Близнец смерти (Death's second self)

      ===== Глава 4 =====        Утро в машине - Один к сорока двум - «Форд» и его хозяин - Полная луна - Стрелок из холодильника - Беглянка - «Я её тоже знаю» - Последний вечер Вивьен - Что объединяет жертвы? - С днём рождения, Кен - Девочка-мухомор - Раскопки на кладбище - Вопрошание мёртвых - Женщина в полиэтиленовой обёртке - Идентификация Шрайбера - «Нужно уметь отпускать…» - Перекрестье прицела - «Когда ты собиралась мне рассказать?» - Немного о суперзлодеях - Письмо по электронной почте - Записная книжка - Кеннета Пирсонса - «Дорогой дневник…»              

[8 августа 1998 года,

суббота,

4.35 утра]

             Зои просыпается от мерзкого электронного писка и какое-то время лежит зажмурившись, в тщетной попытке нырнуть обратно в ленивое беспамятство. Под щекой что-то тёплое и на редкость уютное, одеяло до странного коротко, и колени адски затекли.       Ах да.       Кира, на чьём бедре она пристроила голову, задремав, наконец вытаскивает пейджер и заставляет его заткнуться. Зои открывает один глаз – она укрыта форменной курткой Киры, на улице уже совсем светло. В машине приятно пахнет дождём и кофе.       Кира читает пришедшее сообщение и коротко смеётся, мешая веселье с недоверчивым вздохом:       – Пресвятое дерьмо, этот человек – маньяк.       Зои издаёт хриплый вопросительный звук, и открывает второй глаз. Пробуждения всегда даются ей непросто.       – Возможно «Форд» – списанный полицейский. Проверю по базе кому они продавались. О результатах сообщу. Смит, – с выражением зачитывает Кира. Зои подавляет зевок, спихивает с себя куртку и садится, массируя шею.       – Вот будет забавно, если он наткнётся там на фамилию Шрайбера, – комментирует она. – Но и правда – маньяк. Начальство его мало грузит, что ли? Впечатление, будто у него любимую девушку укокошили, до такой степени он носом землю роет.       – Карьерист, – Кира подбирает куртку, комкает и швыряет на заднее сиденье. – Если «Орион», что называется, сыграет, он на этом деле сразу получит сержантские нашивки, да ещё и перед прессой помелькает.       Зои трёт лицо руками, словно силясь окончательно ободрать с него паутину сна.       – Слушай, смех смехом, а Шрайбер-то, получается, третьи сутки дома не ночует? – меняет она тему разговора.       – Да. – Кира дёргает углом рта. – Не то, чтобы я за него беспокоилась, но меня это тоже начинает напрягать. Жильё у него на месяц вперёд оплачено – но мог, конечно, и удариться в бега. И в розыск объявлять его у нас нету оснований.       – Ладно, в понедельник разберёмся. – Зои расправляет на себе толстовку и привычно накидывает капюшон. – Ну что, поехали, что ли, пока пробок нет?       Весь путь до моста Джорджа Вашингтона они препираются, не в силах выбрать между «викторианским домиком» – «Детка, ну мы там уже два раза были! – Но он такой прикольный!» – и выставкой африканского искусства – «Опять какие-нибудь страхолюдные вуду-штуки! А то я тебя не знаю! – Да нет же, клянусь, тебе понравится!». В конце концов побеждает «Тибетская коллекция». Зои думает, что при иных обстоятельствах это походило бы на свидание. Кира улыбается, щурясь на розовые рассветные облака.       Машина съезжает на девяносто пятое шоссе.       Над Гудзоном восходит солнце.              ***       

[8 августа 1998 года,

суббота,

5.10 вечера]

             Айвен листает копию акта судмедэкспертизы, но почти не смотрит на страницы, витая где-то в облаках, когда у его правого локтя раздаётся надсадный скрип, и старенький принтер, поднатужившись, выплёвывает лист распечатки. Враз оживившись, он разворачивается в своём вращающемся кресле к монитору, на котором поверх полей формы поиска всплыло окошко с надписью «Завершено. Идёт печать результата».       Высветившая это сообщение база автотранспортных средств – часть обширного хозяйства, находящегося на попечении Зои – содержит сведения обо всех автомобилях города и имеет связь с аналогичной базой бюро расследований штата. С полчаса назад Айвен, старательно хрустя мышкой, задал программе заковыристый запрос – составить перечень текущих владельцев тех автомобилей «Форд Краун Виктория», среди бывших хозяев которых значатся органы правопорядка. Всего нашлось сорок две таких машины.       Айвен забирает из лотка принтера напечатанный список, и уже на середине страницы выдыхает сквозь зубы словечко, которое никогда не позволил бы себе произнести при коллегах-женщинах (даже несмотря на то, что они не знают языка).       Он снова хватается за мышку, вызывает на экран информационную карточку по нужному автомобилю, и тридцать секунд спустя матерится гораздо заковыристее. Вслед за тем залезает в электронную дактилотеку, чтобы проверить, нет ли ошибки, и по буквам сверяет имя, фамилию, дату рождения. С фотографии на бланке смотрит потрёпанный жизнью мужчина лет тридцати, с жиденькими светлыми волосами, уложенными на пробор, и тоскливым выражением лица. Айвен смотрит на него в ответ со всей теплотой и приязнью человека, обнаружившего клопа в собственной постели.       Убедившись, что ни зрение, ни память его не подводят, Айвен хватает телефонную трубку.       – Добрый день, мисс. Можно передать сообщение?              ***              Второй раз пейджер принимается голосить в кинотеатре.       На экране Николас Кейдж как раз ходит трогательным хвостиком за Мэг Райан в библиотеке, сетуя на невозможность прикоснуться к любимой. Зои тихонько вздыхает, не подавая виду, что расчувствовалась, Кира опустошает картонное ведёрко с поп-корном, и старается оценить скорее реакцию Зои, чем игру актёров. Резкий писк заставляет её дёрнуться, едва не роняя лакомство. Сзади раздаётся пара недовольных возгласов «Тише!».       «Это Смит. Срочно перезвоните», – гласит сообщение. Кира ощущает всплеск печальной злости – сколько отличных вечеров загублено подобными посланиями. Что-то где-то опять стряслось. Спасибо ещё, что не рассылка из диспетчерской «Явиться незамедлительно».       Сунув поп-корн под сиденье, она, пригнувшись, движется к проходу, то и дело с извинениями налетая на чужие колени и вызывая новую волну возмущённых шиканий. Только оказавшись за дверью зала она обнаруживает, что подруга тоже вышла следом.       – Что такое, на работу вызывают? – спрашивает Зои. Нос у неё весь в крошечных бисеринках пота – в кинозале душно, а толстовку она так и не сняла. Под глазами уже заметны небольшие усталые тени, и Кира мимолётно думает о том, что прогулка на обед с Айвеном отняла больше сил, чем Зои хочет показывать.       – Нет, Айвен просит перезвонить. Что-то нарыл, видимо.       Они находят телефон-автомат в вестибюле, и Кира набирает Айвена. Тот снимает трубку почти сразу.       – Вы даже не представляете, в каком мы дерьме, – говорит он вместо приветствия.       Судя по враз забытой Айвеном вежливости – действительно, далеко не шоколад. Зои, повиснув на Кире, прижимается ухом к трубке с тыльной стороны, чтобы тоже хоть как-то слышать реплики Смита.       – Просветите меня, – Кире вступление нравится ещё меньше, чем слово «срочно» в сообщении. Прекрасный уик-энд на глазах накрывается хвостом известного животного.       – Я проверил списанные «Форды», больше на удачу, но внезапно нашёл очень любопытное совпадение. Фамилия Шрайбер вам не кажется знакомой?       Зои, оказавшаяся невольным пророком, округляет глаза. Кира кивает, хотя собеседник и не может её видеть.       – Это наш телефонный хулиган, кого мы установили по пальчикам. Та-а-ак, и что – тот «Форд» на нём?       – Не знаю, тот ли, или другой, но какой-то «Форд» точно на нём, – голос Айвена звучит сварливо, словно у старого еврея, которого обсчитали в магазине. – Тут в другом интрига.       – Думаете это он засветился в убийстве Дэвис? Может их было двое, и это – сообщник, одолживший Зубастику машину? Или Шрайбер и был за рулём?       Айвен раздражённо вздыхает: вопросы, конечно, правильные, но они мешают ему сразить аудиторию наповал своим известием.       – Про сообщника мы ещё поговорим. А думаю я – о том, как, чёрт подери, вы ухитрились снять в телефонном автомате его отпечатки. Судя по записи в карточке на машину – и я проверял, это не ошибка – мистер Шрайбер скончался две недели назад.              ***              Зои перехватывает у Киры телефонную трубку.       – Айвен, вечер добрый, это Шульц. Послушайте, ну мы же с вами оба взрослые люди, и понимаем, что ходячие мертвецы – из разряда мистики, а не фактов, верно? Значит или кто-то выдаёт себя за Шрайбера, или умер вовсе не он.       – Да, – соглашается Айвен, – вариант первый и самый правдоподобный: Шрайбер не умирал, а значит – дело пахнет мошенничеством. Надо проверить, получал ли кто-то за него страховые выплаты, был ли он вообще застрахован, и так далее. Кстати, мошенничество – это соответствует профилю преступника, помните?.. Вариант второй – кто-то сейчас живёт под именем Шрайбера, но это никак не объясняет отпечатки.       Очередь Киры вырывать трубку у Зои.       – Нужно достать отчет о вскрытии, если оно было, – говорит она, нервно теребя косу свободной рукой. – Шрайбер, судя по словам домовладельца, продолжает платить за квартиру, плюс кто-то пользуется его машиной. Несколько странно, что он так топорно инсценирует собственную гибель, нет?       – Даже не хочу спрашивать, откуда сведения – опять художественная самодеятельность, да, мисс Грей? И вы правы, странновато, но вы не хуже меня знаете, что по тюрьмам сидят далеко не Эйнштейны, – Айвен вздыхает. – Что ж, начну со свидетельства о смерти, и посмотрим, было ли вскрытие, какова причина смерти, и где захоронено тело. А там видно будет.       – Ясно, – Кира переступает с ноги на ногу. – Ну, мы вам не нужны? Всё равно в архив штата ехать бесполезно – они уже закрылись.       – Пусть попробует позвонить в CDC, – снова вмешивается Зои. – У них тоже может быть копия свидетельства, и тогда они пришлют его по факсу.       Кира повторяет в трубку её слова, но добавляет от себя:       – Только что-то мне кажется, не от дизентерии он загнулся, поэтому вряд ли повезёт.       Они скомканно прощаются, Айвен напоследок напоминает, что психологический профиль так и не доработали по новым фактам. Кира клятвенно заверяет, что в понедельник они с Зои придут на службу пораньше, и сразу же этим займутся. Наконец Айвен даёт отбой.       – Уф, – произносит Кира с облегчением, – пошли, детка, досмотрим эту фигню, тебе же вроде нравилось.       – Погоди минуту, – просит Зои с очень озабоченным лицом, и набирает новый номер.       – Эрик, привет, – говорит она в трубку, – слушай, ты не мог бы, пожалуйста, взглянуть, на месте ли тело Пирсонса, ну, того покусанного.       – Дорогая, – со смешком отвечает медэксперт, – не хочу тебя расстраивать, но он вообще-то помер. Где положат, там и лежит, никуда не денется.       – Я просто беспокоюсь, что он мог… что его могли попытаться выкрасть, – быстро исправляется Зои. – У нас тут новые обстоятельства вскрылись, и всё такое. Так ты проверишь?       – Помещение под охраной, – голос Эрика звучит недовольно и почти обиженно. – Да на месте он, не убежал никуда. Что у вас за приступ хоровой паранойи, в самом деле?       – Хоровой?..– хмурится Зои. Стоящая рядом с ней Кира выразительно возводит очи горе и постукивает по циферблату наручных часов. – В смысле?       – Твой блондинчик звонил только что, тоже за сохранность покойного переживал. Я предупрежу там на посту, если хочешь.       – О’кей, спасибо, – Зои топит пальцем рычаг отбоя и задумчиво добавляет. – Вот ни хрена себе.       Кира поднимает брови:       – Ты что, решила, что Пирсонс, как это сказать – восстал? Серьёзно? Детка, да брось – если б он был, ну, не до конца мёртв, то давно отправился бы искать чего покушать. А он уж больше недели в морге валяется. Забудь, ерунда. Идём в зал.       Она решительно берёт Зои под локоть.       – Паранойя или нет, – бормочет Зои, увлекаемая на встречу с важнейшим из искусств, кинематографом, – однако забавно, что мне не одной пришла в голову такая мысль.              ***              – Что ты делала бы, если бы никогда не встретила меня? – спрашивает Кира.       Они в парке Бранч Брук, солнце только что село. Тени между деревьями постепенно растекаются, сливаясь в одну большую общую тень. На газонах уже зажглась подсветка, но фонари на столбах ещё не горят. За кронами прячется, будто в засаде, взошедшая полная Луна. Зои идёт по усыпанной крупным песком дорожке, засунув руки глубоко в карманы толстовки. Кира вдумчиво облизывает на ходу клубничное мороженое в рожке, стараясь не капнуть на землю.       – Какой эгоцентричный подход, – Зои бросает на собеседницу весёлый взгляд из глубины своего капюшона. – То же, что и перед этим. Жила бы потихоньку себе.       – Что, неужели тебе никогда не бывало одиноко? – поднимает брови Кира. – Вот ни капельки? Не хотелось, не знаю, поделиться секретом, выговориться, найти кого-то, кто по-настоящему понимал бы тебя, и всё такое прочее?       – Почему, хотелось пару раз, – Зои смотрит под ноги в поисках камешка, чтобы пнуть. Камешка нет. – Но это реально плохая идея.       – А бессмертные чуваки в фильмах всегда ищут себе друга или подружку.       – Так мы не в фильме. И, кстати говоря, даже в фильмах это обычно как-то паскудно заканчивается. Все друзья-подружки умирают, а то и похуже.       – Например?       – Например приходится из-за них спасать человечество от гибели. Или вообще замуж выходить.       Они обе прыскают.       – Я бы хотела покормить тебя однажды, – мечтательно заявляет Кира, выбросив обёртку от мороженного в урну у скамейки.       Зои останавливается так резко, словно налетела на невидимую стену. Она сбрасывает капюшон на плечи, и поворачивается к Кире всем телом.       – Нет. Забудь об этом.       Кира, обогнавшая её на пару шагов, возвращается и становится напротив, настолько близко, что Зои чувствует её дыхание на своём лице. Физиономия у неё лукавая, но глаза – грустные.       – С чего вдруг? Ты же всё время пытаешься за мной подсмотреть, когда я перекидываюсь, а это тоже кошмар до чего интимно.       Зои подавляет порыв отшатнуться. «Разве ты меня совсем не любишь? Сделай это, пожалуйста», – доносится из-за запертой двери у неё в голове.       – Дело совсем не в том. Я могу навредить тебе.       – Не можешь. Я хочу, хочу узнать, на что это похоже. Как это чувствуется.       – Ты, психованная сучка, – Зои обнажает зубы гримасой готового к нападению хищника. – У меня не всегда получается вовремя остановиться, и ты прекрасно это знаешь. Нет. Ни за что, нахрен.       – Я тебя остановлю, если что, – Кира тоже растягивает губы, приподнимая их уголки – но это что угодно, только не улыбка. – Я сильнее тебя, вообще-то.       – Ты не можешь быть в этом уверена, – Зои хочется как следует встряхнуть её, так, чтобы голова мотнулась на шее – и, возможно, мозги встали бы на место.       Над их головами в листве старых вишен вспыхивает фонарь. Кира выпрямляется, будто очнувшись; Зои проводит по лицу ладонью.       – Просто забудь, – повторяет она с нажимом и устремляется вперёд по дорожке.       Кира догоняет её и пристраивается рядом. Она не выглядит переубеждённой, но больше не спорит, а вместо этого говорит:       – Пойдём к фонтану.       Ночь спускается на парк как благодать, нисходящая с неба. Ветерок шевелит листья магнолий. Где-то в отдалении позванивает велосипед и гавкает собака.       Зои втягивает носом воздух, насыщенный запахом зелени и зацветшей воды. Она думает о том, что некоторые ошибки нельзя повторять, даже если очень хочется.       Кира идёт сбоку на расстоянии ладони. О чём думает она – даже ей самой до конца не ясно.              ***       

[23 апреля 1997 года,

среда,

9.22 вечера]

             Зои резко, как от толчка, распахивает глаза и видит сто лет немытую поверхность кафельного пола, нижнюю часть распахнутого холодильника, множество осколков посуды и перевёрнутую кверху дном голубенькую кастрюлю.        «О, чёрт».       Ощущение тела возвращается рывком. Она лежит на животе, голова смотрит влево. Ноги вывернуты под дьявольски странным углом, правая рука вытянута вперёд и придавлена упавшим столом, левая зажата под грудью. На спине что-то мокрое, правую щёку облепляет мелкая крупитчатая дрянь, отчётливо пахнет сгоревшим порохом.       Откуда-то сзади и сбоку в поле зрения появляется собачий нос. Собака издаёт сложный звук, что-то среднее между стоном и детским хныканьем, и начинает энергично вылизывать Зои щёку и ухо. Морда у неё окровавлена.       «Чёрт-чёрт-чёрт».       Зои проглатывает всхлип и шевелится, на пробу дёргая правой рукой. Та поддаётся неожиданно легко, рождая небольшую осыпь в останках погибшего сервиза. Она упирается обеими руками и, поднатужившись, переворачивается на спину. С этого ракурса открывается дивный вид на что-то, что раньше было вполне среднестатистической кухней. Теперь это выглядит так, словно здесь снимали очередную часть «Восставшего из ада», и немного переборщили, нагнетая атмосферу бойни. Вокруг валяются перемешанные в случайном порядке фрагменты обстановки, от прихваток до пачки сухих завтраков, потолок забрызган кровью.       Вторая псина – немецкая овчарка, от которой виден только мохнатый зад и хвост – с рычанием треплет что-то на полу. Первой собаки нигде не видно. У двери в кладовую на полу сидит Кира и очень быстро обувается. Лицо у неё такое, как будто она сейчас заплачет, правый рукав рубашки почти оторван.       «Вот чёрт, а».       На улице хором орут сигнализации нескольких машин. Их визг слышно очень ясно, потому что в окне слева больше нет стёкол. Тёмные крупинки дроби, засевшие в стене, отчётливо выделяются на фоне кремовой краски. Она с кряхтением садится и ощупывает правую ногу ниже колена, потом живот, потом правый бок. Больно, но в целом – терпимо.       Дверь в гостиную прекращает содрогаться от ударов, и становится слышна громкая разноголосая брань, которую прерывает отрывистая команда «Все назад!». Она кое-как встаёт на четвереньки, и переползает через лежащее на полу тело мужчины туда, где между холодильником и мойкой валяется обрез старомодного двухкуркового ружья. Мужчина одет в джинсы и чёрную борцовку, отнюдь не льстящую его оплывшей фигуре. Прямо под подбородком у него – дыра, в которую можно просунуть кулак.       За дверью что-то коротко бахает, и замок со скрежетом перекашивается на сторону. Овчарка выпускает ногу покойника и разражается лаем. Зои поднимается на ноги, держась за мойку, подобранный дробовик – в левой руке. Её ощутимо шатает.       Дверь отлетает к стене, и внезапно вокруг оказывается очень много народу.       – Шульц, жива? – на Ньюмане, старшем опергруппы, что называется, лица нет – небось уже предвкушает разнос от начальства.       Сбоку напирает Кира:       – Ты в порядке?!       – Уав-вав, – поддакивает снизу Грета, взбудораженная не хуже людей. Даже служебной собаке не каждый день доводится бывать в подобных переделках. Правую переднюю лапу она держит на весу, других повреждений не видно.       – Я в норме, – отвечает Зои сразу всем, и опускает взгляд на хозяина дробовика, – а этот – готов, похоже.       Присевший на корточки над телом парамедик кивает. Он в голубых латексных перчатках, рукава закатаны по локоть, лицо незнакомое.       – Мать твою, откуда он тут взялся-то? – спрашивает кто-то из задних рядов, – кажется это Саймон, один из детективов.       – Не поверишь, – поворачивается к нему Кира, – в холодильнике сидел, урод! Как ему там места хватило только.       – Отмороженный, – хрюкает парамедик, и прижимает клавишу рации: «носилки можно?».       А начиналось всё довольно рутинно – со звонка соседей, сообщивших, что у них под носом угнездились не то сектанты, не то террористы, не то сектанты-террористы. Меньше двух лет назад отгремел взрыв в Оклахома-Сити, и трагедия в Уэйко тоже была очень даже жива в памяти, не забыли нью-йоркцы и собственный теракт девяносто третьего года, лишь по счастливой случайности не ставший масштабной катастрофой – и вот теперь первые полосы газет пестрели заголовками по поводу новой бойни: тридцать девять членов «Небесных врат» – странной секты затворников-компьютерщиков, дожидавшихся, когда же их заберут инопланетяне – покончили с собой на ранчо в Санта-Фе.       Общественность, как водится, захлебнулись истерикой, журналисты смаковали подробности чудовищной истории, радио-проповедники прозрачно намекали на последние времена, а телефоны полицейских управлений и Бюро разрывались от звонков обеспокоенных граждан.       За конец марта и первую половину апреля Департамент принял больше полутора сотен сообщений о подозрительных сборищах подозрительных личностей, и это было всего лишь одно из них.       Первоначальная проверка показала, что шестеро молодых белых мужчин действительно собираются на Фултон-авеню два раза в неделю, полицейский информатор подлил масла в огонь сообщением о покупке большой партии оружия, курьер из ближайшей пиццерии божился, что в доме проводятся странные ритуалы с пением псалмов, а последней каплей стал сайт с говорящим названием «Истинные воины Божии». Спустя две недели ордер на обыск был выписан, и сводная группа, включавшая экспертов, кинологов с собаками, детективов и патрульных, заявилась без приглашения на одно из таинственных вечерних собраний.       Пока «воины Божии» матерились, собирая животами пыль с пола, Зои обнаружила и изъяла компьютер в гостиной, ноутбук в одной из спален, а также целый ворох компакт-дисков и дискет. В кухню она забрела тоже в поисках электронных носителей информации. Кира, вместе с другими кинологами осматривавшая дом на предмет оружия, как раз вышла из кладовой. В этот момент Грета сделала стойку рядом с большим холодильником-ларём и залаяла.       Тут-то всё и случилось.       – Как дверь оказалась закрыта? – спрашивает Ньюман у Киры, пока Зои предаётся воспоминаниям.       – Понятия не имею, – глаза у Грей честные-пречестные. – Это не я.       – И не я, – мотает головой Зои. – Сержант, можно я снаружи посижу? Что-то ноги не держат совсем.       – Иди, конечно. Только пусть сначала медики посмотрят, – хмурится тот. – У тебя вся рожа в крови.       – Это не моя, – вяло отпирается Зои.       – Всё равно пусть посмотрят.       Зои кладёт дробовик на посудомойку, и бредёт в гостиную. Ей чертовски нехорошо, её лихорадит, перед глазами плывёт, а щедро разлитая по всей кухне кровь ничуть не помогает обрести душевное спокойствие.       – Так вот, а потом Грета прыгнула, и укусила его в шею, он выстрелил второй раз, но я ударила его стулом, и выбила ружьё. Потом он упал, я кинулась смотреть, что с Шульц, она была жива, но без сознания… – доносится ей вслед.       – Шульц! Где Грей? – это Сара, кинолог. – Господи, ты-то как? На тебя смотреть страшно. Может умыться хочешь? Ванная – вон там.       – Она с сержантом разговаривает. Я в порядке, – отвечает Зои, глядя в сторону. Часть насчёт ванной она решает игнорировать.       Добравшись до автомобиля, она с облегчением рушится на пассажирское сиденье. Её трясёт. Вдох-выдох.       «Бывало хуже, на самом деле. Намного хуже».       Вдох-выдох.       Она старается не прислушиваться к набирающей громкость песне темноты, которую никто, кроме неё, не способен различить. С заднего сиденья доносится шорох антрацитовых перьев, невидимая река шипит под приборным щитком машины.       Она так устала. Устала бороться. Всё, что ей нужно, это просто…       Вдох. Выдох.       Дверца водительского сиденья хлопает.       – Детка, ты точно в порядке? – спрашивает Кира, разворачиваясь в кресле.       – Нет. Но ты ничем тут не поможешь, так что проехали.       – Но ты же можешь, ну… – Кира подаётся ближе, и осторожно кладёт руку ей на левое плечо. Обнажённое предплечье и сгиб локтя оказываются прямо напротив лица Зои. – Восстановить силы.       Зои отшатывается как от пощёчины.       – Эй, эй, – бормочет Кира, подняв перед собой ладони, и, видя панический ужас, плеснувший в глазах Зои, сама пугается, – детка, ты чего?       – Иди ты нахрен, – энергично предлагает ей Зои, передёрнув плечами. – Никогда не заикайся даже про такое, поняла?!       Кира скрещивает руки на груди, но ничего не отвечает. Зои открывает бардачок, и достаёт сигареты. Закуривает. Руки у неё ходят ходуном.       – Кстати, могла бы и сказать, – добавляет она после второй сигареты. Её пробивает на нервный смех.       Кира откидывается на сидении, закрывает глаза, трёт лицо рукой. Под ногтями у неё грязь, в волосах – засохшая кровь.       – Кстати, ты могла бы сказать тоже, – парирует она. – Пойду Грету у медиков отберу, вот что.       Снова хлопает дверь, и Зои остаётся в машине одна.              ***       

[13 мая 1976 года,

четверг,

незадолго до полуночи]

             Вот как это обычно начинается.       Сначала нужно полностью раздеться. То есть это не совершенно обязательно, но крайне желательно – мало удовольствия потом выпутывать голову из рукава или вроде того. Затем нужно закрыть глаза и сосредоточиться. Лучше сразу сесть на корточки, или встать на колени – а не то приступа головокружения не миновать. Проще всего – если Луна полная или почти полная, а ночью – проще, чем днём. Приготовившись, остаётся только вызвать перед глазами нужное воспоминание.       Если удалось – дальше всё происходит само собой.              …оранжевый резиновый мячик – вообще говоря, в темноте он скорее тёмно-серый, но она же знает, какого он цвета – пупырчатый и круглый, как апельсин, как глядящая в окно перезрелая Луна – весело прыгает по кафельному полу: пам-пам-пам-пам. Она делает движение поймать его, и неловко валится с подоконника, на котором сидела. Изо рта вырывается короткое хныканье от неожиданной боли. Дверь в коридор распахивается, и появляется сестра Палмер, чей угольно-чёрный абрис на фоне освещённого прямоугольника кажется фигурой из фильма ужасов. Она взвизгивает от страха, когда сестра Палмер надвигается на неё, топая ногами, точно собираясь растоптать, и трубя, как разъярённый слон:       – Ты-ы-ы ещё тут откуда взялась? Ка-ка-я ме-е-ерзость!       Метнувшись в сторону, она бежит между рядами одинаковых кроватей, так быстро, как только может, вылетает в коридор. На мгновение она замирает, сбитая с толку и ослеплённая слишком ярким светом, но звук тяжёлых шагов за спиной подхлёстывает панику, и она несётся к двери. Закрыто!       – Ах ты, дрянь такая! – слышится совсем рядом.       Она в отчаянии ударяется о преграду всем телом – раз, другой. Дверь трещит и в какой-то момент поддаётся. Она выпадает в душную, переполненную сыростью и запахом жасмина ночь. Песок на подъездной дорожке хрустит, как ломающийся крекер, под её ногами. Она перемахивает калитку одним прыжком, смутно дивясь собственной ловкости – а ещё тому, что за странный вид у предметов вокруг – вроде бы забор был гораздо ниже? – но сосредоточиться толком не получается, и она не может понять, что именно не так.       Она бежит со всех ног, не зная – куда, не понимая – зачем. Она забыла, что была испугана, и упоение бегом кружит ей голову – она сказала бы «опьяняет», если бы знала, на что похоже опьянение. Она жадно вдыхает ночь, поражаясь странному, экзотическому букету ароматов, таящихся в ней.       Улицы темны и почти безлюдны, только с тихим перестуком проезжает трамвай, да одинокое такси спешит куда-то с поздним пассажиром. Пахнет бензином, мокрой пылью, ржавчиной, азалиями, скошенной травой, тухлыми креветками, угольной копотью. Впереди маячит одинокий огонёк семафора, и она понимает, что стоит на краю железнодорожной насыпи. Слева видна дыра в сетке ограждения, и она ныряет в неё, влекомая запахами, словно песнями сирен – горящее дерево, копчёная рыба, моча, табак, кукурузный виски, жареный хлеб, кошачий помёт, соль, гнилая вода.       Справа на столбе линии электропередачи прибит обломок фанеры со странными каракулями – три косых креста в ряд, перечёркнутый овал, что-то вроде буквы «Е» со слишком длинной средней палочкой и символ, похожий на птичью лапку.       Дальше – пахучие заросли олеандра и камелий, а за ними она обнаруживает костёр, сложенный из обломков досок, той же самой фанеры и вообще всякой дряни. У огня сидит на корточках человек, и она вздрагивает, но подходит ближе – от него хорошо пахнет (томатная паста, сосиски, тушёные бобы, заношенные ботинки, мята, пот, мокрая шерсть, ячменный солод, кофе) и он не кажется злым. Когда она вступает в очерченный неверным пляшущим светом круг, человек поворачивает голову и тихонько свистит ей, а потом цокает языком.       – Привет, – говорит он. Голос у него тоже не злой. – Хэй, привет, красотка.       Она садится, и выжидательно смотрит на бродягу – что будет дальше. У него совершенно точно есть еда, а она вдруг понимает, что ужасно, вот просто ужасно голодна. Человек делает именно то, на что она и надеялась – снова свистит, отхватывает складным ножом половину сосиски, и протягивает ей.       – На, на.       Она крадучись подходит, готовая в любой момент отпрыгнуть прочь, и быстро выхватывает сосиску из его пальцев. Человек смеётся.       Какое-то время они вдвоём сидят возле отчаянно стреляющего искрами костерка, пока тот не превращается в кучу багрово-тлеющих углей. Наконец человек протяжно вздыхает, встаёт и потягивается. Очнувшись от полудрёмы, она наблюдает за ним. Когда он подхватывает с земли рюкзак, она тоже вскакивает. Человек оглядывается с усмешкой.       – Хэй, ты со мной, что ли?       Она смотрит в ответ, стараясь сделать как можно более умильные глазки. В его вещмешке она обоняет консервированную ветчину. Вроде бы нужный эффект достигнут – хобо (а это именно он, хотя она того и не понимает), разглаживает полуседые усы:       – Ну ладно.       Они идут – хобо впереди, она следом, на расстоянии пяти-шести шагов – вдоль железнодорожных путей. Слева тянется длинный-предлинный ряд цистерн с ржавыми боками и грузовых контейнеров. Пахнет железом, мазутом, гарью, машинным маслом. В воздухе чувствуется предутренняя влажность.       Наконец человек находит то, что высматривал – полупустой хоппер с гравием, и залезает на его платформу. Она прыгает снизу, не в силах подтянуться, пока он, покачав головой, не спускается, и не подсаживает её, помогая преодолеть трап. Она широко раскрывает рот, чтобы отдышаться. Человек забирается в высокую чашу вагона, ложится, кладёт голову на рюкзак, ёрзает. Затихает.       Поезд издаёт громкий металлический стон, словно робот-гигант под пыткой, и дёргается, стуча сцепками. Она подставляет нос ветру.       Состав трогается. Мимо бесконечной вереницы одноэтажных домиков, мимо бескрайних болот, мимо спящих у пристаней лодок: «тудук-тудук, тудук-тудук», – выговаривают колёса. Внизу под собой она видит неспешно проплывающую водную гладь – озеро Пончартрейн – и бетонный бок дамбы. Луна скатилась по выцветшему небу, и побледнела до оттенка старого серебра. Вот-вот рассветёт.       Товарняк, лениво пыхтя дизелем, ползёт к Таскалусе.              ***       

[10 августа 1998 года,

11.02 утра]

             Утро понедельника преисполнено страданий. За выходные база похищенных номерных вещей, стоявшая в режиме авторасширения временного табличного пространства, дорасширяла его до того, что полностью забила свою файловую систему, и таким образом доблестно пала при исполнении служебного долга. Два часа уходит на то, чтобы отковырять самоубийцу, параллельно отбиваясь от нетерпеливых звонков полицейских, которым – разумеется – не раньше и не позже приспичило пробить по этой базе какую-нибудь ворованную автомагнитолу, ещё час – на новый бой с Лернейской гидрой, то есть с вылезшими при работе пользователей программными сбоями. Ближе к ланчу Зои понимает, что она так и не заглянула в морг, и малодушно решает сбежать туда, вместо того, чтобы нести слёзную мольбу о новых жёстких дисках на подпись руководству.       Она оставляет Кире через коллегу приглашение присоединиться по возможности, и запирает кабинет.       Кира нагоняет её уже в лифте.       – Салют, детка! Идёшь разглядывать голых красоток?       Вид у Киры усталый, но довольный, настроение явно хорошее. На форменных брюках, как обычно, налипли шерстинки.       – Она вообще-то мертва, прояви немного такта, – фыркает Зои, – привет.       – Но хотя бы красотка?       – Не особо, судя по фото.       Навстречу попадается Делла, они обмениваются кивками в знак приветствия. Эрик, завидев их, машет рукой:       – Проходите, чувствуйте себя как дома, – и сам мерзко хихикает над собственной шуткой. Зои закатывает глаза.       – Вон та ячейка. Я сейчас закончу, подойду, – добавляет Эрик, увлечённо ковыряясь в разрезанном животе тучного чернокожего мужчины. Он достаёт тёмный комок – похоже, печень, кладёт на весы, со щелчком стягивает перчатку с левой руки и что-то быстро записывает. Зои отводит взгляд и идёт к ячейкам.       Кира уже выкатывает поддон с телом убитой проститутки. Зои вытягивает из коробки пару нитриловых перчаток, вторую пару передаёт Кире. Они становятся по обе стороны от головы покойницы, и симметрично склоняют головы, словно фигуры скорбящих ангелов на надгробии. Тут вдруг Кира озадаченно шмыгает носом.       – Погоди-ка… где я с ней могла встречаться раньше?       – Надеюсь не в том смысле встречаться? – поднимает брови Зои, сделав самое постное выражение лица. – Ты же не патрульный, откуда бы тебе её знать, действительно?       – Да нет, – зубасто ухмыляется ей Кира, – я за бесплатный секс, а то разориться ж можно. Но я точно её где-то уже видела, причём совсем недавно. Я прям, ну знаешь, – она выразительно понижает голос, – чую.       Зои задирает брови ещё выше, уже в неподдельном удивлении. Потом вглядывается в сероватое лицо с запавшими глазами попристальней. Мысленно дорисовывает другую причёску, макияж, красную кофту «лапшой» – и длинно выдыхает сквозь стиснутые зубы.        «Но, офицер, мне только позвонить…»       – А ты права. Я её тоже знаю.              ***              Я, когда его увидела – мне аж глаза протереть захотелось. Всё, думаю, приплыли. Главное Тони не проговориться, он же моментом в дурку сдаст. А я в дурку не хочу – я уж лежала на реабилитации пару раз, так вот: может у богатеньких оно как-то всё поуютнее, а для таких отбросов, как мы, это полный отстой. Лопать дают либо кашу, либо пюре, сладкого нет, кофе нет, курево – и то под запретом. Но это бы всё ничего, если бы не терапия. По мне все эти «склей коробочку, раскрась картиночку» – чистое измывательство. Сидишь, как дурочка неумытая, блёстки на банку из-под арахисового масла лепишь, и делаешь вид, будто это поможет крышу на место поставить. И разговоры, разговоры. Всю душу вынут. Особенно групповая терапия. Хотя там хоть поржать можно, когда другие чудики что-то мямлить пытаются. Но в целом – терпеть не могу дурку, в каталажке и то спокойнее. Я ведь человек простой – в трусы пусть лезут, не жалко, а вот мозг не грызите, это не по мне. Видала раз по телеку – передача была про самую тошнючую в мире еду. Много гадости показали, тараканы там, утиные зародыши, но больше всего мне запало, как китайцы живой обезьянке мозги жрут прямо из головы у неё. Вот это оно самое и есть.       Так вот, думаю – ой привет, мама моя, галлюцинация. Стоит Берт, который парень мой бывший, и по телефону с кем-то чирикает. А соль в том, что не видались мы лет эдак восемь… хотя нет, шесть – с девяносто второго, точно. Я ещё в Детройте тогда жила. Эх, времена были – как вспомнишь, даже не верится. Я тогда с «Джаггалос» тусовалась, ну и он к нам прибился. Малость двинутый был, всё про брата своего затирал, особенно если на грудь примет. У него брат-то в пожаре сгорел, вот его и не отпускало – мол, приходит тот по ночам, что-то толкует без конца. В общем, для наших клоунов отбитых – в самый раз «с приветом».       Но кроме этого вообще отличный парень, ласковый до ужаса, и не скупердяй, чисто находка. Обидно до соплей было, когда его копы загребли. Ну не только его, в девяносто втором много народу похватали: вокруг посмотришь – сплошь рожи незнакомые. Да я и сама скоро из Детройта смоталась. Как бабуля померла, так и свалила куда глаза глядят. У меня это в крови, наверное, или с детства привычка – не сидится на месте подолгу, хоть тресни. Мы вот как раз с Бертом мечтали – я вообще люблю помечтать – что угоним однажды «корвет», да и поедем через всю страну, а по дороге банки станем грабить. Как Бонни и Клайд.       Но это ж всё дела давние. Если рассудить трезво – откуда бы тут Берту взяться, да? Я даже к телефонной будке подошла, через стекло заглянула – нет, точно он. И на рожу-то вообще не изменился, только шрамом где-то обзавёлся, ну да для мужика это фигня. А вот я… мда. Везёт некоторым на внешность. А у нас профессия вредная, только штукатурка с помадой и выручают.       Пальцем ему в стекло стучу, он обернулся, покивал. Но глаза пустые – не узнал, кажись. Только когда трубку повесил, вышел, поздоровались – тогда вспомнил.       Не особо он мне обрадовался, лицо сначала состроил сложное до ужаса, но потом вцепился как клещ, мол, Ви, ненаглядная моя, давай мы с тобой непременно выпить куда-нибудь сходим, потолкуем. А я и сама не пойму, то ли рада, то ли реветь тянет. Но согласилась, конечно. Он говорит – только не сейчас-де, мне бежать надо по делам, а вот вечерком пресечёмся.       Ну, я ему растолковала, как меня найти, расцеловались в щёчку, да и свалил он. Причём, что забавно, не успел ещё на велик прыгнуть, как на меня девица набежала – в гражданском, но со значком. Понятно, думаю, что ты так торопился-то, милый. Даже смешно стало. Ни черта-то мы не меняемся, что Берт, что я. Одно слово – шлюха и гангстер. Так уж, видать, и останется – до самой гробовой доски.              ***       

[5 августа 1998 года,

среда]

             – Ви! Вивьен!!! Алё, приём!       А вот и долбаный Питер Пэн нарисовался. Она уж заждалась его. Мэри-Сью идёт к припарковавшемуся впереди «форду». Из открытой двери со стороны водителя торчит Берт, и машет ей рукой. Убедившись, что курс взят верный, он втягивается назад в салон и захлопывает дверцу. Ну да, выйти и придержать дверь даме – это не про нас. Чёртов гопник. Хотя и она, конечно, так себе дама.       Плюхнувшись на переднее сиденье, она одёргивает задравшуюся юбку и машинально подмигивает.       – Привет, красавчик. Это у тебя здоровенный ножик в кармане, или ты просто рад меня видеть?       Включив поворотник, он косится на неё с улыбкой.       – Да как тебе сказать, крошка? И то, и другое.              ***       

[10 августа 1998 года,

понедельник]

             – Может это случайное совпадение, – по лицу Киры ясно можно прочесть – собственное предположение отнюдь не кажется ей убедительным.       – Чёрта с два я поверю в такие совпадения, – Зои сердито трёт лоб рукой. – Говорила же я тебе, помнишь – где одна странная хрень, там других набежит ещё дюжина следом. Вот, пожалуйста. Моя гипотеза: он был рядом с будкой, видел её, видел нас – и хочет, чтобы мы это поняли. Мол, аха-ха, тупые копы, я вас вижу, а вы меня – нет. И зеркало, небось, с этим же намёком оставил.       – Ах ты ж, мать твою! – Кира так яростно дёргает себя за косу, что кажется – вот-вот оторвёт. Как обычно, тесное пространство кабинета не позволяет ей возбуждённо бегать туда-сюда, но она делает всё возможное в этом направлении. – Если он следил за нами, то в курсе, что мы сняли отпечатки, и тогда понятно, почему не появляется в квартире. Дерьмо, а.       – Да, думаю – вот и объяснение, – соглашается Зои. – Отсюда вывод, кстати, что караулить его там дальше бесполезно. И слава Богу – ненавижу спать в машине. Второй вывод – Шрайбер действительно и есть наш серийник, либо, в крайнем случае, его сообщник.       Их разговор прерывает стук в дверь, за которым без паузы появляется Айвен. На удивление, факсов он с собой не принёс, но зато держит в руках рабочую папку.       – Добрый день, дамы, – произносит Айвен с таким видом, будто ему не терпится рассказать удачный анекдот. – У меня для вас кое-что интересное и, бьюсь об заклад – вы даже не догадываетесь, что именно.       – Удивите нас, мистер, – поднимает брови Кира, прекращая свои метания по комнате. Зои складывает руки перед собой на стол, как примерная ученица, и подаётся вперёд. Айвен отечески улыбается обоим.       – Компьютерные технологии – замечательная вещь, но ничто не заменит старую добрую сыскную работу, – хвастает он. – Я запомнил ваши слова, Зои, и копнул поглубже в биографии обеих жертв. Выяснились любопытные вещи. После того, как Дэвис, вторую жертву, забрали из родного дома, где она подвергалась насилию, девочка побывала в четырёх приёмных семьях. В одной из них, в Пенсильвании, она прожила почти два года – для неё просто рекорд. В семье имелся и второй усыновлённый ребёнок – Джоан Пирсонс.       – Погодите-ка…       – Да. Сестра бедолаги Кеннета. Дальше – ещё занятнее. Приют святой Магдалены в Нью-Олбани, куда попал её братец, специализировался на детях, у которых имеются криминальные наклонности или проблемы с поведением.       – Специализировался?       – Закрылся в восемьдесят восьмом. Там случился пожар, четверо воспитанников погибли, против администрации возбудили дело о халатности, но кончилось оно по сути ничем. Мутная история. Так вот, я, как знал, решил проверить однокашников Кена Пирсонса. На год позже него в тот же приют попали два брата – Бертрам Шрайбер и Аллен Шрайбер. Берту не повезло погибнуть в том самом пожаре, а вот Кен и Аллен оба не пострадали, правда дальше их пути разошлись – Пирсонса всё-таки усыновили, он резко подтянулся с учёбой, после школы даже поступил в колледж. Через два года бросил, зато устроился страховым агентом, потом переквалифицировался в брокеры, сам как-то удачно вложился в акции и поднялся финансово настолько, что к двадцати четырём уже выкупил закладную на дом. В общем, жизнь сложилась – и вот тут-то он и пропал.       – Так они, получается, давно знакомы. Причём все трое… – сидящая на столе возле окна Кира беспокойно ёрзает. Зои подстёгивает рассказчика:       – Ну а Шрайбер?       – Тот, наоборот, как будто окончательно потерял тормоза: упорно рвался удрать из центра временного содержания несовершеннолетних, пока ему пытались подобрать приёмную семью. Семью нашли в Оклахоме; оттуда Аллен и сбежал спустя сутки, а дальше его следы теряются до тех пор, пока через четыре года в возрасте семнадцати лет он не загремел в тюрьму как участник молодёжной банды уже в Детройте. Отсидел полсрока, вышел по УДО в девяносто четвёртом. Больше к нам в гости не попадал, какая нелёгкая занесла его в Нью-Йорк, и когда – я пока не знаю.       Закончив, Айвен скромно склоняет голову, словно в ожидании аплодисментов.       – Занятно, действительно, – Зои впечатлена как самой историей, так и объёмом усилий, который, видимо, пришлось ухлопать, чтобы всё это разузнать. – Вы, поди, все выходные с телефона не слезали?       Айвен только отмахивается, но видно, что он и впрямь, похоже, не ночевал дома: рубашка, вопреки обыкновению, явно несвежая, волосы взъерошены, а на щеках пробилась щетина, не бросающаяся в глаза только потому, что волоски очень светлые.       – Ерунда. Вы сами прекрасно знаете, что дело особенное: мы ещё сами ничерта толком не знаем, а оно уже грозит попасть в число резонансных. Чем быстрее мы сейчас хоть что-то накопаем, тем легче будет потом отбиваться от прессы и от начальства.       – А про смерть Аллена пока ничего нового вы не успели узнать, да? – Кира снова вцепляется в свою многострадальную шевелюру. – Хотите я возьму на себя архив штата? Сегодня во второй половине дня должна быть относительно свободна.       – Спасибо, но я лучше сам, – Айвен явно приятно удивлён предложением Киры, но не спешит соглашаться. – Было бы неплохо, если бы вы с мисс Шульц сосредоточились на поступающих к нам из других штатов данных.       – Особенно на Кентукки, учитывая новые обстоятельства, – поддакивает Зои. – Правда, давай лучше, если есть возможность, мне помоги, а то у нас тут настоящий конвейер, сама знаешь.       – Ладно, – пожимает та плечами. Айвен бросает взгляд на наручные часы, бормочет извинение и поспешно ретируется. Кира сползает со стола и подходит к окну.       – Больше всего, – задумчиво говорит Зои, глядя ей в спину, – мне не нравится то, что в этой истории все друг друга знают.       – Да, – соглашается Кира, бездумно ковыряя ногтем планки жалюзи, – и что я точно теперь не доверю Мистеру Гениальному Сыщику, так это проверку того, насколько именно мёртв Ал Шрайбер.       – Да что такое? – Зои откидывается на спинку стула и возмущённо всплескивает руками. – Не ты ли мне недавно затирала, что воскресение из мёртвых суть паранойя, и мистическую подоплёку во всём этом искать бессмысленно?       – Ну, – Кира пожимает плечами, – в общем случае – да, но наш маленький ублюдок оказался гораздо хитрее, чем я о нём думала. Я была практически уверена, что это – не он, а теперь не знаю, в чём ещё могу ошибаться.       – Это всё ещё может быть не он, а просто сообщник с машиной.       – Не знаю. Я просто... просто чую подвох, вот и всё, – она раздражённо хлопает себя по бёдрам и отворачивается от окна, – детка, не спорь со мной. Я должна лично взглянуть на акт вскрытия и на могилу.       – И на тело, – полуутвердительно произносит Зои.       Кира выразительно молчит.       – Чёртова упрямая задница.       – Как будто ты сама не такая.              ***       «17 апр. 1988,       где-то в жопе мира       Ланкастер, Пенсильвания       Дорогой братец!       Надеюсь ты, паскудник, хотя бы на это письмо ответишь. В отличие от дюжины предыдущих. У тебя совесть вообще имеется?       Иногда я думаю – может, мои письма до тебя не доходят, а? Ответь хотя бы чтоб я знала, что доходят!       На всякий случай – с Днём Рождения тебя, Кен (заранее). Живи долго и процветай, хах. Ты всё ещё фанатеешь по мистеру Споку? Скажи, что да, а то я наконец распробовала. Только не смотрю, а слушаю, в основном, пока посуду мою или что-нибудь такое. Прикинь, оказывается «мыльная опера» – это потому, что их придумали на радио запускать для домохозяек: пока стирает, стало быть, слушает. Ты знал? Я вот нет. Это мисс Эмма рассказала (наша училка по английской литературе).       У наст тут тоска зелёная живётся очень здорово. Школа бесит, но я всё равно стараюсь постоянно делать какую-нибудь фигню, чтобы на отработки почаще оставляли. Сегодня вот на географии сдала эссе про Нарнию. Чего только не придумаешь, лишь бы пореже дома появляться.       Ерунда это, а не дом, на самом деле. Тебя-то там нет.       Закончу школу, и – только они меня и видели.       А, забыла рассказать – у нас типа пополнение в семействе. Новенькая девочка (Мэри-Сью) вообще какая-то безбашенная. Но мне она нравится. Наверное. Ей скоро девятнадцать, уже в выпускном классе учится. Ну как учится, скорее балду гоняет и прогуливает. Меня бы за такое вообще загнобили, а её жалеют. Сразу сказала, мол я нигде не живу дольше, чем полгода, сразу бегу. И отсюда тоже сбегу. У неё там с родителями какой-то мрак, вроде бы отца посадили, она жила с отчимом, а он бил её и мать смертным боем. И всё равно она каждый раз к ним бежит чуть ли не через всю страну на товарняках. Её находят, возвращают в детприёмник – и всё по новой. Что вот у таких людей в голове, я не понимаю. Но всё равно она прикольная и очень весёлая.       Зато мелочь – это настоящий ад. Не верю, что мы тоже такие были. Единственное спасение – когда спят. Когда не спят, они друг друга мутузят и орут громче пожарной сирены. Не рисуют, не играют, даже телек и то не смотрят дольше четверти часа. Только носятся и вопят, вопят и носятся. Елена говорит, это у них от стресса. Типа им в предыдущей семье было тяжело. Ну да.       Тебя-то там хотя бы не бьют не обижают в твоём приюте? А монахини как – есть симпатичные? Или все старые и противные?       Вас заставляют петь хором?       Если у вас в библиотеке есть Хайнлайн – обязательно возьми почитать «The Moon is a harsh mistress». Или вообще что есть, у него все хорошие.       Я по тебе скучаю.       Напиши мне.       Напиши мне, пожалуйста!!!       Дж.»              ***       

[24 апреля 1988 года,

воскресенье]

             Когда он увидел её, то сразу же понял, что пропал. Прямо так вот – раз, и всё – кончено.       Она сидела под явором, упираясь локтями в согнутые колени, и крутила в пальцах длинную травинку, пристально разглядывая что-то внизу на земле. Он так поразился, что сразу же подошёл, хотя обычно девчонки его пугали – как пугает любая неизвестность: ведь он не то, чтоб так много их в жизни и повидал-то. Если не считать сестёр. Вот как раз сёстры точно были аргументом в пользу того, что девчонки – совершенно отдельный народ, непонятный почище любой латыни.       – Тссс! – сказала она ему, не поднимая лица. Он видел только густые тёмно-каштановые волосы, падающие на плечи крупными кольцами, да подол красного платья в белый горох. – Не топочи.       – Тебе нельзя тут быть, – сказал он, просто чтобы что-нибудь сказать. Меньше всего ему хотелось бы, чтоб она ушла.       – Можно, – ответила она уверенно. – Да сядь ты уже, не загораживай свет. И не шуми, ты её пугаешь.       – Кого – её? – удивился он, почему-то шёпотом. Всё это походило на сцену из какой-то сказки, вроде «Алисы». Он покорно – сказалась привычка слушаться строгого женского голоса – опустился на траву, поддёрнув на коленях брюки из дешёвого сатина. Подумалось, почему-то, что в джинсах он бы ей наверняка больше понравился. И без этого дурацкого галстука – тоже.       – Вот, видишь? – тонкий пальчик потыкал куда-то между листьями сурепки и одуванчика. – Тут её норка.       В земле и правда виднелось отверстие, совсем крошечное. Покуда он пялился туда, успел потихоньку распустить галстук и стянуть его с шеи. Дальше он не мог придумать, что делать с этим глупым куском полиэстера – хоть бы был не жёлтый ещё, а то прямо срам – и, в конце концов, скомкал его и засунул в карман.       – Это земляная пчела. Если она решит, что рядом никого нет, то обязательно выйдет.       Голос у неё был мягкий, как котячья лапка, с каким-то потешным выговором. Нездешняя, наверняка. Может вообще иностранка?       Они продолжили таращиться в траву, теперь уже вдвоём. Где-то в листве над ними вопросительно защебетала птица, в ответ ей свистнула другая. В глубокой тени от раскидистых ветвей старого дерева было так прохладно и сумрачно, что ему пришло на ум сравнение с колодцем.       – Тебя как зовут? – выпалил он наконец, и сразу же испугался. Дурак, надо было сначала самому представиться!       – Можешь звать меня Терри, – она, похоже, ничуть не обиделась на его невежливость.       – Меня – Берт, – он почему-то покраснел.       – Да нет же, – возразила она с намёком на смешок. – Ты – Аллен. Берт – твой брат.       – Откуда ты знаешь? – он, конечно, назвался именем близнеца скорее по привычке (такая уж у них двоих была игра, всегда, сколько он себя и помнил), но её догадливость изумила его даже сильнее, чем если бы она вытащила шестипенсовик у него из носа, или ещё что в таком же духе.       – Знаю, и всё.       Таинственная земляная пчела действительно вылезла из норки в земле, а он уж решил было, что это розыгрыш. На вид – пчела как пчела, самая обычная.       – Нас все путают. Даже… – Даже мама, хотел он сказать, но осёкся.       – А я – не все.       Вслед за этими словами она наконец-то подняла голову и откинула свисающие вдоль щёк волосы за спину.       Тут-то он и понял – плохо дело.       Но было, как водится, уже поздно.              ***       

[10 августа 1998 года,

понедельник,

10.27 вечера]

             Ночью снова идёт дождь, и заметно холодает – первый привет от ещё пока далёкой осени. Огибая самые большие лужи на мокрой дорожке и подсвечивая себе под ноги фонариком, подхожу к ограде. Боковой вход – далеко не такой симпатичный, как центральный, снабжённый порталом в духе неоготики – его ещё просто обожают показывать в фильмах ужасов. Тем не менее именно там самый большой риск наткнуться на сторожа, а то и на не в меру романтично настроенных подростков или туристов; лишнее же внимание мне отнюдь ни к чему. Да и так будет существенно ближе. Гашу фонарик, кладу его в карман дождевика. Дьявол, надо было надеть резиновые сапоги ещё в машине, теперь придётся прятать туфли в рюкзак – и заодно вымочить всю спину.       Переобувшись и расправив полы дождевика поверх поклажи, перехватываю поудобнее лопату. Мокрая трава отчаянно скользит под подошвами, как и раскисшая земля на тропинке. Темно, хоть глаз коли, ну да и ладно. Ага, похоже – вот оно.       У господина Шрайбера весьма скромное надгробие – утопленный в землю валун, на нём выбиты только инициалы, даже без даты. Что ж, очень надеюсь, что схема верная, и никто (включая меня) ничего не напутал. А то как-то неловко выйдет!       Лопата входит в землю легко, корни травы влажно хрустят. Работать довольно скучно – надо было хоть плеер с собой взять, что ли. Углубившись на половину штыка, начинаю насвистывать себе под нос, от чего меня по ассоциации разбирает несколько неуместный смех – ни дать, ни взять этот, из «Гамлета» – как бишь его там звали-то? Ах да. «Бедный Йорик! Я знал его, Горацио…» За мысленным пересказом пьесы дело идёт чуточку веселее.       Наконец, металл лопаты лязгает обо что-то. Чтобы окопать контуры гроба уходит весь остаток пятого акта. Кладу инструмент, с сожалением оглядываю изгвазданные штанины – да, похоже экипировки в виде сапогов и дождевика тут явно маловато. Уместнее был бы скафандр. Осторожно подцепляю крышку гроба ломиком. Вырвавшееся зловоние довольно сильное, но больше с нотками формальдегида, чем разлагающейся органики. Совершенно отвратительно!       Так, ну что ж. Приятно видеть, что могила хотя бы не пустая. Уже хорошее начало. Теперь надо выяснить, кем, собственно, является её постоялец.       Откатывать отпечатки с раздувшихся, как сосиски, пальцев – то ещё развлечение. Приходится брать их по одному, и наносить краску не на стеклянную пластину, как делают обычно, а прямо на подушечки. Но и тут повезло – у ссохшегося мумифицированного тела кисти рук пришлось бы вообще отделить и забрать, чтобы потом отмачивать их в растворе моющего средства, да и вместо краски брать сажу – чисто случайно довелось узнать об этом ноу-хау от Фойерштайна. Довольно забавный малый, надо сказать, и весьма эрудированный не только в профессиональной области; болтать с ним – одно удовольствие.       Кстати, руки-то я, пожалуй, всё-таки отрежу и прихвачу с собой. Чисто на всякий случай. Где тут у меня пакет… ну вот. Готово. Крышку на место – сладких снов, Ал, если они, конечно, и впрямь тебе снятся, когда покров земного чувства снят. Нет, Шекспир мне решительно надоел, сменим пластинку.       «Классический балет есть зáмок красоты…» Ох, да ну его, Йозя. Дождь, конечно, навевает – и кладбище, опять же – но всё же это чересчур. Давай другое что-нибудь. Да вот, хотя бы… «Нынче ветрено, и волны с перехлёстом. Скоро осень – всё изменится в округе…»       Лопата споро движется в руках, дождь столь же сноровисто превращает землю в жидкую грязь. Брюки однозначно погибли, и очень хочется чаю. Горячего, сладкого – кружек шесть.       Жалко только, что это ни капельки не поможет.       С другой стороны, господин Шрайбер имеет гораздо больше оснований для недовольства, не так ли?       Да, определённо. Всё познаётся в сравнении.              ***              – Verdammte schieße, wo ist diese abgewixter schwulenarsch?!       В минуты острого стресса Зои часто находит английский язык слишком бедным на ругательства.       Над кладбищем Грин-Вуд хмурое небо продолжает изрыгать потоки дождя. Крупные холодные капли – прикрути кто-то там наверху термостат ещё на пару градусов, и был бы град – молотят по голове и плечам, по лаково блестящим каменным надгробиям, по заждавшейся косилки траве – и по аккуратному прямоугольнику свежеуложенного дёрна. Только что миновала полночь.       Кира присаживается на корточки и задумчиво тянет носом.       – Что-то мне уже не нравится начало, а?       – Zerrissener Fotze! – Зои трёт лицо левой рукой; в правой у неё лопата. – Ты можешь сказать, кто тут был?       Кира встаёт, поворачивается, и исчезает в темноте, ступая тихо, будто призрак. С четверть часа ничего не происходит. Зои ждёт, стоя неподвижно, словно в глубокой задумчивости. Вода стекает по её дождевику и капает на землю с рукавов и подола. Наконец Кира возвращается, выжимая руками волосы, что из-за накинутого капюшона делать очень неудобно. Вид у неё обиженный.       – Как я и думала, – пожимает она плечами в ответ на выжидательный взгляд Зои, – проклятый ливень – очень мешает, плюс трупный запах перебил всё на свете. Я знаю только, что он определённо возился с мертвечиной, и что дошёл отсюда до машины: я нашла, где он – или она – парковался. Машину я узнáю, скорее всего, и одежду тоже, но и всё. То ли повезло, то ли он знал, с кем имеет дело – а вот это вообще довольно жутко, не находишь?       – Ну зашибись вообще. – Вздыхает Зои. Ей определённо не по себе, и мрачная обстановка тут совсем не при чём. – Ладно, давай посмотрим всё-таки.       Невезучую траву вместе с корнями и комьями земли складывают в сторонке второй раз за ночь. Две лопаты, чавкая, вгрызаются в вязкую землю. Копая, девушки постоянно мешают друг другу, поэтому дело движется не так быстро, как хотелось бы. Наконец, спустя ещё некоторое количество ругани, очень грязную пару перчаток и три свеженьких мозоли, крышка гроба обнажается. Кира, паясничая, стучит в неё, прежде чем снять.       – Извините, сэр, мы много времени не отнимем. Буквально пара вопросов.       Зои, не одобряющая подобные выходки, награждает её отнюдь не шутливым тумаком.       – От чего, напомни-ка, упокоился мистер Шрайбер? – вопрошает Зои, обнаружив отсутствие предмета их поисков, а именно – кистей рук мертвеца.       – Коллапс печени, – Кира с брезгливым интересом рассматривает содержимое могилы, нависая над плечом Зои, – по крайней мере, именно так сказано в акте вскрытия. Вообще говоря, это почти классика, если запивать снотворное алкоголем, что он и сделал, судя по всему, тупой ублюдок. И да, руки у него в момент вскрытия были на месте, если верить написанному.       – Ты параноик всё-таки, – усмехается Зои. – Предлагаю всё же верить, пока не доказано обратное. Ну, значит тот, кто опередил нас, их и забрал, да? Крайне любопытно.       – А я предлагаю – не верить, поскольку, сама видишь – долбаный ублюдок явно пытается помешать опознанию тела, а это значит – что? Что в акте туфта сплошная написана, вот что. Кого бы там не вскрывали, но вот это, – она обвиняюще тычет пальцем в сторону покойника, – не Шрайбер, если только бумажка вообще не сфальсифицирована от и до. – Кира вылезает из ямы и принимается бродить вокруг, ссутулившись и засунув руки в карманы. От этого дождевик задирается с обеих сторон до талии, но ей, судя по всему, уже наплевать.       – Будь акт вообще фальшивкой, могила была бы пуста, – не соглашается Зои. – Ну, мы можем и иначе узнать, кем был этот бедолага, правда? – Последнюю фразу она произносит старательно-невинным тоном, словно речь идёт о поездке в супермаркет.       – Ты на что это, мать твою, намекаешь? – Кира, остановившись на мгновение, бросает на неё крайне подозрительный взгляд исподлобья.       – На то, что наука криминалистика – далеко не единственный способ вопрошать умерших. А что – ты разве не умеешь?.. Ну, делать всякие такие штуки?       – Да охренеть можно, опять я должна отдуваться?! – крылья носа Киры гневно трепещут, губы сжимаются в сердитую линию. Зои ждёт, глядя на неё снизу вверх, по-прежнему сидя в ногах мертвеца. Гроб постепенно наполняется дождевой водой.       – Умею. Но мне нужно время, это тебе не ресторан быстрого обслуживания, знаешь ли, – нехотя добавляет Кира спустя минуту или две. – Надо подготовиться, прикупить свечи, ром, – ну и всякое там; а ещё мне понадобится какая-то его деталь, волосы например. И я… просто чертовски не люблю это делать.       – Время, – Зои стаскивает с руки перемазанную садовую перчатку, и задумчиво чешет бровь. – Сколько именно времени?       – Полторы недели.       – Чёрт, долго. Ладно, сейчас постой там тихонько, и ничего не говори, хорошо?       – Что? – Кира поступает ровно наоборот: приближается и, озадаченно нахмурившись, склоняется над самой ямой.       – Тихо!       Зои закрывает глаза, а когда открывает их – тянет рассмеяться, настолько просто и легко ей становится. Ночь – бархатная, влажная и зовущая – простирается вокруг, будто соблазнительно раскинутое тело на любовном ложе, только и ждущее, когда она заявит на него права. Она позволяет темноте стекать по своим напряжённо растопыренным пальцам вместе с каплями влаги, пока не чувствует, что пора. Тогда она, быстрым движением прокусив кончик языка, наклоняется и оставляет немного крови на омерзительных мёртвых губах в гротескной пародии на поцелуй. Просто потому, что ей так хочется. Звук с трудом сдерживаемой рвоты где-то слева и позади веселит её, но нельзя терять концентрацию.       Безжизненное тело под ней дёргается и резко распахивает глаза – мутные бельма без зрачков, которые мгновение спустя заволакивает подвижная, клубящаяся тьма. Зои нежно улыбается ему, словно мать – агукающему младенцу. Её колени давят на грудную клетку трупа как две каменные плиты, ладони сжимают тронутые тлением щёки стальными тисками.       – Назови своё имя, – приказывает она, выговаривая слова так мелодично и ласково, что они похожи на воркующий напев. Тем не менее это – вовсе не просьба.       Покойник отзывается сложной серией хрипов и бульканий. Его тело сотрясается в её хватке. Зои ждёт, безмятежная и зловещая одновременно, как глубина океана где-нибудь в районе Марианской впадины. Наконец череда отвратительных звуков завершается почти членораздельным:       – Аллен. Шрайбер.       – Молодец, – хвалит его Зои, и резко отнимает руки. Спустя мгновение что-то неуловимо быстро меняется – и её жуткий собеседник снова становится тем, чем, в сущности, и является – не слишком свежим мертвецом в совершенно мокрой одежде, воняющим смесью химикатов и гнилого мяса. Его глаза по-прежнему широко раскрыты, но теперь в них нет ни следа глубины – они плоские, как у дохлой рыбы, и примерно такие же выразительные.       Зои одним плавным движением выбирается из разрытой могилы. По её лицу всё ещё блуждает улыбка, но брови сходятся над переносицей в лёгком раздумии. Что-то она должна была ещё такое сделать?.. Ах да.       Если соскользнуть в темноту всегда до тошнотворного легко, то вынырнуть обратно – как раз напротив. Особенно, если ты весьма отчётливо, в малейших деталях, помнишь, что именно только что вытворяла.       Зои поворачивается спиной к могиле и находит взглядом сильно побледневшую Киру, которая наблюдает за ней, припав к земле в странной позе, практически на четвереньках.       – Я, я тоже чертовски не люблю, – поясняет Зои слегка заплетающимся языком. – Делать это. Д-дерьмо, – она судорожно сглатывает, чувствуя во рту мёртвый привкус собственной крови.       Кира поднимается, шатаясь, и приближается к ней, осторожно, словно к опасному дикому животному. Её трясёт с головы до ног, а ладони она механически, безостановочно вытирает о штаны. Скомканный дождевик остаётся валяться на траве.       – Он… – Кира с заметным трудом берёт голос под контроль. – Он больше не?..       – Нет. Давай приведём тут всё в порядок, хорошо?       Кира только кивает.       Они возвращают крышку гроба на место и быстро засыпают могилу. Дважды потревоженный дёрн выглядит далеко не так аккуратно, как в начале, да и почва вокруг могилы пятнает траву – но тут уж ничего не поделаешь. Кира берёт обе лопаты под мышку.       – Он сказал правду? – тихо спрашивает она по пути к машине.       – Они не могут лгать, – рассеянно отзывается Зои, страстно мечтающая помыться. – Но да, признаюсь: такого ответа и я тоже не ожидала.       – И что, – Кира мимолётно жалеет, что сама не владеет умением как-нибудь экзотично ругаться, – что вся эта срань может означать?       – Либо у нас на глазах разворачивается нетривиальная драма отдельно гуляющих рук, – Зои кривит губы, – либо... я не знаю. Я правда не знаю.       Кира делает глубокий прерывистый вздох.       – Это было мерзко.       – Я в курсе.       – Просто на редкость.       – Угу.       – Исключительно тошнотворно.       – Да заткнись ты, а?              ***       

[8 августа 1994 года,

понедельник]

             Первым делом он плотно задёргивает шторы, следя, чтоб не осталось ни малейшей щёлочки. Затем небрежно стаскивает толстовку, прямо через голову, и бросает куда попало – получается на пол. Поверх неё швыряет футболку с длинными рукавами и майку. С наслаждением поводит плечами и чешет голый живот. Потом заглядывает в ванную.       – Ну, как ты тут – не скучаешь?       Лежащая в ванне девушка обнажена выше талии, а ниже – одета в офисную юбку-карандаш и рваные колготки. Туфель на ней нет – они аккуратно стоят на полочке под зеркалом; задники – сплошь в царапинах и ободраны. Всё тело девушки, от середины груди и до лодыжек, запелёнуто в упаковочную плёнку, вроде той, что используют в аэропорту для багажа или на кухне – чтобы заворачивать сэндвичи; выглядит это так, будто над ней потрудился какой-то сумасшедший паук.       – Ну и отличненько. Пойду, вздремну чуток. Вечером загляну. Тебе свет оставить?       Жертва безмолвствует, не реагируя ни на эту, ни на предыдущие реплики. Глаза у неё опухли, как от долгого плача, но сейчас лицо девушки пустое и отсутствующее, словно она в трансе или чем-то накачана.       – Ага, я так и думал, – он хлопает по выключателю и снова закрывает дверь.       Прежде чем нога за ногу снять кроссовки и улечься на продавленный диван, пестреющий сальными пятнами, он бережно – единственная вещь, с которой он тут обращается бережно – вытаскивает из-под подушки старый полароидный снимок и, погладив изображение кончиками пальцев, водружает на журнальный столик, между грязной кружкой и коробкой из-под лапши со свининой, для пущей устойчивости подперев фотографию пустой пластиковой бутылкой.       – Доброго дня, возлюбленная госпожа моя, – желает он без тени иронии в голосе, а потом переворачивается на живот.       В темноте ванной комнаты неподвижная девушка глядит в темноту широко открытыми глазами. Её прерывистое поверхностное дыхание отражается от кафельных стен со звуком, похожим на шипение прибоя.              ***       

[11 августа 1998 года,

вторник]

             – Такие вот дела, – завершает свой рассказ Зои. По крайней мере, если у этой истории и есть «шлейф», то он тащится не из Кентукки, – она размешивает остывающий «латте» дважды: вначале по часовой стрелке, потом – против. Они в кафетерии, за дальним столиком в углу, возле самого окна. Уже скорее рано, чем поздно – четверть часа назад рассвело.       – Плохо, – качает головой Айвен, критически изучая свой двойной эспрессо, от которого воняет больше горелой резиной, чем кофе. – Я, признаться, питал надежду, что среди отобранных эпизодов знакомые имена где-то да всплывут.       – Как там свидетельство о смерти? – вопрошает Кира с напускным интересом. – Интрига разрешилась?       – Да, причём в весьма неожиданную сторону, – кивает Айвен. – Умерший – действительно Аллен Шрайбер. Скончался драматично: вечером пришёл в бар в Гринвич-Виллидж, в явно подавленном настроении по словам персонала. Как-то подозрительно быстро накидался, тут же ему стало плохо. Вызвали «скорую», Аллена увезли, но откачать так и не вышло – умер, не приходя в сознание. Поскольку было подозрение на отравление некачественным алкоголем, назначили вскрытие. Выяснилось, что смерть наступила от сочетания лекарственных препаратов и спиртного. Поставили сначала «суицид», потом переквалифицировали на «несчастный случай».       Айвен достаёт из лежащей на столе папки копии свидетельства о смерти и акта вскрытия, подталкивает листки в сторону Зои. Та передаёт их Кире.       – А кто оплатил похороны, кстати? – спрашивает она, пока Кира делает вид, что внимательно изучает документы, с которыми, вообще-то, уже успела ознакомиться вчера. – У него же вроде родственников нет?       – Ветеранская организация. – Айвен решительно делает глоток коричневой бурды из своего стаканчика и содрогается:       – Какая удивительная мерзость. Так вот, Шрайбер, оказывается, после отсидки круто изменил свою жизнь и ушёл служить в армию, как раз успел к финальным аккордам Боснийского конфликта, участвовал в операции «Обдуманная сила». До инцидента в Косово не довоевал, правда, демобилизовался в конце прошлого года.       – То есть он буквально несколько месяцев успел пожить на гражданке? – Зои забирает у Киры свидетельство о смерти и заглядывает в него.       – Восемь с половиной месяцев, – Айвен откидывается на спинку стула, и барабанит пальцами по столешнице.       – А причина увольнения? – задумчиво спрашивает Кира, оставив в покое документы, и сосредоточившись на том, чтобы натолкать в свой и без того неаппетитный кофе как можно больше сахара.       – По медицинским показаниям. У него диагностировали ПТСР, он, как в Штаты вернулся, даже к психиатру ходил какое-то время. Когда помер, боевые братишки скинулись, плюс что-то по страховке пришло, в общей сложности набрали почти две тысячи долларов на похороны.       – Вы успели пообщаться с кем-то из бывших сослуживцев? – подаёт голос Зои.       – Даже с двумя. На удивление хорошо о нём отзываются, и не догадаешься, что бывшая шпана.       – Чем же он там, в армии, занимался? – любопытствует Кира.       – Тем, чем обычно занимаются солдаты, – усмехается Айвен, – стрелял в людей. Снайпером был, причём на редкость одарённым, что называется – от Бога.       – Всё это, конечно, очень интересно, – подводит итог Зои, выпрямляясь, – но никак не проливает свет на главную чертовщину. Если он реально умер – а он реально умер, получается – то откуда его отпечатки в телефонной будке? Я не говорю про квартиру и машину, там могут быть варианты – но это?       Над столиком повисает беспомощное молчание. Айвен заглядывает в свой стакан так, словно хочет нагадать ответ на кофейной гуще; Кира хмурится. Тут со стороны кофейного автомата доносится резковатый бодрый голос, настолько внезапный, что Зои даже вздрагивает.       – Ого, доблестные стражи порядка, вы уже пришли или ещё не уходили?       К их столику направляется Эрик – в правой руке стакан с напитком, левая небрежно цепляется за ремень джинсов. Он без привычного белого халата, и поэтому видно, что одежда у эксперта такая же вычурная, как и причёска – джинсы дополняет рубашка с вышитым воротничком – нежно-розовая и в полоску. Детективы вразнобой машут ему в знак приветствия.       – Кто как, – улыбается Зои, – у нас тут спонтанный мозговой штурм. А ты чего нарисовался спозаранку?       – Имею право, – отвечает Эрик, подмигивая, – у меня вообще ночная смена.       – О! Кстати! – оживляется Кира, слизнув кофейную пенку с верхней губы. – Сейчас нам наука поможет.       – Да, – подхватывает Зои, – Эрик, вот смотри. Если человек умер, но при этом его видят в разных местах после того – что наука говорит о таком?       – Что у него есть двойник, – пожимает плечами Эрик, отпивая из своего исходящего паром стаканчика. – Статистически не такая уж редкость, чтоб вы понимали. Был интересный случай, помню, нам преподаватель рассказывал…       – А если отпечатки пальцев одинаковые, – перебивает Зои, не дослушав.       – Тогда это не просто двойник. Это брат-близнец. – Снова пожимает плечами нисколько не обиженный Эрик, и с некоторым удивлением обводит взглядом коллег.       – У них что, и отпечатки пальцев одинаковые?! – поражается Айвен. Зои выглядит так, что с неё можно писать аллегорическую картину «Воплощённое озарение». Кира чешет в затылке обеими руками.       – У истинных, то есть монозиготных – да. Абсолютно одинаковые. А вы что, не знали?              ***       

[22 декабря 1997 года,

понедельник]

             – Нужно, – объясняет она с профессиональной интонацией, – уметь отпускать.       Карандаш постукивает о край листа на каждом слоге. За окном капающая вода отбивает рваную дробь по стеклу и жести. Часы выкашливают по складам: «от-пус-кать».       Мне хочется сломать карандаш, хочется сломать ей руку, и все пальцы на этой руке, в шести местах каждый.       Для начала.       Мне хочется найти и раздавить этот грёбаный адский механизм, тикающий где-то в недрах комнаты, залитой бледным и жидким светом, стерильным и холодным, как искусственное сочувствие с девяти до пяти. Это вообще нормально, что у неё в кабинете так много раздражающих звуков? Разве такое не должно быть запрещено?       Хочется разбить окно в мелкое крошево, и жадно пить студёный воздух, вдыхать мокрый снег. Хочется, чтобы капли заскользили по лицу, и можно было притвориться, что я умею плакать, что внутри – не одна только огромная пустота с неровно обгрызанными краями.       Мне хотелось бы уметь горевать. Ведь так люди делают – они горюют, а потом, потом они живут дальше и… Нет. Нет. Я не могу.       «Просто выпиши мне проклятый рецепт, сучка. Давай же».       Улыбка кажется резиновой, хотя была отрепетирована перед зеркалом. Надеюсь, стерва купится.       – Я в порядке. Я учусь справляться с этим. Просто есть небольшие проблемы со сном.       Она улыбается в ответ, ничуть не более убедительно, чем я. Сидим и показываем друг другу зубы, делая вид, что ни один из нас не хищник. Ну не смешно ли.       – Может быть, стоит попробовать приучить себя засыпать без лекарств? Постепенно…       Как же я её ненавижу.       – Только посмотри, какая цыпочка! Жаль одевается безвкусно, но это не беда.       Голос брата щекочет барабанную перепонку изнутри.       Господи пресвятой Боже, невыносимо.       Заткнись.       Заткнись, ты же мёртв.       Поговори со мной, мне так плохо из-за того, что ты мёртв.       Никогда не переставай говорить со мной, раз уж ты облажался и умер, тупой ты ублюдок, ненавижу тебя, Бож-же.       – Как думаешь, натуральная блондинка?       – Да, – отвечаю им сразу обоим, – да. Разумеется. Конечно.       Она вздыхает, смотрит на часы и придвигает к себе бланк.       Даже ручка скрипит, вот дерьмо. Она, наверное, какие-то курсы заканчивала, где учат так бесить людей.       – Начните с половины таблетки, оно довольно сильное. Приходите через две недели, посмотрим на ваше самочувствие, хорошо?       – Да. Хорошо.       Ничего не хорошо, и уже не будет никогда. В этой комнате – трое, а ты и не догадываешься, кукла ты крашеная.       – Ух ты, – снова вмешивается этот засранец, – «Скиттл’с» теперь по рецепту? Кроха, только не ешь все сразу!       «А что, – думаю я, – неплохая идея».              ***       

[11 августа 1998 года,

вторник,

5.21 утра]

             Как только Эрик отходит от их столика, они, как по команде, сдвигаются ближе, чуть не сталкиваясь головами, будто троица заговорщиков.       – Мать твою! – возбуждённо шипит Кира, – так этот близнец, как его…       – Бертрам.       – Да, он тогда, получается…       – …не умер, – подхватывает Зои. – Интересно, а его брат об этом знал?       – Может да, а может и нет, – Айвен сплетает пальцы рук на столешнице перед собой. – И где, интересно, Берт обретался целых десять лет? Довольно затруднительно в наше время настолько долго прожить вообще без всяких документов; значит – жил под чужим именем. Вопрос – зачем? Вполне вероятно мог скрываться как раз от брата.       – А что, вы говорили, случилось с его родителями? – вдруг спрашивает Зои.       – Я не говорил, – Айвен впадает в задумчивость. – Нужно навести справки.       – Да, пожалуйста, – потому что я не представляю, от кого ещё мог скрываться четырнадцатилетний пацан – ну не от мафии же. Либо от брата прятался, либо от родственников, если там имело место насилие в семье.       – Не обязательно родители, – вклинивается Кира. – Может быть дядя, например. А становится всё занятнее, как я погляжу! Прямо «Школа в Ласковой Долине», – она фыркает.       – Скорее уж «Твин Пикс», – поправляет Зои и делает страшные глаза.       – Понятия не имею, о чём это вы, – чопорно роняет Айвен, вызвав всплеск затаённого веселья у собеседниц.        – Я думаю, брат считал его погибшим, – высказывается Зои. – Бертрам объявился, когда тот вернулся с войны, они попробовали наладить отношения, но что-то пошло не так, Аллен на депрессивной волне покончил с собой – да, теперь мне кажется, что это было, всё-таки, самоубийство – а Берт после этого окончательно сдвинулся по фазе, и вскоре совершил первое убийство.       – Не-а, – возражает Кира, ёрзая на жёстком пластике стула, – я думаю, они как раз, в отличие от остальных, вовсе не теряли друг друга из виду все эти годы: не к братику ли так настойчиво рвался Аллен из ЦВСН? Потом что-то у них действительно не заладилось, может после разлуки во время отсидки Аллена общий язык не нашли, тогда он взял и слинял в армию от всех своих проблем. Что в совокупности с портретом первой жертвы, навевает мне мысль… Короче – если насилие в семье подтвердится, это будет в том числе сексуальное насилие, зуб даю.       На этих словах Айвен морщится, как зубной боли, но продолжает внимательно слушать.       – В одном я с тобой полностью согласна, – обращаясь к Зои, заканчивает Кира, – триггером послужила именно смерть брата.       – Какая омерзительная вырисовывается история, – меланхолично заключает Айвен. – Что ж, скоро мы узнаем, правдивы ваши предположения или нет. А пока что мне надо придумать, как объявить в розыск этого лже-мертвеца так, чтобы не выглядеть перед начальством запойным алкоголиком.       – Думаете, сможете получить ордер на его арест? – с надеждой спрашивает Зои.       – Постараюсь, – вздыхает тот. – Так-то основания железные, но уж больно вся картина бредом отдаёт. Будет много вопросов.       – Тогда не его, а машину?       – Машина уже в розыске.       Все трое замолкают. Айвен вытягивает ноги под столом, Кира радостно обнаруживает перед собой забытый кофе и допивает его. Зои без слов придвигает ей свой стакан. Косые лучи недавно взошедшего светила бьют в окно, заглушая электрический свет, и делая унылое помещение кафетерия как будто бы немного уютнее.       – Ладно, – наконец говорит Айвен, поднимаясь, – нужно, кроме прочего, ещё прошерстить, по возможности, окружение Пирсонса. Чует моё сердце – там нас тоже ждут сюрпризы.       – А мы? – Кира тоже встаёт. Зои собирает стаканы – два пустых и один почти полный.       – А вы с мисс Шульц дожимайте присылаемые данные. Может быть, там что-то всё-таки вылезет.       Солнце светит Айвену в спину, когда он идёт к дверям кафетерия, и на секунду-другую тень от оконной рамы ложится ему точно между лопаток, словно перекрестье прицела.              ***       

[24 апреля 1997 года,

четверг,

6.10 утра]

             – Чисто из любопытства: мы уже два года знакомы, так когда примерно ты собиралась мне рассказать? – драматически вопрошает Кира. Она снуёт по гостиной своей квартиры, то бесцельно переставляя кружки в кухонном уголке, то роясь в платяном шкафу, очевидно не в силах сделать трудный выбор из одной-единственной свежей рубашки.       Зои, полулежащая на диване в позе, скорее усталой, чем расслабленной, пожимает плечами с как можно более независимым видом.       – Примерно никогда?..       – То есть вот это вот, – Кира, остановившись напротив дивана, гримасничает, пытаясь при помощи пальцев рук изобразить вылезающие изо рта клыки и прочий «ряд волшебных изменений милого лица», – такая мелочь, ну просто не стоит упоминания, да?       Зои смотрит на неё с затаённым раздражением – именно потому, что чувствует себя отчасти виноватой.       – Я не планировала, что ты когда-либо это увидишь, поверь.       – А если бы я не… не имела возможности вмешаться – что тогда? Этот выродок с двух выстрелов уложил бы тебя, дальше мы с Гретой стали бы месить его, а потом? – Кира дёргает себя за кончик полураспустившейся косы. Одета она по-домашнему: в мягкие штаны с принтом Скуби-Ду на кармане и простую белую майку.       – Потом вмешалась бы опергруппа, а у меня оказался бы просто шок и никаких повреждений. А что он уложил меня – это тебе померещилось, бывает в горячке. Ты бы мне и сама поверила, не сразу, конечно, – Зои адресует собеседнице безрадостную улыбку.       – А если бы утырок выпалил в меня?       – Ты бы погибла. Хотя, насколько я понимаю, в действительности возможно и нет. Что насчёт тебя? Когда ты планировала со мной поделиться тем маленьким, не стоящим особого внимания обстоятельством…       – Не соскакивай с темы, – перебивает Кира, обвиняюще наставив на неё палец, – то есть ты бы спокойно дала мне истечь кровью, я всё правильно понимаю? Не попыталась бы, не знаю, обратить, или как там у вас это называется?       – Да, – твёрдо отвечает ей Зои, глядя, правда, на собственные колени, а не в лицо собеседнице. – Да, и если ты будешь умирать – ты ведь об этом? – и так получится, что я не смогла это предотвратить, то я позволю тебе умереть.       – Отлично просто, – всплеснув руками, Кира делает три широких шага к окну и резко отдёргивает гардину. Зои морщится, прикрывая глаза ладонью.       – Напрасный труд, – комментирует она, – стекло не пропускает ультрафиолет.       – То есть солнечный свет всё-таки имеет значение, а? – Кира, подбоченившись, пристально разглядывает Зои, словно видит её впервые. – Ну и ну, как же ты про себя смеялась, наверное, каждый раз когда я, дура, пыталась тебя заставить жрать картошку фри, или ещё какое дерьмо, верно?       Зои снова кривит лицо, и на этот раз – не из-за бьющего в глаза света.       – Нет, мне просто хотелось тебя убить. Каждый раз. Кстати, всё ещё об этом подумываю.       – Ты ешь только кровь?       – Да. Я могу запихать в себя любое, как ты выразилась, дерьмо, но оно просто не держится внутри. Максимум немного кофе или другой жидкости. И, если честно, оно мне просто не нужно, потому что я не ем. Еду. – Зои скрещивает руки на груди. Весь этот разговор морально выматывает, особенно спозаранку, и вдвойне – после вчерашней активной программы «развлечений».       – Что ещё? – не отстаёт Кира.       – Ещё у тебя там чайник кипит.       – Что ещё правда, а что – враки, – Кира всё же идёт оценить состояние чайника, хотя отвлекаться на него полностью не желает. – Твои душу-нахер-разрывающие-тому-кто-случайно-увидел обморочные коматозы – это то, как ты спишь?       – Типа того, да.       – У тебя есть гроб?       – Боже, нет, – Зои невольно смеётся. – И плаща с этаким вот дебильным воротником, как у Злой Королевы, тоже нет.       – Хотя последнему я очень удивляюсь, – бормочет Кира как бы в сторону, наливая кипяток в две кружки – одну с изображением медвежонка Йоги, другую с надписью «Я НЕ люблю Нью-Йорк», – учитывая твои вкусы в одежде, а?       – Я ничего не могу поделать со своей внешностью, – защищается Зои, которой в глубине души всегда нравился готик-стиль, – только обыграть, и поверь мне: в милых девчачьих платьицах я вообще смотрюсь лет на десять, а в блузке и юбке – как будто донашиваю обноски за взрослыми тётями или вроде того, так что это был фактически единственный вариант. Кстати, я не буду чай.       – Кстати, тебя никто не спрашивает, – Кира подтаскивает поближе к дивану низкий журнальный столик и со стуком ставит кружки на стекло столешницы. – Ты можешь угрожающе таращиться на него, размешивать, и всё остальное, что ты обычно делаешь.       – Смысл? – не проявляет энтузиазма Зои.       – Привычка, – Кира дует на жидкость в собственной кружке. – Когда ты изображаешь человека, лучше делать это постоянно, даже наедине с собой. Так гораздо меньше возможностей проколоться по невнимательности, или случайно попавшись на глаза кому-нибудь.       – О, да ты эксперт, как я погляжу, – мрачно иронизирует Зои. – В том чтобы изображать человека.       – А вот ты – не особо, – парирует Кира, не моргнув и глазом. – Я, чёрт дери, и не зная, в чём дело, сразу же запалила тебя. Ты выделяешься как член на лбу, детка, а то ещё и сильнее. Я даже думала, может ты – мой один-шанс-на-миллион, женщина-маньяк. Уже практически предвкушала нашу романтичную историю совместных убийств. – По лицу Киры совершенно невозможно определить, всерьёз она говорит или нет.       – Ну, я надеюсь, теперь-то ты себе не строишь таких иллюзий? – поднимает брови Зои. Она толком не знает, как отнестись к сказанному.       – Шутишь! Теперь всё будет намного круче, – улыбается ей Кира в манере, которую нельзя охарактеризовать иначе как искушающая, и отпивает глоток чая. – Жду не дождусь.       – О, нет-нет-нет, притормози! – Зои вскидывает перед собой ладонь. К своей чашке она так и не притронулась.       – Почему? Тебе ещё не скоро нужно питаться?       – Нет, я, в смысле – я не убиваю никого! – тут до неё доходит. – А ты, ты что...       – А я – да, – жёстко отвечает Кира, когда становится ясно, что Зои не способна договорить. – И позволь-ка прояснить кое-что: в твоей офигенно морализаторской фразе не хватает одного-единственного слова – «нарочно». Скажешь – не так?       Зои в ответ только горбится и прячет нижнюю часть лица в ладонях. Губы у неё дрожат.       – Ну, в этом слове и заключается разница между нами. Я всегда делаю это только нарочно. А ты, похоже, никогда, м?       Зои молчит. Возразить, по сути, нечего, это-то и скверно.       – Только случайно. Угадай, что является более общественно-опасным, так сказать?       – Как ты можешь так хладнокровно рассуждать об этом, – Зои поднимает лицо, против ожиданий – совершенно сухое и даже почти спокойное. – Это же люди. Живые люди.       – Верно. А вот ты – нет. Лучше запомни-ка это хорошенько, потому что у них не будет проблем с тем, чтобы верно разграничить эти понятия в случае чего.       В гостиной повисает пауза. Кира невозмутимо попивает чай, Зои втягивает ноги на диван и обнимает их, превратившись в печальный комок.       – Я обычно… охочусь… где-нибудь в трущобах. Просто иду, допустим, в Нижний Гарлем и жду, пока на меня не совершат вооружённое покушение, – наконец говорит она с неохотой.       – Да ты просто Бэтман, – роняет Кира, дёрнув бровью. – Ой, прости, – Бэтгёрл, конечно же. Особенно учитывая твою, ну знаешь, гражданскую профессию.       – Бабс – крутая, вот не надо, – этот разговор действительно не должен заканчиваться на шутливой ноте, убеждает себя Зои.       – Я и не спорю. Кстати, не могла бы ты вернуть мне мою пижаму?       – Намекаешь, что я должна полностью открыться своей природной сути и слоняться тут голая?       – Намекаю, что на работу пора собираться. Если тебе, конечно, не нужно совершить какой-нибудь особый зловещий вампирский ритуал именно в пижаме в ближайшие, – Кира смотрит на часы, – пятнадцать минут.       – Чёрт!       – Кстати, – кричит Кира вслед Зои, метнувшейся в сторону ванной, – насколько смертельна для вампира зубная паста с ионами серебра?       Вместо ответа до неё доносится грохот обрушенных в спешке флаконов.       – М-мать твою!       – О, и смотри, аккуратнее – кажется, где-то там на полке я оставила свой крестик!              ***       

[1976 год]

             В первый раз она делает это почти сразу же.       Сначала она не особенно контролировала изменения, и поэтому превратилась обратно в человека прямо посреди бела дня на сортировочной станции.       Из плюсов можно отметить: 1) это вообще произошло, и ей не пришлось остаток жизни пробегать на четырёх лапах, 2) фактически она довольно быстро сумела сообразить, что именно случилось. Задним числом стоило бы поразиться тому, как мало удивления или неприятия вызвала у неё новая реальность. Может быть, дело в том, что она была из числа детей, выросших на мультфильмах и комиксах про супергероев. До определённого возраста все они бессознательно ожидают укуса радиоактивного паука, падения метеорита на голову или ещё какого-нибудь жизнеопределяющего события, которое наконец-таки наделит их суперсилами и расставит всё по своим местам.       Или дело в том, что у неё присутствовала непоколебимая вера в чудеса, происходящая из несколько более обширных, чем обычно у девочек её возраста, знаний о колдовстве в его практическом приложении; это сложно назвать даже верой, скорее – твёрдое знание: чудеса не только возможны, они происходят. Чудо можно построить как дом, приготовить как суп. Главное уметь, главное – знать как.       Или же дело в том и другом одновременно. Так или иначе, мысль «О чёрт, я что – оборотень?! Да быть не может!» не пришла ей в голову. Вместо этого она подумала: «О чёрт! Я что – голая?!» Последнее, безусловно, относилось к минусам.       К минусам спонтанного превращения можно отнести и то, что она была 1) безоружна и 2) не одна.       Если честно, первый убитый ею на сто процентов сам напросился. Она практически уверена, что у него были какие-то недобрые намерения. Ну, или, во всяком случае, они точно появились, когда она от неожиданности упала на четвереньки и снова превратилась.       Во второй раз это случается как минимум через сутки.       Она была в одежде с чужого плеча, ужасно грязная, нечёсаная и дурно пахнущая. Одним словом, далеко не секс-символ, из-за чего наивно посчитала, будто находится в относительной безопасности, когда улеглась спать на кучу угля в открытом полувагоне, ползущем в сторону Далласа. Поэтому пробуждение вышло не из приятных. Она чертовски перепугалась – до такой степени, что потом ещё где-то с час никак не могла унять трясущиеся руки.       Зато в этот раз получилось поймать триггер – связать эмоции и превращение. Кроме того, у неё появились двадцать пять долларов и относительно острый нож. Рубашку, правда, пришлось выкинуть.       В третий раз ей помогают.       Иначе она не может назвать поведение человека, который, панически крича, прыгает с платформы хоппера спиной вперёд и вниз головой. Обидно то, что она вовсе не собиралась ему угрожать, а он ничего плохого пока не делал. Просто она снова превратилась спонтанно – и вышло как вышло. С другой стороны, она унаследовала отличный вещмешок, практически новые кроссовки, полбатона колбасы и ещё восемь долларов.       В четвёртый, пятый и шестой раз она пытается изменить этот сценарий и сделать его более осмысленным – более супергеройским, если угодно – но он неизменно повторяется, только с небольшими вариациями. Угроза (реальная или мнимая), затем превращение (спонтанное, хотя она уже потихоньку осваивала контроль над ним; но не в подобных случаях), затем чья-то смерть. На седьмой раз у неё получается остановить себя – и ходячий шмат сала фунтов под триста весом, с чёрной пиратской бородой и огромными висячими титьками бывшего любителя стероидов улепётывает так резво, как будто вообще не чувствует, что у него не хватает половины левой икры.       После одиннадцатого раза она перестаёт считать.       Постепенно начинают вырисовываться некоторые правила.       Правило первое – ты не ты, когда голоден. А поскольку она голодна всегда, то и есть приходится практически непрерывно. И лучше всего – что-нибудь сладкое. К счастью, в еде практически нет недостатка, если не быть слишком уж брезгливой. Боже, храни ожиревшую Америку и её бездонные помойки.       Правило второе – обычная, «человеческая» еда забивает голод, но толку от неё – чуть. По-настоящему насыщает только мясо. Живое мясо. Ну, или точнее уже неживое. Подойдёт даже тухлое – но магазинное почему-то не годится. Она так и не поняла причину этого, просто приняла как данность.       Правило третье – самое лучшее мясо бегает на двух ногах. И нет, это не курица.       Дело не во вкусе, просто даже дурак сопоставил бы прилив сил, хорошего настроения и бодрости с теми днями, когда ей доводилось пробовать на зубок кого-то прямоходящего. А она дурой не была. И, в конце концов, убить и не съесть – это же расточительство, верно?       Лето уже почти на исходе, когда её, что называется, осеняет.       Она всё поняла правильно, просто перепутала сторону.       Никакой она не супергерой.       Она – суперзлодей.       С этого момента всё становится кристально ясно.              ***       

[11 августа 1998 года,

вторник,

8.02 утра]

             Солнце осталось на втором этаже, в кафетерии. Здесь, в её рабочем кабинете, в её – Зои усмехается про себя – практически (во всяком случае пока не появился очередной бедолага-стажёр) единоличном логове прохладно и сумрачно. Пахнет нагретой изоляцией и пластиком, бумагой, дрянным кофе и совсем немножко – полиролью для мебели, потому что когда-то в этом помещении находилась диспетчерская, и стены до сих пор наполовину обшиты старомодными деревянными панелями.       Зои небрежно швыряет связку ключей на стол, и обходит комнату по периметру, включая технику. Мониторы отзываются помаргиванием и еле слышным шипением, принтеры и копир гудят и жужжат на разные голоса, терминалы бибикают, взвизгивает сканер, утробно ворчит вентилятор в системном блоке, а над головой, после серии стеклянных щелчков и миганий, наконец, поднатужившись, вспыхивает трубка люминесцентной лампы – высокотехнологичный аналог рассветного хора приветствует наступление нового дня.       Зои приземляется в кресло на колёсиках, с силой растирает лицо в попытке почувствовать себя бодрее (как обычно, это ничуть не помогает), и щёлкает мышкой на иконку электронной почты. Надо будет, с внутренним содроганием думает она, зайти в секретариат, забрать бумажную почту. Затем её внимание привлекает один из конвертиков на экране, который выделяется из других писем в корзине входящих не только пометкой «важное!», но и адресом отправителя, совершенно не типичным для Департамента. Какой-то спам ухитрился миновать фильтры, или что это вообще такое? Зои кликает на него.       В следующую секунду сонливость слетает с неё, сметённая волной адреналина. Письмо, на самом деле, исключительно короткое, и кто угодно принял бы его и впрямь за рассылаемый из чистого хулиганства спам. Кто угодно, кроме неё.       «Ich und du, Bäckers Kuh, Müller Esel, der bist du», – гласит оно.       – Miststueck, – бормочет Зои и, услышав жалобный скрип пластика, поспешно расслабляет хватку пальцев на ни в чём не повинной мышке. – Ну погоди у меня.       Её корреспондент – некто с претенциозным ником luciferr666. Немного жаль, что он не был совсем уж туп, и не воспользовался почтовым ящиком с автоматически формируемым именем наподобие johndoe79, но ладно. Щёлкнув «Alt+Enter», она лезет в свойства файла на вкладку «Подробная информация», и быстро проматывает служебные заголовки до самой последней строчки, где содержится IP-адрес отправителя. Отыскав нужную последовательность цифр, пробивает её через whois. Находит провайдера, потом владельца айпишника – и досадливо вздыхает: адрес статический, но принадлежит интернет-кафе. Контактные данные владельца она на всякий случай записывает; заведение расположено в Ньюарке, и это само по себе – хороший признак. По крайней мере luciferr666 не откуда-нибудь из Торонто.       Тут её догоняет запоздалое осознание, и Зои всматривается в адресную строку отправителя – так и есть, домен hotmail.com! Злорадно ухмыляясь, она вызывает в браузере форму входа в «HotMail», используя пароль «eh» – про существование этой дырки в системе безопасности почтового гиганта стало известно буквально на днях, и только вопрос времени, когда информацию сольют хакерам. Зои подозревает, что «мастер-пароль» к любому аккаунту электронной почты разработчики сделали для себя на этапе отладки, а потом забыли убрать. Или, возможно, Большой Брат попросил соорудить эдакую штуку специально для него – кто знает. В любом случае, сейчас её просто радует тот факт, что отправитель гадких стишат не выбрал для своей почты другой домен – «Yahoo!», например. Что ж, так ему и надо, уроду.       Во взломанной почте поначалу не находится ничего особо интересного: рассылка из «ПиццаХат», реклама какого-то сомнительного сайта для взрослых и прочий информационный шлак. Несколько разочарованная, Зои лезет в папку «Отправленные» – та пустует, нет даже письма, полученного с этого адреса ею самой. Скрестив на удачу пальцы, Зои кликает на «Корзину» – она знает, что стандартные настройки предполагают хранение содержимого в течение девяноста дней, если только пользователь не чистил электронную «мусорку» вручную. Но обычно это забывают делать, если только «Корзина» не переполняется… И этот пользователь, как она с облегчением обнаруживает – не исключение.       Спам, спам, ещё спам, больше спама – и вот, наконец-то! Письмо из «Эмэзон» с подтверждением покупки CD-сингла «Viva Forever»: «Ваш заказ был отправлен по адресу…»       «…1556 Broadway, suite 414», – выводит карандаш. «Ну привет, голубчик», – думает Зои. Она больше чем уверена, что Бертрам (имя получателя в письме от магазина указано как «Дэмиен Торн», но это почти наверняка очередной выспренный псевдоним – совершенно ясно, кто за ним скрывается) несказанно обрадуется, когда она заглянет в гости.       А если нет – уж она постарается его развеселить.              ***              Душераздирающе вздыхая, Айвен роется в записной книжке Кеннета Пирсонса. На столе перед ним возвышается коробка, принесённая из хранилища вещдоков – в ней имеется ещё ряд других разрозненных предметов, изъятых из квартиры жертвы – ношеная футболка с каким-то посторонним волосом, спортивные брюки с атипичным набором волокон, мочалка со следами биологической жидкости (оставивший её имеет группу крови «О»), кухонное полотенце, наволочка и вырезанный кусок линолеума, попавшие туда просто потому, что при обрызгивании люминолом засияли голубым, а также канцелярский нож, давший положительную пробу на наличие следов человеческой крови, листы и ручка с письменного стола, перекидной календарь и, в довершение всего, непарный носок – без указания, зачем он тут очутился. Всё это в нужный момент может оказаться чрезвычайно полезным – а может и не пригодиться никогда. Пока что записная книжка – самое перспективное из имеющегося.       Почерк у Пирсонса довольно витиеватый, но вполне разборчивый, даже когда он явно то ли адски спешил, то ли был жестоко пьян. Сама книжица – слегка потрёпанная, в непритязательной на вид, но изысканной на ощупь обложке из бархатистой кожи тёплого кофейного цвета; бумага чуть желтоватого оттенка, гладкая. В целом, именно такую записную книжку Айвен выбрал бы себе и сам. Приятная глазу и рукам внешняя форма отчётливо контрастирует с содержанием, порождая в душе странное чувство.       Чтение, в своём роде, довольно увлекательное – из разряда тех, что заставляют осознать, насколько скучной и бесцветной жизнью ты живёшь. И чертовски этому порадоваться. Большинство номеров, записанных, как кажется, строго вопреки алфавитной системе, принадлежит различным мужчинам (женских имён Айвен насчитал всего три, хотя и добрался уже до буквы «S»). Это выглядело бы вполне невинно, не будь каждый второй из них сопровождён весьма недвусмысленным комментарием. Больше всего Айвен мечтает развидеть «не моет задницу», но и «член похож на гриб» будет преследовать его ещё долго (кроме того, он действительно сожалеет о том, что понимает значение некоторых из употреблённых здесь слов).       Время от времени попадаются небрежно вклеенные визитки ночных клубов. Одна из них привлекает особое внимание Айвена – название «Полночь» кажется смутно знакомым. Нахмурившись, он делает пометку в своём собственном рабочем блокноте, и продолжает мучительный экскурс через богатую сексуальную жизнь покойного. Нет, этот парень точно не работал на улице, в отличие от бедолаги Дэвис, и даже вряд ли брал деньги за секс – по крайней мере, на постоянной основе. Но вот что их явно объединяло – так это большое количество кратковременных связей с мужчинами.       К сожалению, не со Шрайбером – или, во всяком случае, не под этим именем. Айвен разочарованно дочитывает до Клайва В., записанного последним на букву «Z» («просит называть его папочкой»), и откладывает записную книжку. Что ж, надо разъяснить, откуда в памяти застряла эта самая «Полночь».       В записках по Дэвис она точно не фигурирует – он проверяет дважды. В рабочем файле – ничего, поиск по всему компьютеру тоже даёт ровным счётом ноль. Айвен складывает пальцы «домиком», замерев в кресле в почти медитативной позе. Проклятое слово упорно свербит в голове, определённо оно уже попадалось ему… может быть, в одном из предыдущих расследований? Или…       Внезапно он вспоминает – и, дьявол, это не имеет ни малейшего отношения к работе в полиции вообще.       Хотя, безусловно, понятно, почему ему так показалось.       Всё дело в записной книжке.              ***              «22 ноя. 1984       Дорогой дневник!»       Пальцы, сжимающие автоматический карандаш, немного дрожат. Это – всего лишь одно из совершенно чуждых прежде, раздражающе непривычных явлений, с которыми он нынче столкнулся. Собственное тело словно бунтует против него – впервые с подросткового возраста – и он не всегда может этот бунт подавить. Ладно, по большей части – не может. Потеря контроля неимоверно бесит, и он достаточно честен с собой, чтобы признать – за злостью скрывается страх.       «Кто я теперь? Что я теперь такое?»       Эту строчку он тут же старательно вымарывает.       «Прошло уже более трёх месяцев с тех пор, как моя жизнь круто изменилась…»       Преуменьшение века. Он фыркает, полный отвращения к самому себе. Было ли начать вести дневник действительно такой уж хорошей идеей?       «…и прежняя цель моей жизни, составлявшая саму суть, основу и стержень моего бытия, оказалась утрачена. Вырвана с корнем так внезапно и резко, что мне до сих пор всё это кажется каким-то чрезмерно затянувшимся и подробным сном. Как если бы нужно было сделать только небольшое усилие – и вслед за тем я проснулся бы…»       Проснулся бы в «Уорвике», в тот самый день, день своего прослушивания в «ЭйБиТи», до больницы, до аварии, до вообще всего, а не здесь, где он встречает закаты и рассветы последние полтора месяца – в номере 107 отеля «Джейн» в Вест-Виллидж, в крошечной смешной комнате, больше всего напоминающей железнодорожное купе (а он-то, наивный, полагал, будто, выросши в Союзе, знает о тесноте всё, что только можно знать!) Обшитые деревянными панелями стены, койка с плюшевым покрывалом, которую от противоположной стены с зеркалом отделяет ровно два шага, узкое окно – с подъёмной рамой, тоже словно в поезде – а между ним и изножьем кровати втиснуты в два яруса полки для вещей. И, собственно, всё. Ах да, ещё телевизор в ногах и телефон в головах, оба прикручены к стене. Вот в этом все американцы, как они есть – ванная одна на этаже, зато телевизор – в каждой комнате.       Увы, из «Уорвика» пришлось спешно съехать. И не только из-за цены, которая теперь ему вряд ли по карману.       «…но этого не происходит. Я не просыпаюсь.       После случившегося мне казалось, что хуже и быть уже не может. Жизнь моя кончена, раз и навсегда, говорить больше не о чем. Как же я ошибался! Хуже быть могло, и немедленно стало».       Он снова останавливается. До чего унылое нытьё, честное слово! Раскис как тряпка. Ничто на свете ему сейчас не мило, а меньше всего – он сам. Хочется выпить водки. Или выйти в окно (только не здесь, здесь можно разве что только ноги ещё разок сломать, а где-нибудь с высотки – ведь в Нью-Йорке же положено кончать с собой, сигая с небоскрёба?) Или…       Или нет. Сказал «нет», значит – нет. Он облизывает сухим шершавым языком потрескавшиеся губы, и вылавливает из-под койки отброшенный в раздражении карандаш.       Записная книжка с обложкой из телячьей кожи – ещё один привет из той, неслучившейся жизни. Чересчур дорогая, теперь он бы такую не купил. И не только из экономии – она ему попросту слишком нравится, а им сейчас владеет абсурдная тяга к умерщвлению плоти, как будто грубые простыни, вонючее мыло, рубашка из дрянной синтетики и жмущие ботинки – не говоря уже о совершенно омерзительном растворимом кофе – это такое вот странное, глупое наказание, которое он сам себе назначил. Как будто он верит, что раз сумел так феерично профукать главный шанс в своей жизни, то ничего красивого, приятного или удобного больше не заслуживает. Как будто он думает, что виноват в том, что с ним случилось.       Конечно не виноват. Это-то и плохо.       Раз не виноват, то и исправить ничего не можешь.       Можешь только сидеть, запершись в номере, изо всех сил пытаясь не сойти с ума, да карябать какие-то никому не нужные заметки в записной книжке – вот зря купил! зачем она ему теперь? чьи номера записывать?!       Он закрывает глаза, вздыхает и снова открывает.       Начнём сначала.       «Я пытался проанализировать, как и когда в мой организм мог попасть этот проклятый вирус (если я правильно разобрался, это именно вирус).       Вышло, в конце концов, вот что.       1. Укус животного? Понятия не имею, передаётся ли это через животных. Примерно в середине июня, недели через две по приезду, когда я гостил у Джослин, меня как следует цапнула её кошка. Если вдуматься, это было очень странно: она не ударила меня лапой, как обычно делают кошки, а именно укусила…»       И выглядело это, натурально, жутко – внезапный гадючий бросок из-под дивана, и маленькая белая киса с горящими красными глазами вцепляется в его голую щиколотку. Он тогда постыдно заорал, скорее от испуга, чем от боли, и разлил кофе на себя и на диван, за что получил от хозяйки дивана и животного примерно сотню зачем-я-только-с-тобой-связалась взглядов. А ещё у этой чеканутой жил попугай с дурацкой кличкой Ко-Ко, и попугай его тоже клюнул. Хотя это, наверное, не считается.       «2. Сексуальный контакт».       Этот пункт заставляет его поморщиться. Тем не менее он продолжает.       «Дважды за время от приезда до аварии. Оба раза использовал презерватив, но понятия не имею, насколько это защищает в действительности. Во второй раз девушка (С.) меня сильно оцарапала».       На самом деле она превратила его несчастную спину в кровавые клочья. Чрезмерно темпераментные женщины всегда его немного устрашали, и интрижка с Сиджей была по большей части попыткой доказать самому себе, что он способен держаться достойно и не ударить в грязь лицом. Худший опыт в его жизни, без преувеличения. Даже учитывая тот случай в восьмом классе. Полный кошмар. А вот Сиджей очень понравилось, и он какое-то время не знал, как и где от неё спрятаться, а ссориться не хотел – мало ли какие знакомства могли пригодиться, он тогда был готов ещё и не на такое, чтоб выйти на нужных людей.       «3. Игла. Самое, на мой взгляд, вероятное. 22-го июня отмечали день рождения общей знакомой (В.) в клубе «Полночь». Решил пойти, посмотреть, на что в действительности похож буржуазный разврат».       Разврат попался качественный. Сначала они танцевали и много пили, совершенно не закусывая. Впервые он понял американское обыкновение добавлять в виски лёд и воду – действительно, хлестать так неразбавленное у него вряд ли получилось бы. Напились они все в результате до полного изумления.       Музыка была какая-то ужасная, наподобие африканских там-тамов, только и слышно, что буханье, такое мощное, что отдаётся в грудной клетке. Ближе к середине вечера он обнаружил первую обжимающуюся пару на диване в углу. А когда чуть позже пошёл отлить – то и вовсе не знал, куда деваться от смущения, поняв, что выбранная им кабинка уже, скажем так, используется не по назначению. Потом он курил (впервые в жизни), и его обильно стошнило прямо в переулке за клубом.       Едва лишь его перестало выворачивать наизнанку, как появились Ди и её парень (вроде бы это был её парень; возможно, однако, что это был её брат – честно говоря, из-за грохота он уверенно смог расслышать только слово «мой»). Ди принялась его целовать, совершенно порнографически, с языком; он попытался отбиться, скорее от неожиданности, чем потому, что было неприятно (на самом деле – было). Тогда его облапал этот самый парень.       Шокированный, он сбежал от них обратно на танцпол, но его уже так сильно шатало, что через две минуты он стал отчаянно искать куда бы присесть. Нашёл какой-то диванчик (может быть даже – тот самый) и плюхнулся на него. В бедро что-то очень больно укололо, и он, брезгливо морщась, вытащил из складок обивки иглу от шприца. Тогда он совершенно не придал этому эпизоду значения, просто швырнул гадкую находку куда-то за кресло, и попытался усилием воли протрезветь настолько, чтобы вспомнить адрес своего отеля и вызвать такси.       На следующее утро он проснулся с тем чувством, с каким, должно быть, люди решали навсегда удалиться в монастырь.       По крайней мере, так он себе это представлял. Больше на вечеринки с балетными он не ходил.       «Иголка воткнулась в ногу, вероятно использованная. После имел небольшую слабость и лихорадку в течение трёх дней, списал на похмелье и пр.»       Он вздыхает, вкладывает между страниц карандаш и смотрит на часы. Мучение. Стрелки словно прилипли к циферблату, остановившись на отметке «семь минут пятого». Только движение секундной уверяет его, что часы не остановились. Вчера он принимал своё лекарство в половине шестого. Сегодня твёрдо решил – не раньше шести. Раз решил – так и сделает. Точка.       Он встаёт с койки, что даётся ему с трудом (последнее время абсолютно всё даётся ему с трудом – ходить, сидеть, даже лежать, не говоря уже о таких запредельно сложных вещах как «посетить ванную», «причесаться» или «надеть рубашку»). Шатаясь, делает два шага по направлению к зеркалу и прижимается виском к его прохладной гладкой поверхности, выставив ладони перед грудью будто в смутной надежде проникнуть в зазеркалье.       Легче не становится.       Он, в общем-то, и не рассчитывал.