с пола крохотную чешуйку вещества, которым нанесена «живопись», и, критически оглядев свою добычу, с видом дегустатора кладёт кончик пальца в рот. Наблюдающая за этим Кира рефлекторно сглатывает с выражением крайнего отвращения на лице.       – Кровь, – выносит вердикт Зои, – но не человеческая, хвала небесам за такую милость.       Кира облегчённо вздыхает.       – Ещё следы рук? – предполагает она. – Тут, кажется, пальцем рисовали?       После короткой возни выясняется, что если и пальцем, то в перчатке – больше отпечатков нет.       Кира перерисовывает рисунок с пола в маленький блокнот, выуженный из кармана, а затем принимается перебирать плёнки со снятыми отпечатками. Зои, по-прежнему сидя на корточках, погружается в задумчивость, время от времени механически постукивая указательным пальцем по колену. В будке пахнет именно так, как и следовало того ожидать – чуть-чуть застарелой мочой и гораздо сильнее – лежалыми окурками. Солнце нагревает закутанную в толстовку спину.       – Так, куча одинаковых – с кнопок, по логике это должен быть указательный… частичный большой, частичный – я думаю это средний, частичный ещё какой-то… и очень смазанный мизинец, – бормочет Кира, и вздыхает удовлетворённо. – Отлично. Если говнюк вообще есть в базе – этого хватит.       – А ты не хочешь, – Зои выныривает из своих размышлений, и искательно смотрит на Киру снизу вверх, – попробовать, кхм, взять одорологическую пробу? Ну, знаешь, это здорово помогло бы, – осторожно добавляет она. Кира широко распахивает глаза с таким шокированным видом, словно ей предложили исполнить стриптиз прямо посреди Таймс-сквер и закончить его публичным актом самоудовлетворения.       – Совсем обалдела? – ласково спрашивает она, когда наконец находится со словами. – Сейчас – день, а мы – на улице вообще-то, на тот случай если ты не заметила. Кругом грёбаные толпы народу. Тут и камеры есть – чисто так, к слову, вон на банкомате одна как раз. Детка, нет.       Зои прижимает сложенные руки к груди и делает самое умильное выражение лица, какое только может.       – Пожалуйста-пожалуйста?..       Кира вцепляется в кончик своей косы обеими руками и начинает нервно его теребить.       – Нет – значит нет, Зои. Нельзя – и всё тут, – втолковывает она.       – Пожалуйста-пожалуйста и фунт «Хёршиз»?       Кира издаёт сложный звук, долженствующий выразить глубину и силу её моральных страданий.       – Оно того не стóит.       Зои складывает брови «домиком».       – Да никто ничего не увидит! Я снаружи постою, покараулю. А камера в другую сторону направлена, кстати. Тут и дел-то на пять минут, – улещивает она. – Два фунта «Хёршиз» и пицца с колбасками?       – Три фунта, – сдаётся Кира. – Экстра-мясная, и ты пообещаешь мне, что пойдёшь и поешь сегодня же – вот никаких споров, никакого твоего нытья, просто идёшь и делаешь, поняла меня?       – Но…       – Нет, Зои. Или так, или никак.       – О, ладно! – Зои резко поднимается, едва не снеся головой телефонный аппарат со стенки, и сердито складывает руки на груди. – Выпусти меня давай.       Они с Кирой меняются местами.       – Детка, – глухо вещает Кира из-за двери, – ты реально дерьмово выглядишь, и ты сама знаешь, что тебе это нужно – чёртова ты упрямая задница...       – Ты долго ещё там?.. – Зои раздражённо попинывает створку позади себя каблуком.       – Как я тебя терплю – уму непостижимо, – философски заключает Кира, и толкает дверь изнутри. – Всё, пошли уже. И, кстати, мы едем в Ньюарк на уик-энд.       – Эй, об этом мы не договаривались! – Зои награждает появившуюся подругу возмущённым взглядом.       – Нет, – обнажает зубы Кира в гримасе, которую при всём желании нельзя спутать с улыбкой. – Это – приятный бонус. Идём, говорю.       Она одёргивает форменную рубашку на груди и быстрой походкой устремляется вдоль улицы.              ***              Айвен появляется ровно через две минуты после того, как Зои вместе с Кирой возвращается в свой кабинет.       – Мисс Шульц… – начинает он с порога, видимо готовясь вновь приступить к исполнению речитатива «я же говорил» из оперы «будьте сознательнее», но, едва его взгляд падает на Зои, тут же экспрессивно перебивает сам себя:       – Дьявол! Зои, с вами всё в порядке? Выглядите, прошу прощения за прямоту – краше в гроб кладут.       Зои натягивает на голову капюшон своей чёрной толстовки и зарывается в него, будто средневековый монах, надеющийся отгородится от скверны мира.       – Похоже, за завтраком съела что-то не то, – сообщает она кислым тоном. – Мне и правда немного нездоровится, но это пройдёт.       – Мексиканская кухня?.. – сочувственно качает головой слегка расслабившийся Айвен. – Сам сколько раз попадался. Один раз прямо на улице скрутило, а мы в оцеплении стояли – вот уж не до смеху было.       Присутствующие замолкают на несколько мгновений, словно из почтения к страданиям всех полицейских мира, павших жертвами стрит-фуда.       – Так что у вас там, – их маленькая интерлюдия, видимо, отчасти сбила Айвенов воинственный настрой, или же он просто решает приберечь лекцию до полного выздоровления жертвы, чтобы телесные муки не отвлекали её внимания. – Удалось?..       Зои вкратце пересказывает результаты их поездки, Кира демонстрирует добытые отпечатки и набросок странного рисунка. Айвен к концу их рассказа заметно мрачнеет.       – Так что, – подытоживает Зои, – моей первой мыслью было, что наш преступник и мой шутник – действительно одно и то же лицо. И что, если мы сумеем интерпретировать «карту», которую он нам нарисовал, то я уже знаю, какого рода «клад» мы там обнаружим. Но теперь я в этом уже не уверена.       – Зубастик был аккуратен, и не оставил нам почти ничего, а этот наследил как только мог. – Поясняет Кира. – Хотя такая наглая выходка, безусловно, как раз была бы в его духе.       – Вам с самого начала нужно было сообщить об этой ситуации с преследованием, – с отвращением выговаривает Айвен, и сильно трёт глаза и лоб рукой. – Если окажется, что Зубастик действительно и есть этот звонивший, то мы в засаде. Ничего из изъятого вами нельзя использовать в качестве вещдоков, понимаете вы это? И отпечатки мало что вам дадут – ну, проверите вы их по местной базе, но направить запрос в NCIC или в базу федералов у вас нет полномочий без визы капитана. Кстати, теперь, если мы придём к руководству каяться, то влетит всем – вам за самодеятельность, а нам с мисс Грей – за покрывательство. Просто красота.       Девушки хором вздыхают в ответ на эту отповедь, но возразить им по существу нечего.       – Давайте отпечатки-то проверим, – переключает тему Кира. – Не терпится же.       – Отнесёшь сама дактилоскопистам? – просит Зои. – Мне что-то и правда живот растрясло, пока бегали.       Кивнув с ободряющей улыбкой, Кира исчезает в дверях.       – Может, в санчасть зайдёте? – предлагает Айвен. – Или я могу до аптеки сбегать.       – Не надо, – отмахивается Зои. – Я уже закинулась «Пепто-бисмолом» пока обратно ехали, сейчас должно полегчать. Давайте лучше данные повбиваем, а то у нас конвейер, что называется, встал. Если у вас есть время сейчас?..       – До ланча есть, я как раз хотел предложить. – Айвен возвращается к брошенным с утра отчётам, находит нужный бланк и подравнивает стопку. – Кстати, не объяснили бы вы мне, что мы такое по сути делаем? Для меня это выглядит как здоровенный чёрный ящик, в который мы бросаем измельчённые формуляры, потом вы машете волшебной палочкой, и оттуда появляется список преступлений Зубастика. Одним словом – магия. А на самом деле?       Зои усмехается.       – На самом деле, – объясняет она, – это ещё одна наша разработка, пока ещё очень сырая, но даже в таком виде поможет нам «переварить» массив запрошенной – вами, Айвен – информации. Мы создали базу, в которую сейчас поместим данные из отчётов – она и есть ваш «здоровенный чёрный ящик». При вводе каждому реквизиту присваивается определённый «вес» в условных баллах, чтобы машина могла оценить насколько один случай похож на другой. Если сходство достаточно сильное, то программа включит его в список. Далее она сравнит каждый случай с эталоном – тем делом, которое мы, собственно, расследуем. На выходе должно получиться два списка – эпизоды, достаточно сходные, чтобы смахивать на серию и эпизоды, похожие на почерк – Господи, ну зачем вы подхватили это идиотское прозвище – Зубастика.       Она вздыхает, и плотнее кутается в толстовку:       – Как-то так.       – Спасибо, – кивает Айвен. – Судя по описанию, это ещё одна действительно крутая штука. У неё уже есть название?       Кира невольно улыбается.       – Мы хотели последовать традиции, и назвать её в честь какой нибудь еды, но пока ничего конкретного не придумали. Ладно, если я удовлетворила ваше любопытство, то давайте начнём.       Айвен придвигает к себе клавиатуру. Зои садится рядом с ним. Тот поворачивает голову, глядя на неё искоса, и как будто хочет что то ещё сказать, но в итоге снова переключает внимание на монитор.       Откашлявшись, Зои начинает диктовать.              ***              Кира возвращается спустя час, навьюченная, как домохозяйка после «чёрной пятницы» в «Уолмарте».       – Это, – она сгружает на стол две коробки с бумагами, верхнюю из которых придерживала подбородком, – ещё отчёты, возрадуйтесь, дети мои. Это, – она вынимает из-под мышки тонкую пластиковую папку, – результаты проверки по дактилотеке. Скажу сразу – он есть в базе, и он местный. Это, – она снимает с локтя пару бумажных пакетов с ручками, и ставит на стол картонную подставку с двумя стаканами, которую держала в левой руке, – наш праздничный ланч в честь удачи, приятного аппетита.       После чего распрямляется и потягивается с видимым осознанием добросовестно исполненного долга.       – Ого, спасибо, – довольно щурится Зои. – И кофе для меня захватила?       – Конечно.       – Снова пончики? Или, дайте угадаю, хот-доги? – Айвен суёт нос в ближайший пакет.       – Для вас я взяла салат и грудку «терияки», мистер Здоровый Образ Жизни. Снизу покопайтесь там. Хотя доказано, что систематическое недосыпание на треть увеличивает выработку кортизола, гормона стресса, и тормозит выработку лептина, гормона сытости. Просто чтоб вы знали.       Айвен, явно не ожидавший от Киры такого подробного экскурса в биохимию, скептически выгибает бровь.       – Это ещё не значит, что свой обед я должен искать в мусорном баке.       – Это значит, что свой отдых вы должны поискать в кровати, – напрямик говорит Кира. – А то до Хэллоуина ещё почти три месяца, а у нас тут уже целых два ходячих мертвеца вид портят. – Она обвиняюще тычет пальцем в Зои, которая, полулёжа на столе, обнимает ладонями картонный стакан с «американо». Айвен бросает на Киру очень, очень странный взгляд, но оставляет это наблюдение без ответа.       – Лучше пойду к себе, я звонка жду, – говорит он вместо того, добыв свой контейнер с курицей и салатом из сумки. – Приятного аппетита, дамы.       Кира, успевшая вгрызться в гамбургер, машет ему свободной рукой.       – Резвишься, – неприятным тоном констатирует Зои, как только дверь закрывается за Айвеном. – «Наглый и уверенный в своей безнаказанности» – это и в твоём профиле могло бы стоять, верно?       – У меня просто нет проблем со всей этой мутью про эго, супер-эго и принятие себя, – заявляет Кира, выуживая из пакета второй сэндвич, и плотоядно его оглядывая. – В отличие от некоторых. Не будь занудой, тут одного Смита хватает. Или ты правда – нет, ну вот скажи, правда? – воображаешь хоть на секунду, что он поймёт, о чём я?       Зои растекается по столу ещё сильнее, гипнотизируя взглядом стаканчик с кофе.       – Нет, – отвечает она. – Нет. Не думаю, что поймёт.              ***

      [11 марта 1977 года,

пятница]

             Она часто думает о том, насколько же люди невнимательны. Просто поразительно, на самом деле. Иногда она даже заключает сама с собой маленькие пари на тот счёт, до каких пределов можно дойти – и всё-таки не вызвать ни тревоги, ни подозрений. И, хотя ей случалось порой проигрывать в этих пари, всё же она думает, что могла бы написать эссе – нет, даже целую монографию – и назвать эту уникальную особенность людской психики в свою честь. «Феномен избирательной слепоты имени Кирстен Перриш». Круто же звучит, ну?       Кирстен прогулочной походкой сворачивает с велодорожки и углубляется в заросли жимолости. Ранняя весна наполняет воздух дурманящими ароматами зелёных побегов, влажной земли и распускающихся цветов. Но есть один аромат, который желаннее других, и вот он-то становится всё сильнее, безошибочно подсказывая ей дорогу, пока она приближается к цели.       Ага, тут.       Она присаживается на корточки под одним из кустов, аккуратно подворачивает рукава ковбойки и начинает рыть рыхлый жирный перегной; сквозь зубы Кирстен насвистывает «Fox on the Run», чуть фальшивя, но вполне удовлетворительно на собственный невзыскательный слух. Углубившись фута на полтора в землю, она находит именно то, что искала, и любовно осматривает свою добычу.       – О да, детка, – говорит она, почти урча от предвкушения. – Иди к мамочке.       Болтовня с самой собой – то вполголоса, то про себя, а то и вслух – бесконечная и наполовину бессмысленная, как радиоэфир с каким-нибудь занудой-проповедником из «кукурузного пояса», стала её второй натурой на удивление быстро. Монологи, диалоги (иногда ей кажется, что вести самой с собой именно полноценные диалоги действительно как то через край, но в целом она предпочитает не останавливаться на этой мысли), обрывки мелодий, цитаты из книжек и фильмов – непрерывная лента слов тянется из её рта, свивается кольцами и сплетает кольчугу против одиночества – ведь чего-чего, а одиночества в последнее время стало просто чертовски много, и есть подозрение, что так теперь будет примерно всегда, поэтому ей необходима жизнеспособная стратегия, способная сладить с этой проблемой. Да, жизнь в её текущем виде предоставляет Кирстен выбор из не особо богатого ассортимента эмоций; по сути говоря, их имеется в основном две, и одиночество – одна из них.       Вторая – голод.       Кирстен ещё раз жадно втягивает ноздрями воздух, и кладёт на язык первый маленький кусочек.       – Жуй медленно, – строго напоминает она себе, – так лучше наешься. Держи себя в руках.       Вопреки собственным рекомендациям, остаток она запихивает в рот со всё возрастающей скоростью, почти давясь, и останавливается только когда есть уже больше совсем-совсем нечего. Она внимательно осматривает свои колени, разрытую землю, подол ковбойки – ну так, на всякий случай, чтобы точно удостовериться, что ни кусочка и правда не осталось – и трагически вздыхает.       Кирстен четырнадцать лет, и её быстро растущее тело требует еды (еды-еды-еды-ЕДЫ) двадцать четыре на семь с неослабевающей громкостью. А позаботиться о пропитании теперь некому, кроме неё самой – а ведь она ещё такая неопытная – да и слабая, по правде говоря. Кирстен останавливает шарящий взгляд на собственных руках, и какое-то время задумчиво их созерцает. Руки как руки. Худые, пальцы длинные, ногти коротко подстрижены, под ногтями – грязь. Она откусывает заусенец на левом указательном. Затем встаёт на ноги.       Где-то поблизости есть ручей. Его даже вроде бы слышно, если поднапрячься.       – Ладно, – озвучивает она. – План на сегодня такой. Раз – умыться и попить, два – проверить баки возле «Севен-Илевен», три – куры миссис Причер. Четыре – найти смысл жизни и вообще всего. При реализации пунктов два и три просьба личному составу не терять хладнокровия и передвигаться, сохраняя скрытность. Приступаем к реализации? Да, сержант, так точно, сержант!       Кирстен кивает сама себе, заправляет выбившиеся вихры волос за уши, и отправляется искать ручей.       Обрывок клеёнки, в которую был завёрнут её «клад», так и остаётся лежать под кустом, среди разрытой земли.              ***

      [5 августа 1998 года,

среда,

5.30 вечера]

             Зои спит, и знает, что спит. Она стоит в комнате, где было бы абсолютно темно, если бы не отсветы уличных реклам, дробящиеся сквозь узкое окно. Свет фар проезжающих машин скользит по самому углу потолка, и она знает точно, хотя и не видит этого, что где-то высоко над ними в бездне октябрьского неба лежит сейчас идеально круглая сияющая Луна, словно серебряная монета на тёмном витринном бархате. Окно открыто, и ветер раздувает лёгкую бледную кисею занавески. Из противоположного угла комнаты раздаётся слабый звук, слишком тихий для стона, и слишком болезненный для вздоха. Она делает шаг туда, уже зная, что увидит; не желая видеть; не в силах не смотреть.       Кукольно-красивая девушка в короне разметавшихся чёрных волос глядит на Зои с пола глазами, в которых застряли осколки городских огней. Зои падает на колени рядом с безвольно распростёртым телом, прикасается и понимает: слишком поздно. Та давно мертва, руки её – холодные, а пальцы закостенели, будто коготки птицы.       – Кто сделал это с тобой? – спрашивает Зои, и мёртвая девушка шевелит губами.       – Ты. Это сделала ты, милая. Ты разве не помнишь? – говорит она ласково, и из её рта начинает струиться кровь, моментально заливая весь пол. Зои вскакивает и пятится к окну.       – Теперь я бессмертна?.. – Задумчиво спрашивает ей вслед девушка в озере крови. Зои выталкивает себя сквозь раму и падает спиной вперед в пустоту.       Но вместо того чтобы проснуться – с размаху влипает в паутину другого сна.              Она помнит, что нужно сопротивляться, бороться изо всех сил, только вот совсем забыла – зачем. Она чувствует бездну, которая начинается позади, прямо за плечами, и потоки тьмы у своих ног – антрацитовые реки, они текут и трутся о камни цвета обсидиана с шорохом, будто змеи. Она чувствует темноту, плотной маской облепляющую лицо и льнущую к губам при каждом вдохе. Она знает, что ей страшно, но не может вспомнить – почему. Ей… словно бы хочется выйти из комнаты, но в комнате нет двери. Она чувствует давящую жажду, нужду, желание, она хочет… хочет… она…              Зои со всхлипом просыпается.       Её щека прилипла к поверхности стола, шея неудобно выкручена, руки сложены на коленях. «Отрубилась на рабочем месте, и даже не заметила этого; совсем никуда не годится». Над ней, держа за левое плечо, склонилась нахмуренная Кира. Увидев, что Зои очнулась, она убирает руку и выпрямляется.       – Сегодня же, – говорит она строго.       Зои садится, и прячет лицо в ладонях.       – Да, – вот и весь ответ.       От пальцев навязчиво пахнет кровью.              ***              Кира умеет справляться со всем этим. Она приносит обыденные мирные запахи – кофе, сладости, жареная еда – и складывает их в баррикаду, отгораживаясь от любых других ароматов полицейского быта – пот, перегоревший адреналин, внутренности, чья-то оборвавшаяся жизнь. Кира достаёт слова – множество слов, хвостами цепляющихся друг за друга – и строит из них бруствер, преграждая путь любым зловещим мыслям, которые застревают на полпути, бессильно шевеля жвалами. Она ведёт осаду с терпеливым, неиссякающим упорством – а потом обнимает в качестве удара тяжёлой артиллерии, обстреливает заботой, покуда противник не бросает любое сопротивление – и вдруг, вопреки, казалось бы, всему – становится легче. Выясняется, что можно жить дальше. Прожить ещё и ещё один день.       Быстро едут автобусы, медленно растут клёны, небо наливается синью, наискось его чертит самолёт, плавится от жары асфальт, где то дышит океан, планета летит через бесконечную тёмную пустоту, а солнце греет ей округлый бок, и ничего, в общем-то, не страшно и не важно.       Если бы Зои умела благодарить за такие вещи, она благодарила бы Киру, стоя на коленях, как рыцарь-храмовник перед деревянной раскрашенной Мадонной, заливая слезами её милосердно простёртую длань.       Взамен этого они приносят из автомата кофе, и садятся вводить в компьютер данные.       Над Манхэттеном струится раскалённый августовский вечер.              ***              Один из терминалов на столе у стены издаёт негромкий писк. Мечущееся переплетение спиралей исчезает с его монитора, и вместо экранной заставки возникает карта. Зои, подавшись к нему с радостным возгласом, впивается взглядом в рисунок на экране.       – Хм?.. – Кира отрывается от клавиатуры и вопросительно смотрит в спину Зои. Та оборачивается с чрезвычайно самодовольным видом.       – Я знаю, где это, – говорит она.       – Где что?       – Да карта же. Я решила сравнить долбаные каракули из телефонной будки с картой-схемой и – пожалуйста, вот оно. Вручную чёрта с два нашли бы, – хвастается Зои.       Кира вслед за ней припадает к монитору, и через секунду хмыкает.       – Вот ублюдок. Это же буквально от тебя через дорогу!       – Слушай, если записка – тоже его рук дело, то разумеется он знает, где я живу, – Зои закатывает глаза. – Так даже удобнее в каком-то роде.       – Да, вот именно, – в тон ей отвечает Кира. – Зайти после работы поглядеть на подарок от маньяка-преследователя, как раз по дороге, заодно сигарет купить. Рутина. – Зои пихает её локтем в бок, Кира возвращает тычок, но гораздо слабее.       – Хочу увидеть, что там, – Зои обращает к ней сияющие азартом глаза. Кира качает головой:       – Вечером. Пожалуйста. Ты уже сегодня побегала по солнышку.       – Да там тень!       – Да у тебя ногти синие. Детка! Ну просто подожди часок. Если там труп, он точно не сбежит никуда. Если нет – тем более. – Кира старается вложить в свои слова максимум убедительности, хотя, по правде говоря, ей тоже не терпится взглянуть.       – Ай, ладно. – Зои надувает губы. Серые, что уж там скрывать. Если честно, то по виду не скажешь, что с утра ей стало заметно лучше, даже наоборот.       – Ну вот. Давай пока тут добьём, там всего ничего осталось-то. Ну, из сегодняшних. Чёртов педант.       Они хихикают на пару и возвращаются к прерванному занятию.              ***              Зои лениво размышляет, что надо бы, и правда, купить заодно сигарет – вот смехота-то – когда Кира дёргает её за рукав толстовки.       – Кто-то идёт за нами, – произносит она одними губами, почти беззвучно. Они движутся вдоль железнодорожный путей – дом Зои и в самом деле практически через дорогу. Справа от них тянется парковая зона, слева за домами дотлевает закат.       Зои ощущает, как от мгновенного выплеска адреналина у неё холодеют ладони, и загораются щёки.       – Думаешь, это?.. – Кира энергично кивает, не давая закончить. Им обоим приходит в голову мысль о том, что играть в такие игры можно и вместе. Они идут взглянуть на послание, а их корреспондент идёт взглянуть на них.       Зои вспоминается абсурдная сцена из Питера Пэна, и она с трудом давит смех. «Краснокожие идут за зверями, а пираты – за краснокожими… ну, и кто из них – ты, ублюдок? Зверь, головорез, или потерянный мальчишка? Давай посмотрим».       Они переглядываются и, синхронно разделившись, сходят с тропинки. Если бы их сопровождала съёмка скрытой камерой, можно было бы заметить некий странный оптический феномен, из-за которого вдруг начинает казаться, что вьющаяся в тоннеле нависшей листвы дорожка совершенно пуста, хотя в то же время вроде бы справа и слева видны две тени… нет, это же тени от стволов яблонь. Наверное. Что за чёрт?       Так или иначе, камеры поблизости нет. Зато есть Айвен, который появляется на дорожке, внезапный, как рояль в кустах, и такой же уместный. Он быстро и очень тихо идёт вперёд, бросая насторожённые взгляды на переплетение веток чубушника по сторонам. Никем не остановленный, он минует зону зрительных иллюзий и уходит куда-то вперёд в темноту.       Спустя какое-то время темнота задумчиво заговаривает сама с собой.       – Сказала бы, что мы, наверное, соседи, и пошли домой одной дорогой; да только вот совершенно случайно я точно знаю, где он живёт.       – Обратила внимание, – доносится в ответ, – до чего чуднáя у него походка, когда никто не смотрит?       – Ага, – Зои, которая, как оказалось, всё это время подпирала собой ствол лиственницы, хмыкает, сбросив с себя тень. – Ноги как ленты развеваются. Забавные вещи творятся, не находишь?       – Может он тебя проводить решил, рыцарь недоделанный, – Кира, тоже лишившись своей маскировки, выступает на дорожку из за куста сирени и задумчиво смотрит в направлении, куда скрылся предмет их обсуждения. – Защитить от кровожадного маньяка, знаешь, и всё такое. Ты же у нас дама в беде.       – Разрешения он на это забыл спросить. Я ему устрою «даму в беде», хренов помешанный на контроле засранец. Ладно, чёрт с ним, пойдём уже.       Оставив за спиной Твин-Лейкс, они движутся по асфальтовой дорожке, пока не доходят до тропинки, отворачивающей вправо между двумя елями. Зои сверяется с распечаткой.       – Сюда, ага.       Парковые фонари горят в листве, будто загадочные огни эльфийского королевства. Зоопарк Бронкса достаточно далеко, но Зои слышит, как там пробуют голоса хищники в секции «Африканская саванна», приветствуя наливающуюся свежестью и темнотой ночь. Их эйфория понятна ей так же, как им был бы понятен её азарт. Кира движется рядом, ступая по гравийной дорожке тише, чем скользящая впереди неё тень. Зои кажется, что этот момент прекрасен, несмотря на полную неуместность подобного чувства. Она глубоко вдыхает, наполняя себя темнотой.       – Где-то здесь.       «Где-то здесь» оказывается под вторым по счёту декоративным мостиком. И нет, это не труп – к сожалению… в смысле – к счастью, конечно же.       Зои медленно выпрямляется, держа в руках расколотое надвое зеркало, и пытается не думать о том, что у неё скверное предчувствие, не имеющее никакого отношения к поверью о разбитых зеркалах.       Очень, очень скверное предчувствие.       В темноте рычат львы.              ***              – Так, – разочарованно произносит Кира, разглядев их «добычу». – Это ничерта не проясняет, верно? А я-то думала, сейчас мы узнаем, он это или не он.       – Это всё ещё может быть он, – Зои бережно складывает зеркало в пакет для улик, а пакет – в рюкзачок за плечами. – Ничего не попишешь, придётся брать кота в мешке.       – Даже не мечтай, что мы пойдём сразу к паршивцу в гости, – предупреждает Кира. – Сначала, хм, сама знаешь.       Зои грустно усмехается ей в ответ.       – Я не совсем без головы, честно. Давай просто побыстрее покончим с этим, и всё.       Она надевает рюкзак и отряхивает колени.       – Здесь? – Кира оглядывает пустынный ночной парк вокруг них.       – Здесь мы полночи потратим, – не соглашается Зои. – Лучше, наоборот, к месту поближе.       Она вытаскивает из кармана сложенный листок, разворачивает его и перечитывает адрес, добытый благодаря дактилоскопической карте. Высокие технологии. Вот оно, будущее.       – Погнали.       В молчании, скорее медитативном, чем напряжённом, они возвращаются к железнодорожной станции. Покуда вагон грохочет по мосту над рекой Гарлем, ночь окончательно расправляет невидимые крылья над городом и Зои чувствует сердцебиение даже в кончиках пальцев. Она думает о том, что на поиски подходящего места уходит просто куча времени, и это раздражает, ведь на самом деле разве так уж важно, кто это будет, она же не собирается…       Зои резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.       – Как ты справляешься? – спрашивает она Киру с искренним любопытством. – Или это настолько отличается? Ну, у нас с тобой?       – Понятия не имею, – пожимает плечами Кира, непривычно сосредоточенная и молчаливая, словно ушедшая в себя. – Думаю, мне помогают мои, ну, особые дни. И еда, конечно. Жаль, что ты не можешь…       – Я пробовала, поверь, – кривится Зои.       – Я помню, – вздыхает Кира. – Но еда правда помогает. Особенно сладкое.       – Ты просто любишь сладкое, – Зои улыбается ей уголком рта.       – А это не одно и то же? – Кира отвечает такой же крошечной улыбкой. – Не думаю, что я справляюсь в твоей терминологии. Просто делаю, что нужно, и никогда не жалею о том, что сделала. Я – дракон, детка, а не борющийся с судьбой благородный рыцарь. Я прихожу и беру, на этом всё.       Они выходят на остановке «125-я Восточная» и садятся на автобус в сторону Лексингтон-Авеню.       – Не рассказывай сказок, – возобновляет разговор Зои, уцепившись за поручень. – Если кто-то здесь и может проводить настоящие мастер-классы по эгоизму, так это я. Всё, что я умею, это только брать, и никогда не давать ничего взамен, и видит Бог, как я ненавижу каждую секунду этого. То, что оно делает со мной. – Она стискивает свободную руку в кулак, кожа на костяшках пальцев натягивается, ногти впиваются в мякоть ладони. Ночь поёт ей свою серенаду, отдающуюся зудом и покалыванием где-то с изнанки черепа. Она чувствует себя взвинченной, и весёлой, и злой, и усталой, и ей хочется… ей хочется чего-то…       Они выходят из автобуса. Кира покупает у неопрятного лоточника-пуэрториканца хот-дог, с подозрением осматривает его, и всё же проглатывает на ходу – несомненно, вместе с целой кучей бактерий и парой-тройкой кишечных паразитов. Ей, в общем-то, безразлично. Зои идёт шагом чуть быстрее прогулочного, делая случайные повороты, потому что ей тоже, по большому счёту, уже всё равно. Только бы скорей.       Высотки за церковью сайентологов никогда ещё не обманывали ожиданий. Вот и в этот раз ждать приходится недолго.       – Прикурить не найдётся? – спрашивает голос, звучащий так, будто его сначала сломали об колено, а потом как следует потоптались ногами.       Зои оборачивается, и обнаруживает за левым плечом смуглого парнишку, которому на вид и двадцати не дашь. Одет он во что-то такое же мятое и бесформенное, как и его речь, на лице – выражение угрюмого презрения: то ли к миру, то ли к себе, а может и к обоим. Киры поблизости не наблюдается. Зои усмехается, и достаёт сигареты – в пачке осталось пять штук.       – Держи.       Такой поворот событий не производит на юнца особого впечатления. У него есть сценарий, и он не собирается позволять сбить себя с толку.       – Круто, а теперь гони бабки.       На сцене предсказуемо появляется дешёвый выкидной нож. Гипотетическая публика позёвывает в программки – этот спектакль идёт на подмостках Гарлема ежедневно, сюжет далеко не нов.       «Ах ты мелкий грязный ублюдок», – думает Зои практически с нежностью.       Она опускает кончики пальцев в невидимую реку и зачерпывает немного темноты. Лёгкость, с которой всё происходит, как всегда вгоняет её в ужас. На секунду. Потому что в следующую секунду (и снова – как всегда) она не может вспомнить причину своего ужаса.       Она делает шаг вперёд и ещё успевает заметить расширенные зрачки и ощутить скверный запах дыхания, а потом остаётся только острое возбуждение и восторг, такой чистый, что его можно было бы расфасовать и продать вместо «экстази». Она чувствует себя словно до предела выжатая, пересушенная губка, которую бросили в океан. Она чувствует, будто никогда в жизни не дышала, и только сейчас открыла для себя всю прелесть кислорода. Наслаждение сотрясает её тело, как порыв урагана в грозу, треплющий дома за кровли. Она знает, что должна что-то сделать, но вот что именно? Вроде бы она должна… должна…       Остановиться.       А зачем?       Она не помнит.       Но всё-таки останавливается.       Мир обрушивается на неё слитным ударом по всем пяти чувствам – звук уличного движения в отдалении, свет тусклых жёлтых фонарей, запах немытого тела и страха, шероховатость смятой ткани под пальцами, вкус…       Да. Особенно вкус.       Она аккуратно трогает обмякшего и потяжелевшего грабителя под челюстью – жив, везучий мерзавец – и пристраивает тело возле ближайшей стены. Потом цинично проверяет карманы и забирает сорок долларов мелкими купюрами – похоже, преступник из пацана такой же отстойный, как и гражданин самой свободной страны.       Когда она распрямляется, то видит Киру, наблюдающую за ней. Ей становится до смешного неловко, точно её застали за просмотром порно – а то и не только просмотром. Но, вместе с тем, прекрасное, пьянящее, неописуемое чувство всё ещё струится по её телу, и это так упоительно – сколько бы она ни внушала себе, что это неправильно, мерзко, скверно.       Она ненавидит каждую секунду этого, но ни за что не остановится.       «Нет никакого «оно», – думает Зои, – я сама делаю это с собой. И ненавижу – себя». Но эти мысли слишком мрачные и серьёзные для того, чтобы сосредоточиться на них прямо сейчас.       Она смотрит в лицо Киры (не может разобраться, хочет ли поцеловать её, или убить её, или убить кого-нибудь вместе с ней, не хочет об этом думать), улыбается и кивает.       – Я – всё. Пошли?       Она действительно ненавидит это.       С самого первого раза.              ***

      [1944 год,

где-то в конце октября]

             Вот как это обычно начинается.       Сначала она чувствует вялость. Слабость, сонливость, желание свернуться где-нибудь в уголке – укромном, т ё м н о м уголке, а ещё лучше, если там будет какой-нибудь, хм… ящик. С крышкой.       Потом к этому прибавляется недомогание. Под глазами наливаются синяки, губы обмётывает, ногти на руках и ногах синеют, и в целом она приобретает такой вид, будто одновременно не спала неделю и мается животом. Она и чувствует себя примерно так же.       Если ничего не предпринимать ещё пару дней – наступает самое интересное.              Она приходит в себя посреди леса. Солнце только что взошло. Пахнет морозом, грибами и палой листвой. Она сидит в яме от выворотня, позади неё – упавшие друг на друга внахлёст ёлки, впереди – выпирающие из почвы корни старой берёзы. От стволов и голых ветвей деревьев по буреломам и частому кустарнику вокруг ползут длинные тени.       Она с сожалением обнаруживает, что ухитрилась где-то потерять косынку. Хорошо хоть башмаки ещё при ней – ужасная, беспощадно натирающая обувь, которую приходится без конца подвязывать то бечёвкой, то кусочком проволоки, чтобы она не спадала с ноги. Но даже в этих проклятых колодках лучше, чем босиком.       Дальнейшая инвентаризация показывает, что руки и ноги, включая пальцы, на месте, на месте также платье-мешок. Нижнего белья нет (его и не было). Ладони страшно чумазые – она подозревает, что и лицо тоже, но проверить это не может.       Странно, что нет ни одной царапины, ведь она вроде бы помнит, как хваталась руками за колючую проволоку, когда… ну, когда она бежала, и был яркий свет, и она ужасно боялась, что собаки догонят и порвут её. Да, точно. Она слышала их лай, но была ли сирена? Может быть, её не заметили? Но нет, они же направили прожектор прямо на неё, она почувствовала его вспышку как выстрел в спину, кстати, там же вроде бы и правда был выстрел? Всё спутывается. Да, выстрелы были, но очевидно, что в неё не попали – она же цела.       Она выбрасывает всё это из головы и поднимается на ноги, чувствуя слабость и головокружение. Неважно. Абсолютно ничего не важно, кроме того, что лагерь остался где-то там – где, интересно? как она далеко от него? нет ответа – а она здесь, и она на свободе, она сбежала, сбежала и не умрёт там.       То есть она, скорее всего, всё равно умрёт, но не там. Ничего не может быть хуже, чем там, поэтому умрёт она счастливой.       Да, счастливой и свободной.       Но, всё-таки, нужно найти что-нибудь попить.       Она цепляется за ближайшую ветку упавшего дерева, осыпая голову и плечи мёртвыми хвоинками, подтягивается, и вылезает наверх с ловкостью, которой от себя не ожидала. Груды опавшей листвы шуршат у неё под ногами. Солнце слева, значит лагерь сейчас тоже слева. Она разворачивается, и идёт направо.       Часа через полтора уныло-однообразного движения через лес, в котором, кажется, больше упавших деревьев, чем нормально стоящих, она натыкается на землянку. Причём в буквальном смысле – сначала наступает на неожиданно пружинящий холмик, а потом понимает, что это – крыша, а сбоку есть вход. Из входа, словно чёртик на пружинке (у неё был такой когда-то), выскакивает человек. От неожиданности она делает резкое движение назад и с размаху садится на землю. В бедро ей больно впивается какой-то лесной мусор.       Человек оказывается немолодым мужчиной в продранном на локтях засаленном ватнике и клетчатом картузе. Лицо у него неприятное, и не только из-за того, что правую щёку будто через мясорубку прокрутили. Она решает про себя называть его Страшилой. В руках незнакомец сжимает револьвер – который, впрочем, опускает, разглядев, кто перед ним.       Он что-то спрашивает, громко и раздражённо. Потом, подождав – ещё. Она не понимает языка, поэтому молчит, не шевелясь, и даже не моргая.       Опасен Страшила или нет? Скорее да, чем нет. Но, может быть, у него есть что-нибудь попить? Она так и не встретила ни одного ручья или родника. Да и поесть совсем не мешало бы, хотя голод она почти не чувствует. Наверное, желудок уже совсем ссохся и не просит много. Она видела такое.       – Не разговариваешь по-польски? А по-немецки? – этот вопрос он задаёт как раз на немецком языке.       Пауза затягивается.       – Вообще не разговариваешь, понятно. Но меня ты понимаешь?       Осторожный кивок.       – Ты из лагеря? Ты сбежала? – допытывается Страшила, сунув револьвер куда-то за пазуху, и почёсывая неопрятно заросший подбородок.       Она торопливо вскакивает, приготовившись задать стрекача. Страшила вскидывает перед собой открытые ладони.       – Тихо, тихо. Всё хорошо. Как тебя зовут? Ах да, ты же не говоришь. Меня зовут Якоб. Иди сюда.       Она не двигается, только внимательно смотрит на него.       – Иди сюда, – повторяет Якоб-Страшила, опуская руки, и делает манящий жест. – Ты же, наверное, голодная, да? У меня есть хлеб.       Он поворачивается спиной, и спускается в свою нору в земле, чтобы через минуту-другую вернуться с тряпкой, в которую что-то завёрнуто, и металлической флягой. Сев прямо на землю, он складывает принесённое на колени и похлопывает рукой рядом с собой.       – Давай.       Раздираемая сомнениями, она всё-таки подходит и садится поблизости, выжидательно глядя на него. Якоб правой рукой полуобнимает её за плечи и подгребает вплотную к себе, так что она оказывается прижата к боку его ватника. От ватника пахнет машинным маслом и чем-то кислым.       В тряпице обнаруживается половина буханки и большая луковица. Тут она понимает, что на самом деле очень голодна.       – Ешь, – говорит Якоб.       Она жуёт хлеб, серый, плохо пропечённый, но такой вкусный. Однако очень быстро в желудке начинает чувствоваться давление и тяжесть. Она возвращает остаток с виноватой гримаской, без слов показывая «больше не могу». Якоб поднимает брови, и протягивает ей флягу.       «Пить!», – радостно думает она, но в мятой алюминиевой посудине оказывается вовсе не вода. Она судорожно закашливается обожжённым ртом, и обиженно смотрит на мужчину повлажневшими глазами. Из носа у неё течёт.       Якоб смеётся, и начинает что-то говорить, но она не слушает, вдруг ощутив приступ сильнейшей тошноты. Она сбрасывает руку Якоба – тот всё время обнимал её за плечи – переваливается на колени, потом на четвереньки, но не успевает встать или хотя бы отползти – её тошнит на бурую обмёрзшую траву.       Якоб снова говорит что-то на своём загадочном языке и, судя по интонации, вряд ли это комплименты её манерам.       Она мучительно давится последним куском пережёванного теста, сплёвывает слюну пополам с кровью и садится на пятки, дрожа с головы до ног.       – Дура безмозглая, – упрекает Якоб. – Только харчи переводить на тебя. Иди сюда, ну.       Он снова суёт ей в руки флягу и она делает крошечный глоток, только чтобы он отвязался, да ещё – чтобы перебить вкус желчи и крови. Ей очень худо и хочется прилечь. Ещё ей хочется чего-то такого непонятного – но никак не удаётся угадать, вот чего именно? То ли есть, то ли пить, то ли поспать, то ли вдохнуть – хотя она же дышит, что за глупости? Всё тело ломит, будто от высокой температуры, как в детстве, когда у неё было воспаление лёгких, и мама мазала ей грудь и спину гусиным жиром, а потом закутывала в пуховую шаль и поверх ещё в одеяло. Да, ощущение похожее, только у неё нет жара, наоборот, ей ужасно холодно и как-то так странно…       Тут она понимает, что рука Якоба – правая, та, что так настойчиво обнимала-удерживала её за плечо – вдруг пробралась под мышку и месит её грудь. До неё почему-то не сразу доходит, что он делает, а когда всё-таки доходит – её захлёстывает паника.       «Нет, пустите, не надо», – хочет крикнуть она, поворачивается влево и открывает рот, но не кричит, а вместо этого вдруг подаётся к тому месту, где под ватником в вороте несвежей рубашки видна шея, и находит зубами ямку слева над самой ключицей. А потом мир исчезает.       Бледное солнце ползёт по небу цвета берлинской лазури и свет его, нашедший путь сквозь паутину обнажившихся ветвей, похож на жидкое серебро. Холодный ветер сшибает с деревьев остатки листвы. Под разлапистой высокой сосной лисица высовывает голову из норы и принюхивается. Где-то в чаще олениха поднимает голову и прядает маленькими ушами. Сорока, плеснув чёрно-белым оперением, перелетает с дерева на дерево, останавливается, прислушивается.       Звук, встревоживший их, исходит от закрывшей лицо руками фигурки, скорчившейся посреди небольшой поляны, испятнанной чем-то красным.       Это – вой, в котором даже отдалённо не было бы ничего человеческого, если бы он не складывался в слова.       – Пожалуйста, дай мне умереть! Господи, дай мне умереть! Пожалуйста, Господи, дай мне умереть!       Он повторяется и повторяется, а потом наконец смолкает, и наступает тишина.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ. | Защита от спама reCAPTCHA Конфиденциальность - Условия использования