Близнец смерти (Death's second self)

      ===== Глава 3 =====        Одиннадцать дней до Рождества - Позднее ночное шоу - Охотница - Хорошая новость и плохая новость - Совпадение? Не думаю! - «Нанеси точки на карту…» - Мэри-Сью Дэвис - Фокусы с исчезновением - «У Молли» - «Считай это подарком…» - Гроза - Ночная слежка - Невыносимая хрупкость бытия - «Она наблюдает, как ее тело меняется…»              

[13 декабря 1975 года]

             – Милая, поставь-ка тарелки в духовку. Ты не видела соль?       – Вон она, позади тебя на столе. – Кирстен собирает тарелки из сушилки в стопку и отправляет их нагреваться. – Ба, ты пробовала суп? Нормально получилось?       – Отлично получилось, тыковка, как и всегда. Скоро будешь стряпать лучше меня, – ещё не старая женщина с кожей цвета морёного дуба ласково подмигивает ей с другого конца просторной уютной кухни, где допотопная дровяная плита соседствует с керосиновой лампой на подоконнике, а связки чеснока и кайенского перца, свисающие с потолка, органично дополняются медным тазиком для варенья на стене. Москиты атакуют сетку в окне за спиной Кирстен, пытаясь пробраться в дом с настойчивым упорством страхового агента. Уже совсем темно.       Кирстен довольно принюхивается к сковороде с тушёным мясом, втягивая ноздрями смесь ароматов душицы, петрушки, тимьяна и базилика.       – Эй, никто в мире не стряпает лучше тебя! – В ответ звучит польщённое, хотя и скептическое фырканье, и девочка ухмыляется. – Я накрываю на стол?       – Да, а потом позови младших. Я пока рулет достану.       – Хорошо, бабуль, сейчас.       Должна ли она была предчувствовать что-то? Разглядеть какие-то дурные знаки, может быть? Как-то догадаться? Вдруг судьба оставила где-то на виду подсказку, а она её просто не заметила?       Кирстен поднимается по древней голосистой лестнице на второй этаж, и отрывисто стучит сначала в самую дальнюю из трёх дверей слева, а потом в соседнюю. На первой двери висит многообещающий постер «Не входить. Частная собственность». Под надписью чья-то не слишком умелая, но старательная рука нарисовала оскаленного бульдога в шипастом ошейнике. На второй двери, выкрашенной в нежно-голубой цвет, пришпилена «Барби», изображающая фею – судя по крыльям из органзы и блестящей палочке со звездой в руке фигурки.       – Эй, мелкота! Обедать, – зовёт Кирстен.       Правая дверь сохраняет молчание, за левой различима короткая возня, которая завершается стуком и смехом. Дверь распахивается, и друг за другом появляются двое мальчишек с волосами гладкими и тёмными, как мех ондатры – одному можно дать на вид лет восемь, другой чуть постарше – может быть десять или одиннадцать. Хихикая на два голоса, они оттесняют Кирстен к перилам, протискиваются мимо и скатываются по лестнице, громко топоча и пихаясь по пути вниз.       – Дэни! – Кирстен выбивает повторную дробь по голубой двери, уже погромче и нетерпеливее. Та распахивается, являя девочку лет шести, в белой футболке, джинсовом комбинезончике, и с двумя потешными хохолками волос на голове.       – Мистер Лапка никак не может уснуть, – сообщает она, демонстрируя несколько потрёпанного плюшевого кролика с косящими глазами. – Я должна почитать ему.       – Просто оставь мистеру Лапке книжку, выключи верхний свет, и зажги ночник, – распоряжается Кирстен. – А потом быстро мыть руки, – она смягчает командный тон улыбкой.       Малышка, хлопнув глазами, шмыгает обратно в комнату, а Кирстен движется дальше по площадке верхнего этажа и отрывает третью дверь.       Но в тот вечер не ощущалось ровным счётом ничего зловещего. Никакие дурные предчувствия её не одолевали. Всё было абсолютно нормально, обыденно. Суббота, одиннадцать дней до Рождества, в школе скоро каникулы.       – Мам, спустишься пообедать, или лучше сюда принести?       Хрупкая женщина в халате и пёстрой косынке улыбается ей с кровати и откладывает книгу.       – Нет, я сегодня хорошо себя чувствую, хочу с вами.       Мучительно медленно они преодолевают два лестничных пролёта. Кирстен практически тащит мать на себе, стараясь делать это как можно аккуратнее. Дому уже много лет, и приспособить лестницу под инвалидную коляску не получится – точнее, получится, но для этого нужна уйма денег, а их нет, и не предвидится: и без того невеликие семейные сбережения сожрала болезнь Мэри-Лу, которая вдобавок и сама лишилась работы, как только ей стало трудно ходить.       Несмотря на финансовые неурядицы и постоянное недомогание, Мэри-Лу смотрит на жизнь с оптимизмом, настолько твёрдым, что об него алмазы крошились бы как печенье. Кирстен и сама верит в хороший исход, ведь её мать – настоящий боец, и нет ничего в жизни, с чем она бы не справилась. Просто иногда нужно чуть больше времени, и только.       Скоро придёт с работы отец, они пообедают, она распихает младших по койкам, бабушка помоет посуду. Она возьмёт стакан молока, кусок пирога и «Остров доктора Моро», будет читать до одиннадцати, а потом поднимется к себе, выключит ночник у постели Денизы, и нырнёт между простынями, привычно при-строив фонарик под подушку – свет в последнее время отключается то и дело, предохранителей просто не напасёшься, а заменить наконец старенькую проводку у отца всё никак не доходят руки.       Она заснёт, не зная, что это последний день, когда они ещё все были вместе.       А когда проснётся, захлёбываясь кашлем от дыма, будет уже слишком поздно.              ***       

[6 августа 1998 года,

четверг,

0.20 ночи]

             Дверь они взламывают. Ну, как взламывают – просто отжимают «язычок» дешёвого хлипкого замка лезвием перочинного ножа.       Кира звучно предполагает куда-то в пространство, что, кажется, слышит изнутри звуки борьбы и крики (и то, и другое действительно слышно – из квартиры этажом ниже, где уже минуты три кто-то то ли дерётся, то ли слишком экспрессивно совокупляется, так сразу и не разобрать). Зои, глядя на замызганный коридор и освещённую одинокой пыльной лампой череду разномастных дверей, думает, что даже такая скромная формальность в здешних местах излишня.       Поверх хлопьев облезающей тошнотворно-зелёной краски намалёваны граффити, такие же унылые, как и весь подъезд в целом. По потолку протянуты пучки ничем не прикрытых проводов. У кого-то за стеной громко работает телевизор – слышно, как Дэвид Леттерман в очередной раз перемывает кости президенту под судом и «этой женщине». Пахнет горелым жиром, скисшим мусором и жизненным разочарованием.       Кира снимает с пояса фонарик и пинает нижнюю филёнку двери, стоя так, чтобы стена закрывала её от возможного выстрела – скорее вбитая множеством тренировок привычка, чем реальная предосторожность. Дверь хлопает о стену, открывая тёмный провал, в котором не видно и не слышно никакого движения.       Подождав ещё с полминуты, они заходят.       Подсвечивая себе фонариком, Кира нашаривает выключатель, и комната – а она здесь, как выяснилось, одна – озаряется жиденьким шестидесятиваттным светом. Дверь справа – Зои отворяет их по очереди – ведут в кладовку и санузел, за перегородкой слева находится нечто, что изначально, похоже, задумывалось как кухня. Обитателя жилища, к разочарованию гостей, нигде не обнаруживается.       Комната, в которой мусор является органичной деталью интерьера, больше напоминает логово какого-то существа из низкобюджетного ужастика. Не настолько, чтобы можно было потерять здесь части трупа, и даже не заметить, но где-то близко к тому. С первого взгляда видно, что хозяин не в себе.       – Угх, – Кира оглядывает стопку коробок из-под пиццы, использующуюся в качестве придверной тумбочки; кое-какие из них, похоже, превратились в саркофаги для останков своего былого содержимого. – Наш клиент, как думаешь, а?       – Может быть, – уклончиво отвечает Зои, размышляя над собственной привычкой разбрасывать вещи. Интересно, если окажется, что Зубастик – проклятие, прилепилось же! – именно тот, кем она его и считает, то насколько склонность замусоривать окружающее пространство сближает её с ним? Или это случайное совпадение? А если нет, не обретёт ли однажды её собственное жилище нечто похожее на специфический здешний колорит?..       – Где его носит, хотела бы я знать, – замечает она вслух, пытаясь не дышать слишком глубоко. – Ночь на дворе.       – Насыщенная личная жизнь? – Кира бродит по комнате, спрятав руки в карманы и стараясь даже случайно ничего не задеть. – Или насыщенная уличная жизнь, что вероятнее. Может он наркоту толкает, к примеру – и пробует заодно, оттого такой поехавший. Ну, во всяком случае – адрес точно его, – бодро добавляет она.       – Дактилокарта трёхлетней давности. И все сведения в ней – тоже.       – Ха! Я звонила управляющему.       – Вот это зря, он мог стукануть Шрайберу, что кто-то искал его, – неодобрительно хмурится Зои.       Кира принимает крайне самодовольный вид:       – А я представилась сотрудницей кредитного отдела BNY. Наш милый шалунишка платит за квартиру регулярно и съезжать пока не собирается.       – Будем ждать? – Зои присаживается на корточки, потому что ни одна горизонтальная поверхность, включая диван – и даже в первую очередь диван – не внушает ей доверия. С этого ракурса, однако, открывается такой вид на археологические залежи под мебелью, что она поспешно снова встаёт.       – Можно, – Кира привычно дёргает себя за косу, словно стимулируя мыслительный процесс. – А вот нужно ли? Давай лучше завтра возьму машину, и если наш клоун так и не нарисуется с вечера, подежурим по очереди ночью?       – Айвен наверняка с утра вспомнит про него, – не соглашается Зои, – удивительно ещё, что сегодня не вспомнил – наверное, текучка затянула. Хочешь говорить с нашим «приятелем», – она изображает пальцами в воздухе кавычки, – под присмотром мистера Живи-по-правилам?       – Да он не потащится за нами, – возражает Кира без особой уверенности в голосе.       – На что спорим? Зануда, вообще-то, единственный настоящий коп среди нас, и ни на минуту об этом не забывает.       – Ну ладно, – Кира складывает руки на груди, – допустим, убедила. Твои предложения?       – Ну, ты могла бы… – Зои делает неопределённый взмах рукой, и посылает Кире многозначительный взгляд.       – Да ты издеваешься.       – Я уже подписалась провести с тобой выходные, так что терять мне нечего. Серьёзно, давай. По крайней мере, на отсутствие следов для сравнения тут точно нельзя пожаловаться, правда?       Кира качает головой.       – Отвратительная идея. Ладно, только для того, чтобы ты убедилась, что ублюдок отошёл от подъезда на десять ярдов, и сел в машину, или типа того. Отвернись.       – Ой, да чего я там не видела, – Зои щурится, неожиданно развеселившись.       – Процесса. Отвернись, кому говорю!       Демонстративно закатив глаза, Зои поворачивается к ней спиной. С пару минут в комнате царит тишина, нарушаемая только шуршанием одежды и звуком дыхания (и очередным ночным ток-шоу через стенку, разумеется). Затем раздаётся нечто вроде хлопка мокрого полотенца, и следом – требовательный взлай.       Зои поднимает стопку аккуратно сложенной одежды, и запихивает её под мышку, а ботинки берёт в левую руку. Потом оглядывает комнату, чтобы проверить, не оставили ли они следов своего визита, открывает дверь, и гасит свет. Мимо неё, пихнув мохнатым боком, протискивается животное, которое неискушённый взгляд принял бы за беспородную собаку. Более внимательный наблюдатель подметил бы, что морда у этой «дворняжки» какая-то странная, ноги слишком длинные, да и хвост опущен «поленом», совсем как волчий. К счастью, в коридоре никого нет, и Зои следует за своей спутницей к лестнице.       Снаружи «собака», потоптавшись некоторое время на заплёванном крылечке подъезда, уверенно направляется сначала вдоль стены жилого кондоминиума, а затем куда-то во дворы. Выйдя на соседнюю улицу, они быстрым шагом преодолевают два квартала, поворачивают, минуют подвальный бар и круглосуточный минимаркет, поворачивают снова и оказываются на автозаправке неподалёку от парка Джефферсона.       Когда на горизонте появляется очередная телефонная будка, Зои на несколько ужасных секунд кажется, что они направляются к ней. Вместо этого, опустив нос к самой земле, её проводница снова сворачивает куда-то через дворы. Пройдя два небольших сквера и вынырнув на Плезант-авеню, они достигают автобусной остановки. Тупик.       Животное усаживается на хвост и выразительно фыркает, повернув морду к Зои.       – Ну, да, ты же говорила, – додумывает реплику та. – Ладно. План и правда был так себе. Завтра попробуем последить за квартирой. А сейчас, раз уж мы всё равно рядом – пошли, что ли в парк, побегаем? Смотри, какая ночь…       Дёрнув ушами, «собака» вскакивает, и бодрой рысцой припускает в сторону набережной. Зои, перехватив вещи поудобнее, устремляется следом.       В конце концов, до рассвета ещё масса времени.              ***              Ночь пылает.       Она смотрит с крыши города – крыши мира – вниз, в тёмные каньоны улиц, разукрашенные гирляндами жёлтых фонарей, заполненные кишением огненных муравьёв и потоками алых искр – стоп-сигналов машин, увлекаемых медленным течением дорожной пробки. Сотни – тысячи! – горящих окон беззаботно переливаются в сумраке, и за каждым – биение жизни, доверчивой и беззащитной перед теми, кто находится по ту сторону освещённого стекла.       Перед ней.       Будь она кошкой – пятнистой дикой хищницей с глазами, подведёнными чёрной сурьмой, с танцующей походкой египетской жрицы, с острыми серпами бритв-когтей – как азартно она сейчас охаживала бы кончиком гибкого хвоста то один, то другой поджарый мохнатый бок! О, будь она львицей – с радужками цвета мёда и смерти, будь она пантерой – с узкими щелями зрачков-бойниц, из которых расчётливо целится быстрая, но мучительная погибель – как выпевала бы она свою рычащую песнь во мрак, приветствуя приход ночи, как она вдыхала бы ветер, приоткрыв влажную клыкастую пасть, ловя языком и нёбом малейшие переливы запахов!       Но она ничуть не походит на кошку, по крайней мере – с виду, а потому лишь припадает ниже к бетонному парапету, напрягая мышцы шеи и рук, и ветер растрёпывает её короткие, пушистые волосы – модная градуированная стрижка, вовсе не шкура зверя, да и на плечах не дыбится беспокойно шерсть, а собирается мягкими складками тёмный хлóпок длинной футболки. Не она тревожит воздух низким мурлычущим голосом, нет, напротив – ночь поёт ей свою песню, ночь плещется между зданиями внизу, подступает к конькам крыш, ночь расходится зыбью вокруг неоновых росчерков реклам – половодье темноты, краткое торжество мрака – и она, та, что внимает ночи, слышит в её пении ласку, равно понятную животному и человеку.       Впрочем – а можно ли назвать её человеком? Люди не умеют застывать так неподвижно, выдавая охотничий пыл только движением мечущихся зрачков, люди не окутывают себя рядом лежащей тенью от водонапорного бака, нагло и небрежно, будто полóй чужого плаща, люди не оставляют, забывшись на секунду, глубоких борозд на ржавом металле пожарной лестницы, люди… дышат, в конце-то концов.       Ночь расступается перед ней – и смыкается за её спиной, будто гладь бескрайнего, тёмного, тёплого водоёма, колыбель первобытной жизни, и она ныряет в неё – на дно, в самую глубину, к ярко горящим живым огням.       Время охотиться.              ***       

[6 августа 1998 года,

четверг,

8.16 утра]

             Сегодняшней ночью кошмары не беспокоят Зои – по той простой причине, что она так и не ложится спать.       Вернувшись домой на восходе, она переодевается, выкуривает полпачки сигарет, листает комиксы, и даже, движимая воспоминанием о ночном визите к телефонному шутнику, прибирается, сдавшись только перед перспективой мытья окон. В результате на службу Зои является точно к восьми, чувствуя себя как никогда примерной сотрудницей. Разбирая утреннюю почту, она даже мурлычет себе под нос какие-то случайные обрывки мелодий.       Её умиротворённое настроение длится ровно до той минуты, когда раздаётся телефонный звонок.       – У меня для тебя две новости: хорошая и плохая, – возвещает в трубку Эрик. Как обычно, во время разговора он курит, и как обычно же, не тратит время и силы на банальности вроде приветствия. – Хорошая: твой Зубастик – не гомик. Догадываешься, какая – плохая?       Зои прикрывает глаза и, тщательно выговаривая каждую букву, произносит длинную матерную конструкцию. Эрик внимательно выслушивает её, не перебивая.       – И ты туда же, – напускается на него Зои. – Ну хотя бы ты не зови его так, а?       – Предпочитаешь кличку из газет? – хмыкает Эрик, которому и горя мало.       – Из каки… О, Господи. Час от часу не легче. – Зои раздосадовано трёт лоб. – Что, уже в СМИ просочилось? Когда успели-то?..       – В утренней «Дейли-Ньюз». Это застрельщики, к завтрашнему и остальные подтянутся. Ты и не знала, выходит? Газет совсем не читаешь, только журнальчики с картинками, да? – иногда Зои хочется стукнуть Эрика, и это, безусловно, один из таких моментов. – Угадай, как они его назвали, кстати?       – У меня фантазии не хватит. – Сухо отвечает ему Зои. – Какой-нибудь-там убийца.       – Четверговый убийца.       – Почему четверговый-то? – Зои хмурится, но потом до неё доходит. – А, в смысле, что оба тела обнаружили в четверг. Но ведь убил он их в разное время, а найти могли вообще когда угодно, это же чисто случайное совпадение. Тут вообще логики нет.       – Журналисты, – цедит Эрик таким тоном, словно это решительно всё объясняет. – Ну давай, спроси меня про жертву, а то тебе как будто совсем не интересно.       Зои с трудом подавляет желание побиться головой обо что-нибудь (как вариант – о лицо собеседника), и вместо этого испускает раздражённый вздох.       – Уважаемый мистер Фоерштайн, пожалуйста, сообщите мне всё, что вам на текущий момент известно о новой жертве.       – С радостью, офицер Шульц. – Слышен щелчок зажигалки. Эрик затягивается, и говорит уже нормальным голосом, оставив клоунаду. – Женщина, белая. Судя по наколкам, интимной стрижке и прочему – проститутка, документов нет. Тридцать – тридцать пять лет. Пальцы откатали, и скоро, думаю, будем знать кто она. На шее множественные порезы чем-то вроде канцелярского ножа, других травм нет, даже, хм, обычных для её профессии.       – Никаких укусов? – Зои удивлена. – Почему ты тогда решил, что это – он?       – Тело «сухое» как охлаждённая индюшка в супермаркете. Полностью обескровлено. Нет следов борьбы или связывания, соскобы под ногтями «чистые». На токсикологию ещё не проверяли, но поверь мне – это он.       Оба замолкают – Эрик курит, Зои думает.       – Загляни ко мне как сможешь, – наконец подытоживает разговор судмедэксперт. – Копию заключения я скину на почту вам троим не позднее понедельника, может даже завтра или в субботу. Ты в субботу работаешь?       – Нет, я отпросилась, нужно с семьёй побыть, – Зои почти не лукавит: Кира в достаточной степени подпадает под определение «семьи» с её точки зрения. – Как личность установят, маякни мне, ладно? Не хочу надеяться только на Смита.       – Кстати, ему я что-то не могу дозвониться. О’кей, – соглашается Эрик, и даёт отбой. Прощаться он тоже считает пустой формальностью.       Зои какое-то время сидит в тишине, почти медитативно вертя в пальцах карандаш.       Затем снимает трубку, и перезванивает Эрику.       – Где нашли тело? – спрашивает она.       – О, тебе понравится. Угол 117-й Восточной и Плезант-Авеню. Сидела на остановке, как будто ждала автобуса.       – …       – Эй, всё в порядке?       – Всё нормально, – отвечает Зои и вешает трубку.              ***              Айвена действительно как черти утащили – дозвониться ему не получается ни сразу, ни через час, хотя Зои и не оставляет попыток. С Кирой хотя бы всё понятно – снявшая трубку Сара, одна из коллег подруги, сообщает, что Грей на выезде. Заручившись обещанием, что Кира перезвонит, как только появится на месте, Зои сдаётся, и позволяет рутине накрыть себя с головой.       Ей хочется посмотреть на мёртвую проститутку, или обсудить с Кирой тревожные новости, или хотя бы наорать на Айвена, выдав ему по первое число за попытку «приглядеть» за ней (если, конечно, это была именно она, и об этом им тоже не мешало бы потолковать). Вместо этого она, скрипя зубами, отрабатывает одну за другой заявки от пользователей, которые словно устроили негласное соревнование за звание самого тупого сотрудника в Департаменте (особенно ей нравится заявка, где в поле «краткое описание проблемы» стоит: «раньше всё работало, а теперь у меня красное посередине и ничего не вставляется»). Программные ошибки, с которыми нельзя разобраться дистанционно, она оставляет «на сладкое», и ожидание ещё одного нелюбимого занятия – обхода страдальцев на их рабочих местах – не добавляет Зои хорошего настроения.       Перед ланчем она идёт к Сэмюэлсу, чтобы доложить об успехах в работе над программой поиска без вести пропавших и неопознанных трупов. Успехи, несомненно, имеются, хотя в основном они заключаются в том, что система стала выдавать новые и совершенно неожиданные ошибки. К сожалению, вникать в технические подробности начальство не хочет, или даже скорее – не может, а изложенные без них достижения и правда не особо впечатляют.       В результате они с капитаном плавно скатываются на тему нехватки кадров, и уже минут через пять практически орут друг на друга:       – У нас двадцать первый век на носу! Компьютерный отдел из одного человека – ретроградство!       – Я выбил три, целых три штатные ставки под твоё чёртово вуду! Какого хрена ты не можешь удержать у себя ни одного стажёра?!       – Это не моя проблема, что они валят на гражданку, как только я их хоть немного чему-то выучу!       – Шульц, ты нарываешься!       – Да шеф, ну ёмаё, я же даже в отпуск не могу уйти третий год!       – Ты согласилась на компенсацию.       – А если я заболею?       – Я тебе, мать твою, заболею!       В общем, тоже абсолютно ничего нового.       После ланча, который она проводит на самом видном месте, какое только есть в кафетерии, демонстративно ковыряя пластиковой вилкой мерзкое картофельное пюре из порошка, Зои садится за написание методички по тем самым неопознанным трупам и без вести пропавшим. Через сорок пять минут тщательного пошагового разжёвывания каждого действия пользователя – то есть абсолютно каждого, и с картинками – ей страстно начинает хотеться вписать туда что-то вроде «возьмите манипулятор «мышь» правой рукой; наклонитесь, так, чтобы торс оказался параллелен полу; левой рукой разведите ягодицы…».       Она решает сходить покурить.       Солнце на улице отвратительно яркое, и долго наслаждаться перерывом не получается. В ещё более агрессивном настроении Зои приступает к поистине эпохальному труду – недельному отчёту, на который уходит времени и нервов больше, чем на любую работу, в нём описанную.       Вдобавок весь день она не может выкинуть из головы навязчивые мысли об убитой женщине на автобусной остановке. «Это совпадение? Разве бывают такие совпадения? Он издевается? Он следил за нами? Он что-то знает? Что он знает?» – вопросы кружатся, как лошадки в карусели, снова и снова, и по кругу, покуда её не начитает тошнить чисто физически, словно и впрямь укачало.       Придя обратно в кабинет после обхода пользователей, она видит горящий сигнал пропущенного вызова на телефоне, и надеется, что вернулась Кира. Но нет, это снова шеф, до которого докатилась новость о том, что на их «подопытное» дело слетелись стервятники из масс-медиа. В результате они тратят ещё сорок бессмысленных минут на выяснение того, что можно и что нельзя сказать в пресс-релизе по поводу «Ориона» и его возможностей. Правильный ответ – ничего нельзя, и Зои идёт потравить себя никотином ещё раз, хотя гораздо больше ей бы хотелось травануть начальника. Чем-нибудь вроде дуста, ну или что там от клопов применяют.       Кира звонит, когда Зои в пятый раз перечитывает фразу «в этой связи данные по названным категориям разыскиваемых лиц имеют существенное значение для раскрытия и расследования преступлений в указанной сфере», пытаясь понять, что именно здесь пошло не так. За окном уже практически стемнело.       – Сгоняй за кофе, а? – просит Кира. Голос у неё глухой и смазанный от усталости. – Вообще пожрать бы, но ладно. Буду у тебя через пять минут.       Пятью минутами позже, заполучив свой сахарный сироп с привкусом пережжённых зёрен, Кира сообщает с заговорщицким видом:       – Я думаю – это Айвен.       Очевидно, она тоже весь день крутила в голове утренние известия. Зои вяло радуется, что хотя бы не придётся всё пересказывать с нуля, но одновременно чувствует и смутное негодование – кажется, все вокруг, кроме неё, читают чёртовы таблоиды.       – Сама посуди, – развивает свою мысль Кира, болтая в стаканчике карандашом, – этот урод явно следил за нами, раз оставил бедную мёртвую шлюху на той остановке. И Смит тоже следил за нами, и если ты только присмотришься попристальнее, то поймёшь, до чего подозрительный он, в сущности, тип.       – Допустим ещё не факт, что он следил именно за нами, – возражает Зои, скорее по привычке противоречить Кире, чем в действительности веря своим словам. – Фу, ну вот что ты делаешь, ты бы ещё пальцем там помешала!       – Пальцем горячо. Если не за нами, то за кем, м?       – За Шутником? – предполагает Зои. Она сама практически не замечает, как сделала то, против чего всегда так яро протестовала: дала правонарушителю кличку. Правда, надо отдать должное – этот хотя бы не убийца. Вроде бы.       – То есть он что-то о нём знает, чего мы не знаем? – Кира поднимает брови. – Мило.       – Мы же тоже с ним не всей информацией делимся, – Зои сокрушённо вздыхает: где люди, там сплошные проблемы. С компьютерами куда как проще. – Мы запросто могли отрабатывать Шутника параллельно, вот и всё. И потом – когда Айвен был там, ты… короче, ты всё равно его сразу учуяла. Я бы его прошляпила, если бы не ты. А тогда на остановке ты ничего не почувствовала, хотя была, так сказать, полностью настроена на работу. И я не почувствовала, хотя была уже в хорошей форме, не то, что в парке.       – Тем более подозрительно! – Кира воодушевлённо ёрзает. – И ты замечала, кстати, что наш мистер Правильное Питание ни разу ничего не съел при нас? Он всё время так ловко соскакивает с темы – вроде и придраться не к чему, но по факту это странно.       – Может у него анорексия, – улыбается Зои.       – Ага, именно так я сначала решила про тебя, – широко ухмыляется ей в ответ Кира, но затем качает головой. – Детка, подумай сама над тем, что сказала.       – Я прекрасно поняла, на что ты намекаешь, – Зои бездумно катает по столу карандаш – вперёд-назад, вперёд-назад, вперёд… – Только – нет. Таких как я больше нет. Нас и было-то только двое, более-менее… удачных. А потом осталось… то, что осталось. Нету других, Кира. И быть не может.       – Ты не знаешь наверняка, – Кира спрыгивает с крышки стола, где сидела, и предпринимает попытку покружить по ком-нате. Увы, тут довольно тесно. – Ваш сраный Менгеле, он же сбежал, по-настоящему сбежал, и хренову уйму лет жил в Аргентине. Могли быть другие.       Зои беспомощно разводит руками:       – Но… Айвен? Да это просто смешно. Только погляди на него.       Тут, словно по сигналу, дверь в кабинет отворяется, и на пороге появляется предмет их обсуждения. В руках у него очередная коробка с распечатками факсов.       – А вот и мистер Смит, – восклицает Кира преувеличенно радостным тоном. – Вас-то нам и надобно.       – Добрый вечер, дамы. – Айвен кивает им, держась абсолютно непринуждённо – если и подслушивал под дверью, то ничем этого не выдаёт. – Полагаю, вы уже в курсе насчёт второй жертвы?       – В общих чертах, – соглашается Зои. – Добрый вечер. Завтра, если получится выкроить время, уточним профиль по новым фактам, и внесём всё, что можно, в «Орион» и в АИПС.       – Замечательно, – Айвен с выражением усталого отвращения на лице стаскивает пиджак, закатывает рукава рубашки и ослабляет узел галстука. Вид у него – будто у жертвы не очень опытного некроманта, да и пахнет Айвен в точности как человек, проведший ночь в машине, а день – в костюме на августовской жаре. Он с хрустом разминает шею, и запускает руки в принесённую коробку.       – Ну что, приступим?              ***       

[9 октября 1995 года,

понедельник,

5.23 вечера]

             – Значит, программа поиска серийных убийц? Ух ты, здорово. А конкретно, что она делает?       – Пока что – жрёт мои нервы тоннами, в основном, – смеётся Зои. Они болтают, сидя у неё в кабинете, как стало для них обычным за последние несколько месяцев. Кира только что вернулась из питомника, Зои закончила править сорокастраничный аналитический обзор по серийным кражам, поэтому настроение у обоих приподнятое.       – Но вообще она должна как-то помогать искать или серийника по преступлениям, или преступления по профилю убийцы. Что-то вроде этого, – Зои задумчиво подпирает подбородок ладонями, поставив локти на столешницу. Кира, как всегда, восседает на крышке стола, игнорируя наличие стульев. – Однако проблема в том, что сейчас я не вижу, каким вообще должен быть подход. Решила начать с критериев, которые помогли бы выделить именно серийные преступления из всей массы других. Там много вариантов – кражи, поджоги, сексуальные нападения, убийства. Для каждого типа преступника есть некий общий профиль. Я пока пробую разобраться с убийствами на сексуальной почве.       – Резонно. Ну, и как успехи?       – Если честно – не очень. На текущий момент мне удалось сформулировать только один признак, который отделил бы серийные преступления от всех остальных. Когда происходит убийство или другое тяжкое насильственное, мы сначала всегда смотрим на ближайшее окружение жертвы. И в девяти случаях из десяти дальше искать не нужно, потому что тот, кого мы ищем, будет там. Обычные жертвы знают своих убийц. А жертвы серийников убиты незнакомцем. Они не знали его, они попались ему случайно – просто оказались не там, где нужно, в какой-то момент, и…       – Нет, нет, – Кира взмахом руки прерывает её с выражением разочарования на лице, словно преподаватель, вдруг услышавший беспомощный лепет от любимца-отличника. – Какая ерунда. Ну, она, может и не знает его, но он знает её. Он видит её.       – О чём ты?       – Разве ты не понимаешь? – Кира пытливо всматривается в лицо Зои, и ту почему-то пробирает дрожь.       – Она – как бедная глупая газель, просто занимается своими делами, – продолжает Кира. – Щиплет траву, чешет рогами спину, и думает, что раз она пасётся вместе со стадом, то всё с ней будет в порядке. Но она не видит его. – Войдя в раж, Кира экспрессивно взмахивает рукой, подкрепляя сказанное. – Он – лев, который лежит в траве, и смотрит на неё, на них всех. Ты понимаешь, что он ищет?       Повисает пауза. Слышно, как Зои сглатывает. «Почему ты думаешь, что я понимаю? С какой стати я вообще должна понимать что-то подобное, по-твоему?» Она не отвечает, делая вид, что приняла вопрос за риторический.       – Он ищет жертву, – наконец отвечает за неё сама себе Кира, рассеивая наваждение. – Она там, надо просто посмотреть хорошенько. Может быть, ей нездоровится, может она устала, может быть – не уверена в себе, может её бросил бойфренд, или мать болеет, или с работы уволили, но у неё обязательно будет этот особенный взгляд, слегка в сторону, этот немного потерянный вид, эта уязвимость, податливость – и он их почувствует.       – Тебе бы триллеры писать, – бормочет Зои, поневоле впечатлённая. – Стивен Кинг отдыхает.       «И что за странный выбор слов, если вдуматься. Это она сейчас о ком? О животных в саванне? О серийниках? Или…»       – Я бы на твоём месте почитала что-нибудь о хищниках, – говорит Кира, болтая ногами, словно они делятся секретами в школьной раздевалке, эдакие две подружки, а вовсе не обсуждают modus operandi серийных убийц. – О львах там, или о волках. О том, как они охотятся.       – И что это мне даст? – Зои пытается понять, о чём толкует её собеседница, но они явно не на одной волне.       – Правильный подход, – Кира поднимает голову, и снова впивается взглядом ей в лицо, глаза в глаза, как будто пытаясь найти… что-то. – Одни и те же маршруты ведут газелей на водопой и обратно на пастбище, медведи вытаптывают тропинки в лесу, и рутина у них такая же устоявшаяся, как у меня или у тебя.       – Это значит – случайная жертва в толпе не такая уж случайная, – медленно, как под гипнозом, произносит Зои. Мысли вихрем взвиваются у неё в голове. – Он видит её каждый день…       – Нанеси точки на карту, – говорит ей Кира. – Никто не охотится рядом с логовом. Нанеси точки на карту, и ты увидишь логово льва.       В наступившем поражённом молчании она соскальзывает со стола и выходит за дверь.              ***       

[6 августа 1998 года,

четверг,

10.10 вечера]

             – …одни и те же маршруты, – вдруг выдаёт Зои ни к селу, ни к городу, перестав печатать. – Он видит их.       Айвен явно удивлён, зато Кира смотрит на неё с неподдельной нежностью.       – Нужно узнать ежедневные перемещения второй убитой. И первого тоже, как только будем знать, кто он, – поясняет Зои свою мысль. – А особенно нас будут интересовать места, где периодически бывали обе жертвы.       Взгляд Айвена озаряется пониманием:       – Думаете, Зубастик тоже бывает там?       Зои улыбается ему:       – О да, я уверена.       В это время брошенный на стул пиджак издаёт короткий пронзительный писк. Дотянувшись до него, Айвен извлекает из внутреннего кармана пейджер, читает пришедшее сообщение, и заметно светлеет лицом.       – Установлена личность убитой девушки.              ***       

[7 августа 1998 года,

пятница,

около двух ночи]

             Её звали Мария Сюзанна Девис, и было ей не 35, и даже не 30, а неполных 29 лет. В одиннадцать растлена отчимом, четырежды бежала из дома, бросила старшую школу, недоучившись один год. Не замужем, без детей (если не считать за таковые восемь абортов). Первой и главной любовью её жизни был героин. Когда-то её сомнительная карьера началась в массажном салоне, но годы и жизненные превратности неизбежно взяли своё. Работала Мэри-Сью на улице.       – Ну не зна-а-аю, – по привычке манерно растягивает слова девица, которой на вид не дашь и пятнадцати, хотя по документам – двадцать один. В руках у неё нелепый вечерний клатч, светлые волосы давно не мыты. Она переступает ногами, закованными в белые босоножки на шестидюймовых каблуках, и с тоской глядит куда-то в сторону: время – деньги, а как раз время они сейчас и теряют попусту, с её точки зрения.       – Вам бы лучше спросить у То-о-они.       – Кто такой Тони? – Айвену очень хочется спать. Вначале основательно вымыться, в настоящей ванне с горячей водой и пеной, потом нырнуть под пахнущую утюгом простыню и спать, спать…       – Её па-а-арень, разумеется, – поясняет молодая проститутка, поражённая его недогадливостью.       То есть её сутенёр. Ах, эти милые здешние эвфемизмы.       – У Тони есть фамилия? Где мне его найти?       – Я не по-о-омню. Вроде бы Альва-а-арес? – она вытаскивает из клатча мятую пачку «Пэлл-Мэлл», слегка дрожащими пальцами приклеивает сигарету к губе и щёлкает дрянной пластиковой зажигалкой. Прикурить удаётся со второй попытки. Ломка, всё понятно. Что ей сейчас Тони, или Мэри-Сью, или даже сам он, хоть и сотрудник полиции – не они её сейчас заботят.       – Ми-и-илый, я пойду, ладно? – заискивающе говорит она. – Ты тако-о-ой симпатичный, а у меня слабость к мужчинам с ору-у-ужием. Позвони, если захочешь.       Она суёт ему в руку обрывок бумаги со своим номером, и исчезает, словно в шоу Дэвида Копперфильда – мгновенно и без следа, только едкий смрад дешёвых сигарет остаётся висеть в воздухе.       – Это Вивьен, – едва взглянув на фотокарточку, уверенно говорит статная негритянка в красных сапогах до бедра, и перекатывает во рту комок жевательной резинки размером с бейсбольный мяч. – Я её частенько вижу тут неподалёку. А что, она попала в неприятности?       – Можно и так сказать, – уклончиво отвечает Айвен. Стóит раньше времени произнести слово «убийство», и все потенциальные свидетели улетучатся как дым. – Она пропала, и мы пытаемся выяснить, что случилось. Вы не видели, в чью машину она садилась ночью со среды на четверг?       Женщина хмурится, и задумчиво почёсывает нарощенным ногтем щедро подведённую бровь. Покрытые ярко-красной помадой жующие губы движутся в непреклонном, даже каком-то медитативном ритме.       – Не-а, – наконец изрекает она. – Ви садилась в пару машин до полуночи, но оба раза возвращалась. А потом я взяла заказ, и больше её не видела. Извини, красавчик.       Она поправляет бюстгальтер, глядя ему в глаза. К своему неудовольствию Айвен чувствует, что краснеет.       – Благодарю за сотрудничество, мэм, – отвечает он церемонно, чем вызывает у «ночной бабочки» почти материнскую улыбку. – Оставьте, пожалуйста, свой номер телефона. Мы свяжемся с вами в случае необходимости.       – Конечно знаю, – говорит Тони, фамилия которого вовсе не Альварес, а Алонсо, и нервно разглаживает на бёдрах пижонские белые брюки. Он невысок ростом, чисто выбрит, и источает такой мощный запах «Плежерс», что даже газового баллончика не надо. – Я записываю номера всех машин, куда садятся мои девочки, просто, понимаете, на всякий случай. Я же не урод какой-нибудь.       С последним можно было бы поспорить, по крайней мере – с точки зрения общепринятой морали. Впрочем, по критериям уличного сообщества Тони, вероятно, и впрямь почти благородный рыцарь – не бьёт своих шлюх без повода, забирает только четверть выручки (вообще неслыханная щедрость), и присматривает за ними, насколько это в его силах.       – Рад это слышать, – заверяет его Айвен. – Ну, так?..       – О! Да, конечно, – Алонсо вытаскивает миниатюрный «Молескин» и пролистывает его, шурша страницами. – Вот. Тёмно-синий седан «Форд», кажется «Краун Виктория», EBW-6117.       – Водителя видели?       – Нет, только силуэт. Просто посмотрел, что он один.       – Почему вы сразу не сообщили, что она пропала? – спрашивает Айвен, водя ручкой в собственном блокноте, далеко не таком изящном, как записная книжечка Тони. – Вы ведь поняли, что что-то пошло не так, когда она не вернулась даже под утро?       Тони пожимает плечами с видом одновременно агрессивным и чуть-чуть виноватым.       – Шутите? Вы, парни, сами не принимаете заявления, пока не пройдёт минимум трое суток. «Она просто ширнулась, и валяется в отключке где-нибудь, подожди денёк – заявится, как ни в чём не бывало», – вот что мне бы сказали, или вроде того, понимаете? Я вашего брата уж достаточно знаю, чтобы не пылить попусту.       Это правда, к сожалению. Вот только не вся – Тони не пошёл бы в полицию ни спустя трое суток, ни позже. Может, у него хватило бы порядочности связаться с родственниками, чтобы заявление на розыск подали они. Может быть, и нет – теперь уже не узнать.       Айвен жмёт на прощание его вялую, ухоженную руку с подделкой под «Ролекс» на запястье. Его пробило бы на философию при подобных обстоятельствах, если бы так дико не хотелось спать.       – Эй, – говорит ему Алонсо, – вы ведь найдёте её, правда? С ней всё будет в порядке?       На секунду кажется, будто он сам верит в то, что сказал.       Айвен вежливо улыбается в ответ.       – Ну разумеется. Мы найдём её, так или иначе.       Небо за их спинами постепенно светлеет.              ***       

[7 августа 1998 года,

пятница,

9.20 утра]

             Телефонный звонок вырывает Зои из размышлений о том, как бы попонятнее (читай – без технического жаргона) обосновать для руководства необходимость срочной закупки двух гигабайтников в наполовину «убитую» дисковую стойку с базами, покуда последняя окончательно не встала раком из-за развалившегося рэйд-массива.       – Ты там про совещание рабочей группы не забыла? – спрашивает Кира со смешком в голосе. – Через десять минут.       Зои, чертыхаясь, запускает на печать краткий вид таблицы с уже обработанными отчётами и, пока принтер трудолюбиво скрежещет, наваливает в папку первые попавшиеся под руку факсы из разбросанного по столу вороха – просто чтобы выглядело потолще и посолиднее. Потом она наспех причёсывает волосы пятернёй и выскакивает за дверь.       В кабинет Сэмюэлса Зои заходит последняя. Внутри уже находятся, кроме самого капитана, Айвена и Киры, Делла – одна из коллег Эрика – и какой-то незнакомый скуластый парень с глазами тёплого карего цвета, ямочкой на подбородке и нелепой чёлкой, делающей его похожим на молодого Мика Джаггера. Челкастого представляют как Нильсена, из отдела розыска лиц.       Где-то с четверть часа они пересказывают друг другу то, что и так по большей части знают, давая Сэмюэлсу возможность войти в курс дела и вспомнить ключевые моменты, успевшие позабыться с понедельника. Затем Зои, изредка дополняемая Айвеном, делает короткий доклад о состоянии работы с запросами в другие штаты. Состояние, откровенно говоря, не особо радует: на текущий момент прислали ответы всего лишь 27 управлений полиции, но забиты в базу при этом уже 384 условно-подходящих преступных эпизода, и конца-края этому не видно. Особенно расстраивает то, что программа пока что не нашла среди них ни одного случая, сходство которого с почерком «Зубастика» она оценила бы как «выше среднего». Что-то похожее в нескольких есть, но полностью сигнатура преступника нигде не совпадает.       У Нильсена более радостные новости. Опознать первую жертву кусачего убийцы по отпечаткам пальцев не удалось, ни через местные базы, ни через NCIC, ни через Бюро. Однако найденный труп подошёл под описание молодого человека по имени Кеннет Пирсонс, пропавшего восемь месяцев назад в Луисвилле, Кентукки. Как его занесло через полстраны и за каким, собственно, дьяволом – пока неизвестно. Подавшая заявление бывшая девушка указала, что однажды поздно вечером они повздорили, Кен поехал купить сигарет и слегка развеяться – и с тех пор как в воду канул. Полиция Луисвилля предприняла обычные меры, чтобы обнаружить «потеряшку», но тот не пользовался кредитными картами, не выписывал чеков, не покупал билетов на междугородний автобус, поезд или самолёт, не обращался в больницу и не парковался в неположенных местах – в общем, то ли проявил сноровку беглеца от закона со стажем, то ли и впрямь исчез с концами и вдруг, как ежегодно исчезают по стране восемьсот тысяч человек – чтобы столь же внезапно найтись за много дней и миль от места и времени пропажи. В настоящий момент розыскники ждут из Луисвилля зубную карту Пирсонса для подтверждения опознания. Живых родственников, кроме старшей сестры, у парня нет – вырос в приюте. Что интересно, сестра проходила как потерпевшая в деле с похищением и покушением на убийство – четыре года назад.       Делла, элегантная черноволосая женщина лет сорока, с кожей цвета красного гранита и богатой мимикой каменного изваяния, принесла экспертное заключение по второй жертве – Мэри-Сью Дэвис. Первоначальная догадка Эрика подтвердилась: общее состояние тела полностью повторяет таковое у Пирсонса: в крови нет ни снотворных, ни алкоголя, ни наркотиков (что, вообще говоря, довольно странно – ведь Дэвис была наркоманкой), нет следов свежих инъекций, ударов по голове, удушения, изнасилования или любого другого травматического воздействия, кроме ранений, непосредственно причинивших смерть. Соскобы из-под ногтей не содержат чужого эпидермиса, волокна с одежды собрали, но сопоставлять их не с чем, шерсти животных нет, все волоски принадлежат самой жертве. Полное, как не без иронии заключает Делла, «двойное зеро».       Дальше слово берёт Айвен, и вкратце рассказывает об опросе потенциальных свидетелей драматической кончины Дэвис. Бдительный сутенёр – настоящая находка, однако уже ясно, что с номерами машины кто-то помухлевал: судя по базе, принадлежат они вовсе не синему седану «Форд», а белому пикапу «Шевроле», вдобавок числящемуся в розыске. Неприятное известие, хотя и не слишком неожиданное.       – Что, если и Пирсонс торговал собой? – делает предположение Зои. – Случайно его не на улице тоже снял наш кадр?       Предположение интересное, но пока ничем не подкреплённое. Айвен рисует в блокноте вопросительный знак, и в порыве вдохновения добавляет ему пару двойных крыльев, как у бабочки-бражника.       Беседа становится общей, и перетекает к обсуждению мест обнаружения трупов. В обоих случаях это – совершенно явно не место убийства, хотя с момента смерти до обнаружения прошло не так уж много времени – от шести до двенадцати часов в случае Пирсонса, и не более четырёх часов в случае Дэвис. Это заставляет предположить, что непосредственное место преступления где-то совсем рядом – или, во всяком случае, не более чем в часе езды на автомобиле.       Делла и Айвен какое-то время оживлённо препираются о том, как далеко можно проехать по городу с трупом в машине. Кира откровенно зевает и расколупывает заусенец на левом указательном пальце. Тут, словно очнувшись от глубоких раздумий (или просто от дремоты с открытыми глазами), внезапно вступает Сэмюэлс, и изрекает, что, по всей видимости, у преступника не квартира, а собственный дом – иначе он неминуемо привлёк бы внимание, учитывая, сколько крови должно было вытечь из обеих жертв. Да и вообще, использовать человека в качестве жевательной игрушки – занятие, требующее уединения. Все сочувственно кивают, и даже (кроме Зои) записывают эту необычайно «свежую и оригинальную» мысль в блокноты.       На том совещание и завершается. Детективы покидают логово капитана максимально быстро, не избежав даже некоторой (предельно вежливой) толчеи в дверях.       Оказавшись на свободе, Кира потягивается, сладострастно хрустя суставами рук. Зои машинально растирает лицо ладонями, прижав локтем к боку свою растрёпанную папку с документами. Один Айвен выглядит до неприличия бодрым, даже синяки под глазами почти сгладились. Он аккуратно причёсан, чисто выбрит, благоухает каким-то сложным древесным ароматом и ко всему прочему одет в менее уродливый костюм, чем обычно, хотя и не изменил своей страсти – галстук на нём сегодня фиолетовый в мелкий ромбик.       – Уф, я думала – никогда не кончится, – делится Кира. – Опять до ланча проколупались.       – Кстати о ланче, – Айвен поудобнее перехватывает рабочую папку и блокнот, – разрешите пригласить вас, дамы, поесть сегодня вне здания.       – Хм? – вопросительно задирает брови Зои. – В честь чего такая роскошь?       – Во-первых, – заговорщицким тоном отвечает Айвен, и ухмыляется, что враз делает его лет на десять моложе и гораздо симпатичнее, – сегодня всё-таки пятница. Во-вторых, мне страстно хочется прочистить голову, но я теперь боюсь идти на улицу один – вдруг исчезну, как этот бедолага Пирсонс, а у меня дома рыбки не кормлены, и подписка на «Марвел Ашет» оплачена до конца года – обидно будет.       Кира тихонько хихикает, явно одобряя эту легкомысленную речь – или, возможно, перспективу поесть нахаляву. Зои чувствует, что тоже непроизвольно улыбается – надо же, ещё один любитель комиксов, ну кто бы мог подумать.       – И в-третьих, – вдохновенно завершает Айвен, – я не могу видеть, как вы, Зои, и вы, мисс Грей, день за днём издеваетесь над своими желудками при помощи фаст-фуда.       – Дался вам наш фаст-фуд, – преувеличенно возмущается Кира. – Нормальная же еда.       – Откуда вам знать, вы другую и не пробовали, – парирует Айвен. – А вдруг понравится? Ну что, согласны?       – Почему нет, – пожимает плечами Зои. – Пятница.       – Встречаемся через пятнадцать минут у проходной, – говорит Кира, и они разбегаются по кабинетам.       «В конце концов, – решительно думает Зои, – пусть-ка он в кафе попробует ничерта не съесть».       Кира думает в основном о том, что закажет на десерт.              ***              Забегаловка с непритязательным названием «У Молли» находится всего в паре кварталов за углом, и сотрудников Департамента можно встретить там не так уж редко. Однако сегодня, бегло окинув взглядом небольшой полутёмный зал, Зои машинально отмечает про себя, что коллег поблизости не наблюдается. Немного жаль, ведь намечается редкостное цирковое представление, но что поделаешь.       Помещение оформлено под некий условный «ирландский» стиль – мощные деревянные балки выпирают из потолка, на стенах нарочито голая кирпичная кладка перемежается с оштукатуренными участками, тут и там развешаны копии случайных старинных фотографий, репродукции рекламных плакатов середины прошлого века и какие-то совершенно нелепые эстампы. Разлапистые чугунные канделябры перемежаются с изящными застеклёнными фонариками, но свечи и в тех, и в других – электрические. Тяжёлая, громоздкая мебель из состаренного дерева довершает образ сельского паба – в самый раз для посетителей, никогда не бывавших по ту сторону Атлантики, и уж тем более в Ирландии – а таковых здесь абсолютное большинство.       Они оккупируют столик рядом с камином – пустым и тёмным не потому, что на дворе лето, а потому, что он, вообще-то, ненастоящий – и дружно зарываются в меню.       – Попробуйте похлёбку из ягнёнка, – советует Айвен. Себе он делает заказ сразу – то ли назубок знает здешний ассортимент, то ли сильно голоден.       Зои долго и придирчиво листает меню туда-сюда и, наконец, выбирает картофель в обёртке из бекона. Кира, предвкушающе сверкая глазами, просит принести фирменный пирог, суп и жаркое.       Покуда они дожидаются прибытия с кухни своих заказов, разговор предсказуемо сворачивает на рабочие темы.       – Спорим, я знаю, почему ублюдок в этот раз переключился на порезы вместо погрызов, – заявляет Кира. – Он, наверное, хотел смотреть ей в лицо. В глаза. Отслеживать реакцию, видеть, понимает ли она, что умирает, и всё такое. Держу пари, это его заводит.       – Может он просто наконец спохватился, что следы зубов слишком уж хорошая улика, в случае чего, – возражает Зои, прослеживая взглядом узор древесины на столешнице перед собой. Ей упорно кажется, что причудливые извивы волокон точь-в-точь похожи на лицо с картины «Крик».       – Ну да, – не соглашается Кира, – сначала наследил, а потом «ой, что это я, действительно». Ерунда, он нас совсем не боится, смотри, как играется. В следующий раз, наверное, вообще в отделение тело подкинет.       – Ну это мы знаем, что «зубки» годятся для сопоставления, а он-то, может, думает, что один раз авось пронесло.       – Узко мыслите, – Айвен, откинувшись на спинку стула, благосклонно рассматривает интерьер ресторанчика, – без огонька. Я думаю, что он экспериментирует. Нащупывает свой стиль, так сказать. Как художник. Ищет, какой инструмент, ну знаете – лучше ляжет в руку.       – Фу, – Зои демонстративно закатывает глаза. Кира фыркает.       Тут им приносят еду, и беседа естественным образом замирает на несколько минут.       Зои тщательно расчленяет картофелину на своей тарелке на восемь равных частей. Оттягивать дальше неизбежное нет смысла, и она недрогнувшей рукой отправляет в рот первую порцию. Зои сыта, поэтому вкус чувствуется, и это весьма даже неплохой вкус, однако текстура кажется слишком грубой, будто вместо печёной картошки она жуёт опилки. Зои делает глоток воды из стакана, и накалывает на вилку следующий кусочек.       Оказавшаяся внутри еда ощущается как тяжёлые комки глины – набери побольше, и можно слепить какую-нибудь фигню – вазу там, например. Зои сосредотачивается на том, чтобы удержать лицо. «Раз уж начала, доводи представление до конца».       Искоса она поглядывает на Айвена, сидящего слева, стараясь делать это как можно незаметнее. Тому, судя по виду, еда доставляет удовольствие – и это, в общем-то, совершенно, абсолютно нормально. Либо он прекрасный актёр, гораздо лучше неё самой – ей вот никогда не удалось бы изобразить всплеск здорового аппетита – либо она была права, а у Киры разыгралась паранойя, как обычно.       Зои подавляет вздох, и старательно размазывает соус по тарелке. Она разочарована тем, что Кира, обеими руками ухватившаяся за возможность проверить Айвена, сейчас, кажется, вообще интересуется только своим пирогом. Айвен же, не подозревая о столь пристальном интересе к себе, продолжает ложка за ложкой поглощать похлёбку.       Запихав в себя примерно две трети порции и заказав кофе, Зои отлучается «на минутку», чувствуя, как над верхней губой проступает пот, а изнутри поднимается мутная маслянистая волна дурноты. Через некоторое – весьма короткое – время в крошечный здешний туалет на две кабинки вслед за ней просачивается Кира. Она скребётся в дверцу, и издаёт полный сочувствия звук.       – Детка, я бы предложила подержать тебе волосы, но они у тебя от силы дюйма три длиной, и смотреться это будет чертовски странно.       – Можешь подержать мою толстовку, только заткнись, ради Бога, – глухим голосом отвечает ей Зои, и закашливается.       Кира, восприняв сказанное как руководство к действию, подтягивается на жалобно застонавшей дверце кабинки, с явным намерением перелезть внутрь. В лицо ей летит скомканная толстовка.       – Отдельно от меня подержать, Господи, ты, долбанутая! – ругается Зои, и вновь заходится сдавленным влажным кашлем.       Через пару минут раздаётся щелчок замка, и Зои спешит к умывальнику. Кира ждёт её с расправленной толстовкой в руках, поглядывая в зеркало над раковиной и всей своей фигурой воплощая сострадание. Зои споласкивает рот и лицо холодной водой, затем осторожно промокает под глазами бумажным полотенцем.       – Ненавижу всё это, – говорит она проникновенно. – Ладно, пойдём, что ли.       Они возвращаются к Айвену, ожидающему их без малейших признаков нетерпения или скуки на лице – безупречный джентльмен. Зои просит счёт, Кира проглатывает её кофе, Айвен берёт пряный чай на вынос, и они выходят из «самого аутентичного ирландского паба в Нью-Йорке», чтобы сходу окунуться в полуденную жару и беспощадно-яркий солнечный свет.       Зои прячет голову в капюшон толстовки, а кисти рук – в карманы, и думает о том, что всё-таки любит лето. Не смотря ни на что. А ещё о том, что Кире стоило бы остаться, и посмотреть, не ходил ли Айвен тоже «попудрить носик», пока они отсутствовали.       Идущий впереди Айвен поворачивается, и отпускает какую-то остроту насчёт висящей через улицу рекламы – «Преобрази свою жизнь сегодня». Подсвеченные сбоку, его волосы кажутся совсем золотыми. Кира машет на него рукой и смеётся. Затылок и плечи сквозь ткань одежды ощутимо припекает, асфальт нагрелся. Зои тихонько зевает.       Что ж, еда ещё может ничего и не значить. Но вот солнце – солнце очень важно. Только круглый идиот – или мазохист вообще без инстинкта самосохранения – будет разгуливать по улице днём как ни в чём не бывало, окажись он на её месте. И это как раз то, что окончательно убеждает её – предположение Киры не имеет ничего общего с действительностью.       «Всё это ерунда, – говорит она себе. – Нет больше таких, как я. И, хвала небесам, не будет».       Она щурится на свет, и натягивает капюшон пониже.       Солнце подмигивает ей, отражаясь от дверей Департамента.       ***       

[17 января 1976 года,

пятница]

             Она всё сделает правильно, она знает – как. Она ведь хорошо выучилась, пусть это и первый раз, когда она делает это самостоятельно. Всё получится.       Сначала – подарки. Взятка. Без подарков они даже не почешутся, это уж точно.       Она раскладывает на подгнившей колоде «Поп-тартс» с вишнёвой начинкой, «Джелли-Белли», ванильные «Твинкиз» и корзинки «Ризе’с» с арахисовым маслом. Строго в двух экземплярах. Украсть такое количество сластей в магазинчике при автозаправке было не так-то просто, потребовалось целых три захода. Рядом на седую от лишайника древесину ложатся две лоскутные куклы с глазами-пуговицами и два неровно набитых кожаных мячика. Их она смастерила сама, но так даже лучше.       Затем – свет, чтобы привлечь внимание.       Она прилепляет на свободные места вокруг свечи, все, что удалось достать, даже самые маленькие огарки. Чем больше, тем лучше.       Теперь – веве, чтобы позвать.       Кукурузной муки нет, и это – единственное слабое место, с её точки зрения. Она просто надеется, что сам рисунок важнее, чем то, как он выполнен. В любом случае, сомневаться и медлить ни в коем случае нельзя, поэтому она берёт в руки мел и выводит на коре лежащего кипариса нужное изображение, так аккуратно, как только может, ведь поверхность неровная, да и свет от свечей – мечущийся, мигающий, и не то чтобы слишком уж яркий. Было бы ещё лучше, если бы она смогла стянуть икону, хотя бы бумажную, но она так и не нашла нужной. Впрочем, это не беда, ведь по сути икона – только маска.       А теперь – самое главное.       Зажмурившись, она делает быстрый глоток из бутылки дешёвого рома, в которую затолкала три раза по семь стручков кайенского перца, и настаивала этот жгучий ужас ровно девять дней. Ощущение такое, будто она откусила от горящего угля. Она быстро дышит открытым ртом, из глаз выступают слёзы.       Ещё глоток.       И ещё.       Остаток она с чувством глубокого облегчения разбрызгивает вокруг себя, особенно щедро поливая веве и под-ношения. Она чувствует жар во всём теле и головокружение – не то от алкоголя, не то просто от волнения, и опускается на колени, упираясь в землю руками, чтобы не упасть.       Ей почему-то казалось, что ждать придётся долго, но они приходят почти сразу. Её собственная тень, раздробленная светом свечей, начинает двигаться, и превращается в две тени поменьше. Позади себя она слышит шепоток и смешки, эдакое тихое хихиканье на два голоса, к которому воображение само собой дорисовывает проказливые лица и толкающиеся локти. Сухие листья платана хрустят под лёгкими шагами, и она не видит, но точно знает, что они подходят почти вплотную, останавливаясь прямо за её сгорбленной спиной. Она не оборачивается.       Все девять дней, пока готовился пиман, она думала, кого из них позвать, кого умолять о помощи. Может быть, Эрзули, любящую и любимую, или мудрого Белого Змея Бамбала, могущественнейшего из всех, или Папу Легба, ведь он же Привратник и, наверное, мог бы позвать ушедших через врата? Может, пугающего Барона Самеди, однорукого убийцу-могильщика, хозяина перекрёстков, или его супругу, Маман Бриждит, ведь никто не умрёт, покуда они не выкопают ему могилу. Но потом она вспомнила, что есть один лоа, к которому обращаются, когда нужно не меньше, чем самое настоящее чудо.       – Ты хорошо накормила нас… – говорит тоненький, чуть гнусавый голосок позади неё, и второй, в точности такой же как первый, подхватывает, – ...мы довольны твоими подарками. Зачем ты позвала нас, маленькая мамбо?       Этот лоа – близнецы Ибежи, сыновья бога, умершие в детстве, и навсегда оставшиеся детьми. Вспомнив, она сразу поняла – вот именно то, что нужно. Если кто и поможет, так это они.       – Я ищу помощи в час своей нужды, – говорит она, глядя, как свечной воск формирует горячие полупрозрачные сталактиты вокруг колеблемых ветром огоньков. – Мне нужно сделать себя целой, потому что часть меня потеряна в огне и ушла в темноту. Помогите мне вернуть всё как было.       – Ты просишь сделать для тебя бывшее небывшим… – ей кажется, что она слышит, как тот, что стоит слева, качает головой, а следом за ним то же самое делает стоящий справа, – ...и небывшее – бывшим. Ты ведь знаешь, что так это не работает, правда?       Вопрос был риторическим, и она молчит. Да и что тут скажешь? Но не попробовать она не могла.       – Попроси что-то…       – ...другое. Чего ты хочешь?       Она думает недолго:       – Я хочу никогда больше не терять тех, кого полюблю.       За спиной смеются – будто шуршат семена в высушенной тыкве, или ветер перебирает стебли тростника.       – Это трудная просьба...       – ...но ты нам нравишься. Мы очень давно не встречали таких как ты, йякумо, поэтому…       – ...пусть будет сделка. Ты поможешь – не сейчас, однажды – кое-кому, кто служит нам, и такой же, как мы…       – ...а мы поможем тебе полюбить кого-нибудь, кого трудно потерять. Договорились?       – Да, – отвечает она без малейшей заминки, но затем спохватывается, ведь тут важно каждое слово. – Почему вы называли меня йякумо? Это часть сделки?       – Нет... – тени снова пускаются в пляс, и она понимает, что это значит: время на исходе, – …считай, что это…       – ...подарок.       Язычки пламени перед ней вдруг гаснут все разом, прибитые порывом ветра, и последнее, что она видит, прежде чем свалиться в обморок – ярко-жёлтый совиный глаз Луны, свирепо глядящий на неё между веток кипарисов.       А потом наступает темнота.              ***              К пяти вечера случается то, о чём загодя предупреждала душная дневная жара – со стороны океана приходит гроза.       Ливень залепляет стёкла мутными потоками воды, и в комнатке с окном на север становится так темно, словно уже наступила глубокая ночь. Мрачной круговерти в небесах аккомпанирует стаккато водяных струй по жестяному отливу окна и гром, исполняющий партию ударных. Зои встаёт, чтобы включить верхний свет, но на полпути к выключателю, раздвинув жалюзи, замирает, поддавшись магии разыгравшейся непогоды.       Проходит с минуту, и дверь за её спиной тихонько открывается и закрывается. Слышится негромкий стук поставленной на стол коробки, затем шаги, и возле её правого локтя появляется Айвен. Молчаливо, будто сговорившись, они смотрят сквозь расписанное потёками влаги стекло вниз на тонущую улицу и мокрые, качающиеся деревья.       Зои скашивает взгляд на Айвена. Сейчас, в скрадывающей контуры предметов полутьме, он снова кажется, как и до этого днём, совсем юным, но только беззащитным и пронзительно грустным. Что за мысли одолевают его при виде грозы, размышляет она, уж не сродни ли её собственным. Хотя вряд ли, конечно. Но всё же какая-то непреодолимая иллюзия взаимопонимания заставляет её спросить:       – О чём вы думаете с таким лицом?       – О мечтах, – улыбается Айвен в ответ, по-прежнему глядя куда-то в мрачную хмарь за окном, и в его улыбке столько же радости, сколько в этом пейзаже, – о том, куда они приводят.       – И куда же они привели вас?       – Туда же, куда и вас, очевидно. Знаете, у меня на родине был такой певец – вы про него, конечно, никогда не слышали – Высоцкий…       – Vysotski? – пробует Зои на вкус странную фамилию. – Нет, действительно, не слышала. Вы из Польши?       – Не совсем, – то ли её собеседник не любит ни говорить правду, ни врать, то ли ему нравится напускать на себя загадочность. В любом случае, нежелание ответить на такой простой вопрос озадачивает. – Я не о том хотел сказать. Просто вспомнил сейчас… неважно.       Айвен с нажимом проводит ладонью по губам, а когда поворачивается к ней, на его лице уже привычное корректное и замкнутое выражение. Словно дверца захлопнулась: щёлк! «Не входить. Охраняется законом».       – Я принёс из секретариата ещё факсы. Если вы не против, повбиваем немного? У меня есть время примерно до без десяти шесть, – он делает шаг к столу и склоняется над принесённой коробкой.       – Когда-нибудь, – грозится Зои, – я затащу вас в бар, мы как следует надерёмся, и будем петь друг другу: я вам – «Dream a little dream of me» или ещё какую сентиментальную дребедень, а вы мне своего Висотски.       – Звучит отлично, – Айвен поднимет голову и снова улыбается       На секунду кажется, что в его зрачках всё ещё отражается дождь, хотя они оба уже отошли от окна.       – Я подиктую?              ***       

[7 августа 1998 года,

пятница,

9.47 вечера]

             У неё в груди огромная дыра, сквозь которую виден уродливый, покрытый блестящей сизой плёнкой и кровяными сгустками комок. Это – её сердце.       – Смотри, оно не бьётся, – говорит она Кире.       Кира сшивает их вместе блестящей кривой иглой, и теперь они – сиамские близнецы. Зои ужасно неловко из-за этого, ведь их головы тоже сшиты – висок к виску – и Кира может слышать её мысли. У неё в голове – радио, Зои отчаянно крутит верньер, чтобы найти хоть одну относительно безобидную передачу, но абсолютно все частоты вещают о трупах, крови, резне или даже того хуже. В конце концов она оставляет включённым канал, где хорошо поставленный мужской голос читает невероятно скабрезный порнографический рассказ на немецком. Она изо всех сил надеется, что Кира не понимает языка.       – Найди моё логово, – говорит ей Кира.       Они – в тёмном лесу, и Зои видит на земле цепочку из крошек, которые приведут её к цели. Это – куски разломанных пряничных человечков, и ей нужно собрать все до единого. Она складывает их в подол, покуда тот не становится ужасно тяжёлым, словно раздувшийся мешок. На землю сочится кровь, и Зои видит, опустив взгляд, что всё это – не крошки имбирного теста, а фрагменты расчленённых человеческих тел.              Она в машине, её лоб упирается в стекло бокового окна, изо рта ниточкой стекает слюна. Снаружи – темнота. Пахнет мокрой шерстью, разрытой землёй, сломанной растительностью. Снова идёт дождь.       Зои перекатывает затылок по подголовнику и разминает пальцами затёкшую шею. Рядом шевелится Кира. Слышно, как она дышит, медленно и очень тихо. Шелест воды по капоту заглушает остальные звуки.       – Поспи, – говорит Кира. – Ещё не твоя очередь. Всё тихо пока что. Наш клоун не появлялся. Спи.              Она падает, но затем падение превращается в полёт. Она парит над городом, раскинувшимся между излучиной реки и невысокой горой. Рисунок улиц кажется знакомым, и Зои понимает – это Вена. Она спускается к Дунаю, но вода оказывается твёрдой и гладкой как стекло. Так и есть: вместо реки – гигантское зеркало. Когда Зои пытается заглянуть в него, оно раскалывается.       Обнажённая девушка с бледной как бумага кожей смотрит на неё, и медленно, торжественно опускается на колени. Растрёпанные чёрные волосы, обрамляющие голову беспорядочным нимбом, и странное, одурманенное выражение лица придают ей сходство с безумной святой. На ладонях перед собой она держит нож для разделки фруктов, будто священную реликвию.       – Пожалуйста, – умоляет она, и из её тёмных влажных глаз начинают литься крупные слёзы. Они стекают по щекам, капая с подбородка. – Пожалуйста, я люблю тебя, я хочу быть вместе с тобой всегда. Разве я тебе совсем не нравлюсь? Почему ты отвергаешь меня?       – Нет, я не могу, – шепчет Зои, и слёзы превращаются в кровь.       Она идёт по коридору со множеством дверей и открывает каждую. За дверями – ряды полок, на которых лежат тощие безжизненные тела, одетые в одинаковые серые робы, сотни и сотни мёртвых тел. Она знает, что ей нужно найти только одно, но не помнит, как оно выглядит.       Вспоминает, когда наконец находит.              Её голова свесилась на грудь как у тряпичной куклы. Часы на приборной панели показывают 23:20. Дождь прекратился, от фонарей тянутся длинные мерцающие дорожки по мокрому асфальту.       – Знаешь что, давай я подежурю, – говорит она Кире. – Отдохни пока.       – У тебя ещё полчаса.       – Уже не засну сейчас.       «Опять кошмары» – остаётся непроизнесённым.       Кира поворачивается набок, насколько это возможно на переднем сиденье, и сгибает колени. Зои слышит её глубокий, шумный вздох и то, как она возится в попытке устроиться поудобнее. Ночь наполняет машину до самых краёв, словно вода – затонувший танкер.       – Кури, если хочешь.       – Не хочу. Спи.       Кира засыпает.              ***       

[август 1984 года]

             Ему всегда почему-то думалось, что это случится как-то более… осмысленно, что ли. Менее глупо и случайно. И уж точно – гораздо позже.       Но вышло так, как вышло.       Ему двадцать три, и жизнь изумительна.       Остаться в Штатах оказалось на порядок проще, чем уехать из Союза – ох уж эти выматывающие расспросы и бесконечные анкеты, а чего стоила хотя бы инструкция, в которой слово «не» встречалось так же часто, как мерзкие чёрные точки на угреватом носу товарища секретаря парторганизации – «не посещать», «не давать повода», «не соглашаться», «не поддаваться» – и ещё туда же до кучи: «проявлять бдительность», «сохранять моральную устойчивость», «избегать провокаций», «быть всегда опрятным и аккуратным»… Где-то на пункте про поведение с незнакомыми попутчиками противоположного пола ему живо припомнилось «там шпионки с крепким телом – ты их в дверь, они – в окно!», и стало неимоверно трудно удержаться от идиотского хихиканья.       Но сейчас долгая унизительная возня с документами позади, позади и муторный двухступенчатый обмен рублей на валюту по абсолютно грабительскому курсу, и ночёвка в грязном гостиничном холле, и Созопол, утопающий в солнечном блеске.       За спиной остались кафе на набережной и человек в серой шляпе, с настолько невзрачным лицом, что оно тоже казалось серым: «мис-тер Кус-нетс-совф, – собеседник именно так и выговаривал его фамилию, по слогам, отчаянно коверкая произношение, а он-то всегда считал это дурацким киношным штампом, – мис-тер Кус-нетс-совф, вы очень, очень талантливый молодой человек, не так ли? Вы никогда не задумывались, что могли бы добиться гораздо большего в этой жизни? Я уверен – поразмыслив как следует, вы сделаете для себя правильный выбор». И да, выбор он тогда сделал, а уж правильный или нет... Самому понять бы.       В прошлом теперь вспотевшие трясущиеся руки, и отвратительное мурло таможенника, небрежно роющегося в чемодане, в прошлом – изнуряющий перелёт, во время которого он не мог толком ни читать, ни спать, а только маялся, будто в очереди на сдачу экзамена, да глядел за стекло иллюминатора, где не было ничего, кроме облаков.       Всё плохое закончилось, и вот теперь-то, наконец, у него в руках билет в высшую лигу, то, ради чего стоило рваться на свободу. Выглядит он, может быть, и не слишком впечатляюще – листок с эмблемой «ЭйБиТи» и коротким заголовком «Аттестация» – однако за ним скрывается целая новая жизнь.       Конечно, начнётся она в кордебалете – но что это за кордебалет! Он будет танцевать с настоящими звёздами, он и сам быстро выбьется в солисты – и года не пройдёт. Когда-то он восхищался Барышниковым, а теперь они будут вместе работать, каждый день – с ума сойти, как подумаешь – и это только начало.       Успех, слава, достаток – всё здесь, только руку протяни.       В своём роде это, наверное, даже символично – всё происходит в момент, который он искренне (и заслуженно, надо отметить) считает моментом своего жизненного триумфа.       Он чувствует себя птицей, выпорхнувшей из клетки, и впервые в жизни пробующей крылья. «Извини, тёть Нин, но я и правда уже не вернусь». Впрочем, ему отчего-то верится, что она всё знала наперёд, мудрая женщина – ведь именно она помогала выбить ту самую путёвку в Болгарию. Отцу, будь он жив, это бы не понравилось. А мама… мама бы поняла.       Он так и не сможет потом вспомнить, как выглядел тот мотоцикл. Тогда он его даже не заметил, погружённый с головой в свои счастливые планы, словно в облака розовой сахарной ваты.       Зажигается зелёный свет, он переходит улицу – на лице немного глупая (он сам это сознаёт) ухмылка, руки в карманах новенькой куртки из мягкой замши, правая всё щупает и поглаживает хрусткий бланк пропуска в светлое будущее. Он с трудом удерживается, чтобы не начать насвистывать или пританцовывать, чтобы уж совсем как в мюзикле – ну а что, Бродвей это или нет?       Идёт дождь, и дорога скользкая – но он и думать об этом не думает, а потом вдруг всю правую половину тела сминает удар такой силы, что он чувствует, как крошатся зубы во рту. Боли почему-то совсем нет, только резко наступает темнота, и он ещё успевает панически выкрикнуть про себя «Ноги!», а вслед за тем, когда до него доходит – удивлённо и даже как-то обиженно «Но я же не…»       И на этом всё заканчивается.              ***       

[зима 1943 года]

             Она наблюдает, как её тело меняется.       Не то, чтобы оно всерьёз успело округлиться так, как подобает в её возрасте, но даже небольшие, трогательно-мягкие конусы, которые взросление вылепило на её груди, тают, а взамен под кожей очерчиваются контуры рёбер. Кудри цвета тёмного шоколада, былая гордость, так больше так и не отрастают после стрижки, зато длинные тонкие светлые волоски покрывают её голени, предплечья и даже спину – словно нежный пух какого-то новорождённого зверька. Она с изумлением и страхом обхватывает пальцами сначала запястья, а потом и щиколотки – большой и указательный палец соприкасаются свободно. Кости выпирают наружу даже там, где их, казалось ей, быть и вовсе не должно – хотя постояльцев блока номер четырнадцать кормят получше, чем других заключённых, но всё-таки совсем недостаточно, и голод обтачивает тела в странной, авангардной манере резьбы по живой плоти, заставляя не сглаживаться, а, наоборот, только резче проступать острые углы.        Утром – кружка субстанции, называемой «кофе», по цвету больше похожей на чай, а по вкусу и вовсе ни на что не похожей, плюс крошечный кусочек хлеба (вообще это должен бы быть бутерброд, но масло и колбаса ни разу не добирались из лагерной кухни до их ртов – продуктам всегда находилось иное и лучшее, с точки зрения поваров, применение). В обед – миска водянистой бурды, в которой иногда можно встретить капустный лист или кусок картошки, а порой и менее аппетитные ингредиенты. Ложек у них нет, и суп приходится хлебать через край – впрочем, не кривя душой, можно сказать, что как раз это вообще никого не волнует. На ужин – кусок хлеба побольше, примерно с кулак, или иногда – очень редко! – целая картофелина.       Ночами она ворочается с боку на бок, не в силах уснуть из-за боли, рождающейся когда её выступающие кости соприкасаются с жёсткими досками нар сквозь жидкий соломенный матрас. Лёжа в темноте с открытыми глазами, она пытается вспомнить вкус молока – молоко приносил смешной конопатый мальчишка по имени Юлле, она встречала его, если просыпалась достаточно рано – или как пахло в маленькой кондитерской на углу – заведение окончательно закрылось осенью тридцать девятого, но до того мама, бывало, покупала им там разные вкусности: марципан, крошечные кофейные пирожные или даже меренги – пытается вспомнить, какого цвета были занавески в гостиной или как ощущалось на коже прикосновение любимого платья из мягкого хлопка. Эти воспоминания кажутся далёкими и ненастоящими, словно образы из книг, словно сны, словно рисунки акварелью на промокашке, попавшие под дождь – расплываются, разлезаются по краям, ускользают.       Порой её охватывает какая-то болезненная жалость к собственному телу, и она подолгу сидит, заключив себя в объятия, разглядывая свои руки, похожие на соломинки, свои ноги – они будто у кузнечика, тощие, страшные и ломкие на вид – свои ступни с почерневшими слезающими ногтями. Нередко зрелище доводит её до слёз – она не была такой плаксой раньше, но теперь, кажется, внутри что-то сломалось, и любая мелочь способна заставить её трястись и хлюпать носом. Она сжимается, скручивается в тщетной попытке спрятаться внутрь себя, и заходится беззвучными рыданиями, некрасиво кривя рот.       По субботам – или скорее когда ей кажется, что наступила суббота, потому что она очень быстро начинает путаться и терять сначала часы, а потом и целые дни (неудивительно, они все тут почти одинаковые) – она пытается вспомнить молитвы. Она читает кадиш, беззвучно шевеля губами, потом пробует произнести шмоне-эсре, но не может довести перечисление благословений до конца: голос застревает в горле, сдавленном спазмом, и звука совсем нет. Она не в состоянии говорить, а Бог, кажется, не в состоянии слышать.       Иногда она злится на него, ведь он мог бы как-то и помочь своему избранному народу – вернее тому, что от него ещё осталось. А иногда она жалеет его, ведь Богу должно быть сейчас очень одиноко, раз никто ему больше не молится – все умерли, а она, хоть и жива, но проку никакого – не может выдавить вслух ни звука, только шлёпает губами, как рыбина.       В день, который она посчитала днём Йом-Киппура, она предпринимает героическую попытку выдержать пост. Утром и днём она отдаёт свою порцию – даже не глядя, кому именно, просто суёт в тощие руки напротив – но вечером как раз дают картошку, она прячет сваренный прямо в кожуре клубень в матрас, чтобы съесть его назавтра, и это оказывается громадной ошибкой. Запах еды не даёт уснуть, она изо всех сил внушает себе, что картошку есть нельзя, что это – трефа, что там – яд, но ничто не помогает. Она съедает злосчастную картофелину, обливая её слезами, и это – самая вкусная вещь, какую ей когда-либо доводилось пробовать.       Ей постоянно хочется как-то успокоить, утешить себя, убаюкать это ужасное, разрывающее сердце чувство брошенности, и поэтому она всё чаще делает какие-то странные, глупые жесты – то гладит себя по голове, то ласково укачивает, будто совсем маленького ребёнка, то рассказывает полушёпотом длинные и бессвязные сказки, полные волшебства и фантастических событий. Идут недели, и голоса, что после вечернего аппеля требуют у неё историю, сменяются один за другим. Она едва ли это замечает, а когда и замечает – рыжих тройняшек она даже искала, забывшись на минуту, словно не в состоянии догадаться, куда именно они могли подеваться – то ей, по большей части, всё равно.       Скука мучает её куда сильнее, чем тоска по родным или свободе – как будто наступило какое-то отупение, паралич чувств – и, когда в один из последних дней уходящего сорок третьего года фрау Хассен, старшая медсестра, требует поднять руки тем, у кого хороший почерк, она тянет руку – не потому, что почерк хороший, а просто так.       Теперь однообразное существование в Аушвице-втором кроме бесконечных заборов крови и бесконечного же отдраивания барака разбавлено ещё и часами, проведёнными за переписыванием списков и заполнением медкарточек и журналов. Букву за буквой она вырисовывает химическим карандашом – от постоянного облизывания грифеля у неё становятся сине-фиолетовыми язык и губы – строчку за строчкой, одно непонятное слово за другим. Один раз она спрашивает медсестру – не фрау старшую медсестру, её она слишком боится, а сестру Лайдмахер – для чего всё это, и получает туманный ответ: «для науки». Больше вопросов она не задаёт, но порой ей кажется, что в опытах действительно имеется некий тайный смысл, а порой – и, говоря по правде, куда чаще – что они предпринимаются из чистого желания кого-нибудь помучить.       Триста пар близнецов было отобрано из июльской партии вновь прибывших заключённых, её партии. Спустя полгода осталось всего тридцать.       Инъекции фенола, прижигание фосфором, странные операции – обслюнявленный грифель скользит и скользит по бумаге, и она думает – вот так и выглядит Книга Судеб, книга Страшного Суда: толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, аккуратно расчерченная на графы от руки.       Когда в середине апреля – где-то, где не Аушвиц-второй, кажется, началась весна – она вписывает в журнал собственную фамилию, то на удивление абсолютно ничего не чувствует.       «Розенберг, № 23727, № 23728. Курс инъекций препарата «Вервандлунг», – выводит карандаш. Она знает, что ей должно бы быть страшно.       Но страха нет.       Только пустота.