Близнец смерти (Death's second self)

      ===== Глава 5 =====        «Он знает, кто ты…» - Клуб «Полночь» - Попутчица - Последний танец Кеннета - Шуры-муры - Маньяк с топором - Не те буквы - Предполагаемая подмена - «Почему ты ни с кем не встречаешься?» - «Её звали Тесса…» - Кровь в розовой ванной - «Я не могу танцевать» - Револьвер и граната              

[11 августа 1998 года,

вторник,

11.50 утра]

             Она получила письмо. Почтальон одет в костюм Женщины-кошки, хотя это явно мужчина.       – Прошу прощения, фройляйн, таковы новые правила, – поясняет он ей церемонно. – Распишитесь тут.       Она расписывается в его книге напротив графы «Опыт признан неудовлетворительным. Образец ликвидирован».       Конверт ярко-красного цвета, и бьётся в пальцах как живой.       Она вскрывает его канцелярским ножом – из разреза немедленно начинает сочиться вязкая кровь – и достаёт два билета на поезд.       «До конечной» – указано в пункте назначения.       – Ausgezeichnet! – говорит ей молодой офицер с обаятельной улыбкой киноактёра; форма очень идёт ему. – Ausgezeichnet, eine Zwillinge!       И показывает взмахом руки – «направо».       Паровоз подкатывается к платформе, он весь закопчённый и похож то ли на подводную лодку, то ли на космический корабль. Клубы едкого дыма застилают всё вокруг, толпа на перроне исчезает в хлопьях угольной копоти.       Она чувствует на языке вкус гари, поворачивается – и смотрит в глаза своей точной копии.       – Было бы лучше, если бы они сожгли тебя, а не маму, – доверительно сообщает ей собственное отражение.       Её швыряют в топку паровоза, и захлопывают дверцу. Вокруг ревут языки пламени.       – Вот как нужно умирать, – говорит Аллен Шрайбер, устало опираясь на угольную лопату. Выглядит он ещё хуже, чем она его запомнила – полуразложившийся, с распухшим лицом, весь в земле. – Ты не очень-то старалась, Хая.       Пламя вдруг взрывается треском и вспышкой белого света.              Она просыпается, как обычно, хватая ртом воздух словно утопающая. Чтобы успокоить дыхание требуется примерно полминуты дрожащих всхлипов. Это можно просто переждать, перетерпеть – легче всё равно не станет. «Дыши», – уговаривает она себя, растирая грудную клетку.       «Я не умерла».       Она смотрит на часы – в шкафу абсолютно темно, но ей это не особенно мешает – приглаживает волосы ладонью и вылезает из своего убежища. Проклятие, на охоте они были всего лишь в середине прошлой недели, но если она будет продолжать тратить силы всё такими же ударными темпами, то повторить придётся уже к выходным.       Спустившись к себе в кабинет, она обнаруживает там Киру в обществе пустой коробки из-под пиццы.       – Привет, пропажа, – машет ей та рукой, дожёвывая последний кусок. – Тебя Айвен чего-то искал, но зачем – не признался. Только что заходил.       – И через тебя не передал? Хм, ну чёрт с ним, после ланча перезвоню. – Пожимает плечами Зои, обнаружив на столе второй стакан с кофе, явно предназначенный ей. Она утаскивает его поближе к рабочему месту, и шевелением мышки активирует «заснувший» экран. – Пришла мне помочь?       – Ага. Я – диктую, ты – вбиваешь?       – Да, потом поменяемся, а то меня что-то вырубает прямо на ходу.       – Голодная? – Кира отбрасывает косу за плечо, и смотрит внимательно, цепко.       – Нет, просто солнце. Давит.       Спустя меньше чем двадцать минут происходит то, чего они уже давно перестали ждать. На четыреста втором преступном эпизоде программа находит совпадение.       «Сходство сигнатуры – выше среднего», – высвечивается во всплывающем окне, и последняя введённая строчка красноречиво подсвечивается жёлтым. Привлечённая неразборчивым азартным возгласом Зои, Кира подходит и заглядывает в монитор сбоку.       – Пенсильвания, – задумчиво читает она вслух, а затем тычет пальцем в экран. – Чёрт! Посмотри на дату.       – А мистер Зануда-то оказался прав, – соглашается Зои, её глаза прыгают по строчкам, выхватывая знакомые «обескровлено», «следы связывания/фиксации отсутствуют», «токсикологический анализ… не обнаружил», – пятнадцать месяцев назад, практически на пределе интервала; но это определённо тот же почерк.       Что-то в прочитанном «царапает» ей глаз, но что – понять не получается. Зои хмурится. Кира хмыкает, выпрямляясь.       – Итак, из двух наших близнецов это определённо Берти, а не Аллен. Если ещё были какие-то сомнения. Аллен тогда вообще был в Европе. – Кира ещё не начала расхаживать по кабинету, как обычно, но машинально притопывает ногой, упираясь бедром в ребро крышки стола. – Правда Аллен, если б не помер до начала основной серии, куда лучше укладывался бы в профиль, – жалуется она. – Неблагополучное детство? Есть. Проблемы с поведением в подростковом возрасте? Есть. Детская травма? О да! Околокриминальная молодость? И это есть. Склонность к насилию, фанат армии или полицейских? Пожалуйста, сколько угодно. Уволен из-за нарушения дисциплины? Не совсем, но…       – Да, – рассеянно соглашается Зои. – Красивая была бы версия. Но история не знает сослагательного наклонения, и всё такое. Передай-ка мне оригинал отчёта, пожалуйста.       – С другой стороны, – продолжает разглагольствовать Кира, пока Зои, задумчиво потирая губы, раз за разом перечитывает двухстраничный факс, – Бертрам подходит тоже. Правда у него нету никакой связи с силовыми структурами, но это и не обязательно. Зато спрятался от всех после своей мнимой гибели, и это в четырнадцать-то лет. Талант. Но я, честно говоря, удивлена, думала вот эти два эпизода и есть самое начало, а выходит, что-то было и до них. Возможно, тоска по брату спровоциров…       – Твою мать! – энергично перебивает её Зои. – Стой. Слушай. «В области подключичной вены – два прокола орудием наподобие шила круглого сечения, диаметром 0.2 дюйма и глубиной около 1.3 дюйма, края проколов выраженно синюшного цвета, припухшие».       Кира выслушивает её, сосредоточенно нахмурившись.       – То есть он знает, как надо, – заключает она, когда Зои умолкает.       – Да, а наш Зубастик – нет, – Зои откидывается на спинку кресла и заглядывает ей в глаза. – Можно сначала не знать, а потом научиться. Не наоборот.       – Или это вообще не он, – тянет Кира, меняясь в лице. – А его… создатель? Вот чёрт.       – Или он всё прекрасно умеет, но притворяется, что нет, – подхватывает Зои, чувствуя нервный озноб, – а это нужно только в том случае, если он точно знает, от кого должен прятаться. Он в курсе, что есть другие…       – Зеркало! – восклицает Кира, не дослушав. – Чёрт, чёрт, чёрт! Он знает про тебя.       «И это я тебе ещё про электронное письмо рассказать не успела», – думает Зои, ёжась от осознания – второе их предположение неприятно похоже на истину. Первый вариант, правда, тоже дерьмовый. Не зря у неё с самого начала были исключительно паскудные предчувствия насчёт этого дела. Иногда она почти ненавидит свою интуицию.       В наступившем молчании они таращатся друг на друга, каждая думая о своём.       – Надо как можно скорее запросить полные материалы, – произносит Зои, и тут звонит телефон.       – Шульц, слушаю.       – Проверьте, пожалуйста, электронную почту, – говорит Айвен на том конце провода. – Прямо сейчас. – И, не дождавшись ответа, вешает трубку.       – Ну и что это было, – вслух удивляется Зои, тем не менее послушно открывая почтовый ящик. Там находится письмо от Айвена, такое же лаконичное – буквально три строчки. Оно гласит: «Со мной связалась Делла. На одежде второй жертвы, Дэвис, при повторном изучении ею обнаружены следы клея, используемого при производстве скотча. Понимаете, о чём это говорит? Кем бы ни был неизвестный субъект – он не просто аккуратный, а точно знает, как заметать следы».       – Хм?.. – Поощряет продолжить Кира. – Было – что?       – Айвен, конспиратор, чёрт бы его побрал, – вздыхает в ответ Зои, горбясь, как после удара. – Он считает, что возможно это кто-то из наших. Кто-то из своих.       – И судя по способу это сообщить – меня он не исключил. – Кира дёргает углом рта. – Я так похожа на близнеца покойного Аллена?       Зои раздражённо трёт кончик носа.       – Просто, нахрен, отлично, – подытоживает она.       Кира только вздыхает.              ***              – Не-а, первый раз вижу, – лениво комкая окончания слов сообщает усатый парень в голубой рубашке-поло. Он облокачивается на полированное дерево барной стойки перед собой, демонстрируя мускулатуру на руках – жест скорее заученный, чем действительно кокетливый. – Но я вообще-то тут новенький. Лучше б вам спросить у неё, – и он тычет большим пальцем куда-то себе за плечо, а потом, полуобернувшись, ревёт неожиданно зычно:       – Синти! На минутку!       В клубе «Полночь» идут последние приготовления перед открытием. Меньше чем через час замертво дрыхнущий на диване в углу вышибала займёт своё место у двери, перевернётся табличка «Закрыто», бархатный шнур поперёк входного проёма откинется, и первые посетители потянутся внутрь в поисках кто угарного веселья, кто тяжёлого алкогольного забытья, кто любовной интрижки на одну ночь, а кто, может статься, и в поисках истины – если только и впрямь возможно обнаружить её в вине. Пока что громадный зал с галереей на уровне второго этажа тёмен, пуст и гулок, словно пещера. Только вместо сталагмитов – перевёрнутые и уложенные на столешницы стулья грозят потолку ножками, а вместо летучих мышей – светотехник и звуковик шуршат и тихо переговариваются вверху под мрачными сводами, да беспокойно возится в своём «гнезде» ди-джей.       Явившаяся на зов Синти, брюнетка в тёмно-лиловом платье «с искрой», худощавая и смуглая, с изящно вылепленными ноздрями, напоминает породистую кобылку – и так же звучно цокает каблуками при ходьбе. Не выпуская из рук разобранный шейкер, она не спеша приближается вдоль стойки и останавливается за плечом своего «напарника», вопросительно задрав брови. На лице у неё – выражение глубочайшей скуки и следы регулярного недосыпания.       – Добрый день, – дежурно улыбается ей Айвен, и откидывает полу пиджака, демонстрируя жетон. – Старший следователь Смит, полиция Нью-Йорка. Подскажите: знаком ли вам кто-то из этих людей, – и он делает приглашающий жест в сторону лежащих на стойке веером фотографий.       Девица роняет взгляд на снимки.       – Женщину не знаю, – изрекает она. – А может и знаю, у нас тут народу дофига бывает каждый вечер – это ночной клуб, если вы не заметили. Детектив, – пауза перед вежливым обращением достаточно заметна, чтобы превратить его в тонкое хамство.       – Что насчёт мужчин? – Айвен терпелив, и на хамство, даже куда более неприкрытое, ему давно наплевать. Мало кто любит полицию. Даже среди самих полицейских.       – Этого, справа, кажется, видела… а может и нет. Не могу вспомнить. А который в центре – он у нас частенько бывает. Постоянный клиент, – она морщит лицо в неприязненной гримасе, что делает её сразу на десяток лет старше, чем казалось сначала. – У него тут дружок работает.       Очередь Айвена задирать брови. Вот уж повезло так повезло! Вообще говоря, он предполагал, что, как оно и бывает обычно, нужный ему ночной клуб найдётся где-то ближе к концу списка из дюжины адресов, списанных с визиток в записной книжке Пирсонса. А то и вовсе не найдётся, причём последнее – с хорошей вероятностью. И в «Полночь» первым номером в этом списке попёрся только ведóмый чем-то вроде извращённой ностальгии (совершенно напрасной, кстати – внутри интерьер полностью изменился за прошедшие годы: перекрытия сломали, второй этаж снесли, оставив только галерею, барную стойку замкнули кольцом и вынесли в центр; не знать – не догадаешься, как тут раньше и было-то).       Но вот что именно здесь ему сразу же улыбнётся удача, и Кеннета кто-то вспомнит – на такое Айвен точно не рассчитывал.       – Дружок? – подбадривает он замолкшую было Синти. Удивительно, как много можно выудить из людей, просто повторяя за ними одно-два слова из сказанного.       – Из этих, – Синти дёргает плечом, и снова кривит рот на сторону. В общем-то из контекста понятно, что «этих» – в данном случае отнюдь не «членов кружка флористики», к примеру. – Кайл его зовут.       – Это наш бухгалтер, – радостно докладывает усатый, довольный возможностью легально посплетничать. – Кайл Такер. Ну, то есть, вообще-то он не наш, а приходящий.       – Приходящий?       – Да, на несколько заведений работает. У нас вот по вторникам обычно бывает, – объясняет мистер Голубая Рубашка.       – То есть сейчас он здесь? – быстро спрашивает Айвен.       – Не-а, уже ушёл. Вот минут за десять перед вами. Хотите я ему на пейджер скину, чтоб вернулся? – предлагает остающийся пока безымянным бармен. Синти, решив, что разговор исчерпал себя, молча разворачивается, и так же неспешно, как и пришла, цокает обратно в сумрачные недра зала, огибая стойку.       – Нет, спасибо, – решительно отказывается Айвен. – Лучше дайте его номер мне. И телефон, у вас же есть его визитка, наверное?       Пока услужливый собеседник карябает на листке бумаги координаты приходящего Кайла, из «поднебесья», ловко скользнув по металлическому трапу, спускается парень, возившийся со светильниками. Секунду-другую помедлив, он направляется к стойке и первым протягивает ладонь для приветствия.       – Я – Стив. Привет. Вы из полиции, я же правильно расслышал?       – Да, всё верно, – Айвен жмёт руку, разглядывая Стива. Тот высок ростом – выше самого Айвена, в котором добрых шесть футов – рыжеволос и конопат до изумления. Длинные тощие руки и ноги придают ему слегка комичный вид, как и светлые, а оттого почти невидимые брови.       – Что, у кого-то из наших неприятности? – хлопает глазами рыжее чучело. Ресницы у него тоже белёсые, будто выгоревшие на солнце.       – Нет, нет, – успокаивает Айвен. – Эти люди нужны мне как потенциальные свидетели. Хочу задать пару вопросов, и только.       Завладев фотографиями, Стив хмыкает.       – Ух ты, а я и не знал, что у нашего Ханки-Панки есть старший брат, – заявляет он.       – Кстати да, похож, ты смотри, – соглашается бармен, свесившись под опасным углом через стойку и заглядывая Стиву через плечо.       Айвен решает сегодня больше ничему уже не удивляться.       – Ханки-Панки?       – Ой, простите. Это просто прозвище такое, я знаю, дурацкое, но, понимаете, прицепилось. Его любимое выражение, вот и всё, – пускается в ненужные подробности Стив.       «Где-то там, высоко в горах, в затерянной долине Тибета, Далай-лама гордится тем, насколько невозмутим мой дух», – с иронией думает Айвен про себя, а вслух терпеливо спрашивает:       – Его?       – Наш уборщик, один из них. Дэмиен.       Фотокарточка, которую светотехник уверенно выбрал среди других, изображает Аллена Шрайбера.              ***       

[декабрь 1997 года]

             Он был знаком с ней всего несколько часов. Вряд ли они когда-нибудь увидятся снова. Но всё равно – встреча эта крепко засела у него в памяти.       Ещё бы, не каждый день твоя жизнь делает разворот на все сто восемьдесят.       Было это в декабре, под самое Рождество – то ли двадцать второго, то ли двадцать первого. Что-то в таком духе. В тот вечер они крепко поцапались с Анной, он вспылил и ушёл, хлопнув дверью. Сидел в машине, мёрз, как дурак, битых полчаса, пока сигареты не кончились, потом решил покататься. Просто так, развеяться немного, а то настроение было уж больно паскудное.       Когда свет фар выхватил красное пальто среди снежной круговерти – весь день шёл снег, а к вечеру началась уже настоящая метель, без шуток – то он сначала принял её за проститутку. Потом разглядел поднятый большой палец и сообразил – хичхайкерша. Сам не понял, почему остановился – обычно-то он попутчиков не брал, сколько ты глазки на обочине ни строй. Мало ли, на кого нарвёшься. Но она выглядела так молодо, совсем соплячка, а может дело было в погоде, или в том, как ему было тошно, или всё это сразу. Короче говоря, он тормознул, а она, не мешкая, подхватила свой тощий рюкзачишко, да и прыгнула на переднее сиденье. Это ему понравилось – бойкая.       – Подбросите до Палм-Спрингс? – спросила она, собирая снег с волос шарфом. Волосы у неё были красивые – тёмно-шоколадные крупные локоны до плеч, а шарф – тоже красный, как пальто, вязаный.       – Без проблем, – ответил он внезапно для самого себя. Он, вообще-то, собирался максимум до Рэдклиффа прокатиться, сигарет купить, но – какого чёрта? Почему бы и правда не рвануть в Палм-Спрингс. Отоспится в мотеле. Ну неохота ему сегодня домой возвращаться, и Анну видеть – неохота особенно.       Она улыбнулась, и сразу мордаха такая сделалась – ну чисто дитё, конфету дали, и радуется. Но потом снова стала грустная, уставилась вперёд на дорогу. Он тоже смотрел вперёд – уже с концами стемнело, едешь как в туннеле. Зверски хотелось курить.       Что-то она спросила его такое – то ли «У вас тоже настроение ни к чёрту, да?», то ли вроде того. Он буркнул сначала – дескать всё путём, нормально. А она посмотрела эдак искоса, но пристально, да и говорит: мол, мне-то вы можете рассказать. Мы ж видимся первый и последний раз в жизни. Это ведь почти как у священника на исповеди, только без моралей. Так что валяйте.       И тут его прорвало, вот честное слово. Они ехали и ехали через летящий навстречу снег, и он говорил, говорил без передышки – сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее, так что слова наскакивали друг на друга от спешки. Она слушала внимательно, изредка моргая, и почти молча, только кивала изредка. Тоже, если подумать, большая редкость – бабы они ведь обычно как радиоприёмник – верещат, не затыкаясь. Анна – та, например, никогда и двух минут кряду не могла его послушать, чтоб не перебить. А эта вот нет – слушала, да глазами лупала.       И он всё ей вывалил. Что жизнь у него – тоска, хуже не придумаешь. Что горбатился он ещё со школы, чтоб только из нищеты вылезти, и начать копейку зашибать, а теперь денег – лопатой греби – только тошно жить, хоть что ты делай. Что невеста нашлась – вроде всё при ней, из хорошей семьи, на юриста учится. Только пилит его, и ругаются они без конца и, в общем, как рот раскроет, то хоть вешайся сразу. Что он грёб и грёб, как проклятый – так вот она, американская мечта, без пяти минут сбылась: домик, заборчик беленький, невеста, барбекю на заднем дворе, даже собака и та завелась – а у него аллергия на эту тварь, как выяснилось, и грызёт она вообще всё подряд, зато Анна с ней только что не целуется. И что снится ему по ночам всё одно и то же, да такое, что и вспоминать неохота: то – как машина разбилась, а он же ехал тогда с родителями, сам чудом уцелел, то – как мамаша спьяну его вешалкой по заду потчевала, то – как в приюте потом пацаны гнобили, то монашки эти проклятые. Но чаще всего – пожар, конечно. Тот самый пожар.       Она слушала.       Он перевёл дух, да и добавил ещё сверху, что надираться стал по вечерам вообще как-то не по-детски, а всё потому, что иначе и не уснуть толком, и что бесит его, если уж начистоту, не только Анна – все бабы кругом его бесят, никогда у него с ними не ладилось, и да, он большой мальчик, и знает, как это называется, только тут у них всё на виду, и чем такое – лучше сдохнуть, или вот с Анной жить, что примерно одно и то же.       Она слушала.       Он спохватился лишь когда они проехали не только Палм-Спрингс, но и Нэшвилл, и вообще мчались уже совсем непонятно куда по пустой ночной дороге. Метель кончилась, снегу вокруг нападало дюймов шесть, не меньше, Луна ещё вылезла – стало как на открытке.       Она сказала – ничего, вам это было нужно. И добавила – мол, мне, если честно, не важно – в Палм-Спрингс ли, в Нэшвилл, или к дьяволу на рога – потому что бегу-то я от себя подальше, а это всё равно – куда. Только прямо в поле не высаживайте, а то холодно.       Они посмеялись.       Потом доехали до Спринг-Хилл, он заправил машину. Купил сигарет себе, ей купил гамбургер. Она есть не стала – в рюкзак спрятала. И сказала – слушайте, я вам свой совет дам, а вы уж решайте, как поступить.       Мой совет – бросайте вы всё, и город этот ваш, ведь он дыра дырой, и Анну – стерва она, и собаку тоже бросайте. Мы ведь не вечно на свете живём, вот помрёте вы – завтра, допустим – встретит вас святой Пётр, ключами побрякает, да и спросит – много радости-то в жизни было у тебя, парень? А вы ему – не было, дескать, радости, мистер апостол, так и докладываю. Была у меня собака блохастая, и невеста нелюбимая, и домик с заборчиком, и работа-лямка, а радости не было.       Жизнь ведь одна всего, сказала она, и уж такая короткая, так езжайте хоть белый свет посмотрите, что ли. У вас вон даже деньги водятся, не то, что у меня. Назовите это отпуском, если так спокойнее. Может, потом и правда вернётесь – под старость. Но я думаю – не захотите.       Он курил, и слушал.       Слушал и думал – может права она, а?       А она шарф свой обратно по самые глаза намотала, попрощалась – всего, мол, хорошего, и удачи вам. Да и пошла себе – мотель искать, наверное.       Так он и не спросил, как её хоть звали-то.       Жаль. Хорошая была девчонка.              ***       

[14 июля 1998 года,

вторник]

             – Синти! – зовёт он через стойку. Та делает вид, что глухая – хотя слышит его, видно же. – Синти!!!       Наконец-то она идёт к нему. Губы напомаженные куриной гузкой сложены, вся из себя точно королева в изгнании. Подошла, смотрит. Ни «здрасьте», ни «как поживаете». Ну и он тогда здороваться не станет.       – Кайла не видела? Освободился уже?       – Я почём знаю, – роняет свысока, и головой ещё трясёт, чисто коза, – он твой хахаль, а не мой.       Вот ведь противная баба.       Кайл, к счастью, сам находится – наскакивает сзади, будто не в меру игривый щенок, хлопает по плечу. Улыбается так, что того гляди щёки треснут. Закончил, стало быть; отлично.       – Вау, отпадно выглядишь! Привет, – он и сам лыбится в ответ, как дурачок, но поделать ничего не может – правду же сказал. Кайлу обалдеть как идёт эта рубашка, и синий цвет вообще очень идёт.       – Ну что, погнали?       – Подожди, это же твоя любимая – неужели не хочешь потанцевать?       – Чёрт, да! – Кайл утаскивает его в пляшущую круговерть.       «Life in plastic, it’s fantastic…»       – Oh, I l-love you, Ken! – повторяет за певицей Кайл тоненьким голоском и хихикает, как умалишённый.       Ну вот что ты будешь делать?       Он дёргает его за нос – не ври мол, Пиноккио.       Кайл только смеётся.              ***       

[11 августа 1998 года, вторник,

6.10 вечера]

             – Знаете, это, конечно, не моё дело, только Кайл зря с ним связался. Он классный парень, простоватый, может, но добрый, а у этого хлыща одни шуры-муры на уме, – Дэмиен осуждающе качает головой. – Он даже ко мне подкатывал пару раз, отстал только когда я ему руку чуть не сломал. Я ему – «чувак, это противозаконно». А он мне – «да ладно, пошалим немного, что такого-то». Ой, простите, наверное я зря это вам, да? В смысле – я не собираюсь выдвигать обвинение, или что-то в этом роде. Я просто, ну, чтоб вы понимали, что за человек такой, – глядя Айвену в лицо, его собеседник беспокойно ёрзает.       – Ничего, это не под запись, – успокаивает Айвен. – И, в любом случае, всё, что вы сейчас скажете, дальше меня не пойдёт. Если нужно будет дать официальные показания – вас вызовут дополнительно, а пока мы просто беседуем, вот и всё. Не беспокойтесь. Кстати, для дачи показаний положен оплачиваемый отгул, – последняя реплика вызывает у Дэмиена мимолётную улыбку.       Они сидят друг напротив друга в крошечном служебном помещении, где кроме стола, укрытого обшарпанной клеёнкой, и пары разномастных стульев имеется ещё электрический чайник, аккуратно накрытый стёганым одеялом топчан, шкаф с уборочным инвентарём и календарь за 1976-й год, пришпиленный к тыльной стороне двери. За тонкой стенкой грохочет музыка, тяжёлое буханье басов отдаётся в костях неприятной вибрацией. Мальчишка – а это именно мальчишка, понятно почему рыжий Стив принял его за младшего брата Шрайбера – пожимает плечами.       – Всё равно не дадут, – жалуется он со вздохом. – Я ж у них не по договору работаю, я несовершеннолетний. Ой, – в том, как расширяются его глаза, словно бы в невольном испуге от новой оплошности, Айвену чудится что-то наигранное. – У меня и правда язык как помело, не зря говорят, да?       И дело не столько в том, что, даже на намётанный взгляд Айвена, Дэмиен и Аллен реально на одно лицо – только первый лет этак на десять помладше, да ещё «украшен» небольшим шрамом на подбородке. Дело в подспудном ощущении какой-то неправильности. Даже будь ты берёзовым поленом без признаков высшей нервной деятельности – а за дюжину без малого лет в полиции какую-никакую интуицию неизбежно отрастишь. И прямо сейчас эта интуиция шлёт неразборчивые, но настоятельные сигналы: «Что-то не так. С этим парнем что-то не так».       – А родители не возражают, что ты подрабатываешь в таком местечке? – хмыкает Айвен.       – А я их забыл спросить, – мигом ощетинившись, Дэмиен скрещивает руки на груди. – И мы вроде бы Кена обсуждаем, не меня. Вот и давайте про их шуры-муры с Кайлом, или там ещё про что спросите, а ко мне не лезьте.       – Воу-воу, парень, полегче, – примирительным жестом поднимает руки Айвен. – Я по себе знаю, каково это – оказаться далеко от дома, в большом городе, одному. Это нелегко. Я просто хочу, чтоб ты знал – кому-то не наплевать. Даже если я ничем не могу тебе помочь – мне не всё равно, ясно?       Поза Дэмиена взраз теряет половину своей агрессивности, плечи понуро опускаются.       – Ни черта вы не знаете, – устало говорит он, и трёт шею ладонью. – Мои родители – амиши. Для них без разницы, для них и «Макдональд’с» – уже гнездо порока, усекли? А как по мне, тут хотя бы платят нормально.       – Ты – румспринга? – Айвен мысленно поздравляет себя с тем, что его небольшая проникновенная речь, видимо, попала в цель. Надавить на мальчишку всегда успеется, в случае чего.       – Ого, – невесело усмехается тот. – По телеку слышали, или ещё где? Нет. Я свалил оттуда с концами, как только шестнадцать стукнуло. Не хочу всю жизнь прожить в грёбаном средневековье. В мире столько всего, и если они думают, что джинсы, или Дисней, или пончики – это грех, то пусть катятся к чёрту, о’кей? Я сам в состоянии о себе позаботиться, и получше, чем стадо фанатиков.       Айвен выслушивает эту тираду, не перебивая.       – Так это – точно не твой родственник? – вопросительно кивает он на фотокарточку Аллена, когда Дэмиен, иссякнув, умолкает.       – Говорю же вам, в жизни не видел этого парня, – Дэмиен упрямо выдвигает вперёд челюсть и снова беспокойно поводит плечами. – Как по мне – довольно жутко, скажете – нет? Мы и впрямь похожи. Хотя знаете, я читал как-то – в Интернете; вы знаете, что такое Интернет? Интернет – это грех… так вот, я читал, что вроде бы у каждого на Земле есть штук семь двойников. Представляете, не один, или два там, а целых семь долбаных штук, прямо как клоны, а?       – Да уж, немного жутковато, – покладисто соглашается Айвен. – Ладно, нет – так нет. Кстати, я сам родом из Огайо, у нас там была община амишей неподалёку – в Холмсе. Мы не земляки, часом?       – Нет, я из Бёрд-ин-Хэнд. Можете катиться туда, если вам так охота разнюхивать. – Дэмиен встаёт, и сердито одёргивает свой синий рабочий комбинезон. – А мне пора пойти проверить, наверняка кто-то уже успел наблевать в сортире. У меня, знаете ли, работа есть, мистер.       – Ещё маленький вопрос. Ты когда-нибудь бывал в Кентукки?       – Нет. И не горю желанием. Ну, так я могу идти?       – Иди, конечно. Удачного вечера, – прощается Айвен.       Дэмиен разворачивается и демонстративно хлопает дверью – впрочем, звук тонет в пульсирующих ритмах танцпола, так что нужного эффекта не выходит.       Айвен некоторое время задумчиво смотрит ему вслед, но потом, встряхнувшись, тоже поднимается из-за стола и проверяет пейджер. Там обнаруживается непрочитанное сообщение: «У нас есть совпадение сигнатуры: мужчина, май прошлого года, Ланкастер. Свяжитесь, как сможете, есть что обсудить. Шульц».       – Очаровательно, – бормочет Айвен, и выходит из комнаты отдыха персонала навстречу бушующим волнам музыки и мечущимся лучам подсветки, похожим на безумные маяки.       Пока он вдоль стенки пробирается к выходу, его сопровождают первые аккорды «Wannabe».              ***       

[11 августа 1998 года,

вторник,

6.50 вечера]

             – Приехали, – только и говорит Зои, заглянув в пакет. – Тебя вообще охрана как с этим внутрь пропустила?       – Нормально пропустила, я же сотрудник всё-таки. Сказала, что вещдок, – Кира из всех сил делает вид, что не понимает, чем вызвано недовольство подруги.       Зои устало падает обратно на стул, и горбится, свесив кисти между расставленный коленей.       – Моя дорогая Норма Бейтс, – сокрушается она, обращаясь к исцарапанному полу. – Я просто хочу понять, ты осознаёшь, насколько это затасканное клише: маньяк с топором?!       – Слушай, ну а ты как предлагаешь – кухонным ножиком ему голову отпилить? – возмущается Кира в ответ. – Или ты невзначай запамятовала упомянуть про какой-нибудь менее экстравагантный метод прикончить не-умерших, а? – она подбоченивается с видом скандальной жёнушки. Зои душераздирающе вздыхает.        – Ещё огонь, разумеется, – говорит она, и тут же вскидывается, – Нет!!! Ты не потащишь с собой грёбаный огнемёт!       – …да у меня и нету, что ты, – бормочет Кира, но по её лицу проскальзывает едва заметная тень расчётливой задумчивости.       – Или канистру с бензином, или ещё какую хрень, ты меня хорошо поняла? – продолжает Зои, на каждом слове тыча пальцем в сторону Киры.       – Ладно-ладно, успокойся, – кротко соглашается та. – Никакого бензина, и прочего, я обещаю. Старый добрый топор. Не нужно нервничать.       – Параноидальная сучка, мать твою, – Зои скрещивает руки на груди. – В угол куда-нибудь приткни пока, что ли. Боже, надеюсь Смит не увидит, а то точно решит, что мы ненормальные. Ты бы хоть в рюкзак его спрятала, я не знаю.       – Кто бы мне тут заливал про паранойю, – огрызается Кира, засовывая в щель между тумбой для принтера и подоконником бумажный пакет, из которого красноречиво выпирает рукоять топора. – Когда моя собственная, чёрт бы тебя побрал, лучшая подруга скрывает от меня…       – Да не скрывала я ничего! – Шипит на неё Зои.       – …правду о том, что происходит, – повышает голос Кира, демонстративно «не слыша» Зои.       – Зар-р-раза! Ну ладно, я скрывала, но не от тебя – от Айвена. А потом просто забыла, что тебе не сказала, ясно? Просто! Забыла! – Зои срывается на крик.       – И про письмо – тоже забыла? – Кира прожигает её взглядом.       – Я собиралась рассказать! – огрызается Зои.       – Годика через два, – припечатывает Кира. – То есть маньяк, убивший минимум трёх человек – он тут опасен, не я, ты не путай, пожалуйста – так вот, этот хрен, он не просто знает, что ты, он ещё и в курсе кто ты, а ты знаешь о нём – что? Правильно: ни-хре-на!       – Я знаю его адрес, – возражает Зои.       – Ещё один, ага. Так вот, не перебивай. И ты считаешь, что меня вся эта петрушка с угрозами совсем ни капельки не касается, да?       – Если б я так считала, то вообще бы тебе не рассказывала ничего с самого начала, – Зои трёт глаза и лоб ладонью. Её злость перегорела, осталась только усталость. – Может, так и надо было сделать. Ничерта он не знает, Кир. Он просто запугивает, пальцем в небо ткнул, понимаешь? Или по-твоему этот, который про Фредди Крюгера снимал – тоже персонально ко мне обращался?       – Хватит мне врать, – Кира раздувает ноздри, – сама же в это не веришь ни фига. И кошку тебе, конечно, вовсе не он притащил, и на немецком чисто случайно изъясняется – подумаешь, совпадение!       – Куча людей знает немецкий! Вон, Эрик например – вообще этнический немец.       – Думаешь, это он? – серьёзно спрашивает Кира, сводя брови.       Зои со стоном роняет голову на стол справа от себя, и несколько раз стучится о столешницу лбом.       – Короче, – подытоживает Кира. – Ты берёшь меня, я беру топор, и обсуждать тут больше нечего.       Зои бормочет в поверхность стола какую-то фразу на немецком. Кира засовывает руки в задние карманы форменных штанов.       – Смит во сколько обещал быть?       – В семь, – отвечает Зои, не поднимая головы.       – Сгоняю за кофе тогда, – дверь в кабинет хлопает, но через несколько секунд Кира заглядывает обратно.       – Слушай, просто уточняю: а вот колья, они действ…       Зои швыряет в неё степлером.              ***              Айвен открывает дверь плечом, потому что обе руки у него заняты – в левой распухшая от бумаг рабочая папка, в правой – кофейный стаканчик с эмблемой «Старбакс». В следующую секунду он, машинально пригнувшись, уворачивается от столкновения с предметом, запущенным ему в голову. Дырокол со стуком падает в коридоре позади него. Вскочившая Зои смущённо ойкает, разглядев, кто чуть не стал её жертвой.       – Простите, – она покаянно прижимает сложенные ладони к груди, – я думала, это Кира вернулась.       Айвен задирает брови.       – Тёплое приветствие. – Комментирует он с иронией. – Вы такое приберегаете специально для близких друзей, или мне тоже стоит быть начеку?       – Зависит от того, станем ли мы близкими друзьями, – смеётся Зои. – А у вас отличная реакция!       Айвен сгружает папку и кофе на стол в центре кабинета, снимает пиджак и рушится на стул, разминая шею пальцами.       – Спасибо. Я когда-то в ассоциации каскадёров состоял, там реакция – это всё, – после этих слов он морщится: то ли недоволен, что в кои-то веки проговорился о своём прошлом, то ли из-за боли в мышцах.       – Ого, – Зои не обманывает ожиданий, и хлопает глазами совершенно по-детски, – а почему ушли? Травма, наверное?       – Свои главные травмы я ещё до поступления на каскадёрские курсы собрал, – Айвен смотрит на Зои искоса, покусывая губу, – там… долгая история, в общем. У меня, как принято говорить, была бурная молодость.       – Да у вас вроде бы и сейчас не старость? – Зои критически оглядывает собеседника. – Вам же, кажется, ещё и тридцати нет? Хотя по виду я бы и вовсе двадцать с хвостиком дала.       – В конце месяца тридцать семь исполнится. – Айвен оставляет в покое свою шею, и складывает руки на столе, бесцельно потирая костяшки большим пальцем.       – Ничего себе, так мы ровесники, выходит, – качает головой Зои. – А по виду ни за что не скажешь.       – По вам тоже не скажешь, – возвращает комплимент Айвен, сканируя собеседницу взглядом точно так же, как она его за минуту перед тем. – Я ещё при нашей первой встрече поразился. Не знаю толком сам, чего ожидал, но смотритесь вы чисто школьницей, притом ещё не из старших классов.       Зои фыркает.       – Это потому что я – мелкая. Маленькая собачка – до старости щенок. А вот вам, конечно, можно позавидовать.       – Здоровый образ жизни, правильное питание… – абсолютно серьёзно поясняет Айвен, глядя ей прямо в глаза.       – …и не менее двух литров жидкости каждый день – в виде кофе, – в тон ему заканчивает Зои. Айвен усмехается.       – Следующий шаг – употреблять кофеин внутривенно, – соглашается он. – Вкус у здешнего из автомата до того мерзкий, что я уже подумываю.       На этих словах дверь снова распахивается, являя немного взъерошенную Киру.       – Извини, там очередь, – выпаливает она, и тут замечает Айвена. – Здрасти! А почему у нас дырокол в коридоре лежит, это типа на меня капкан?       – Да, но ты, к сожалению, не попалась, – соглашается Зои, и идёт подобрать свой метательный снаряд (а заодно и степлер, закатившийся под сейф). Кира ставит на её стол принесённый кофе, и жадно присасывается к собственному стакану.       – Дамы, – начинает Айвен, откашлявшись, когда Зои возвращается на место, – я убедительно прошу вас не разглашать информацию, которую мы сейчас будем обсуждать.       Дождавшись двух кивков, одного – угрюмого, и одного – понимающего, он продолжает:       – Для начала хочу напомнить, что к настоящему моменту мы установили следующие факты. Первое. Машина, по документам принадлежащая Аллену Шрайберу, была замечена свидетелем в ночь исчезновения Дэвис. Второе. Согласно документам, Аллен Шрайбер в июле текущего года скончался. Третье. Как мне сообщила мисс Шульц, у нас есть совпадающее по сигнатуре преступление, совершённое в мае прошлого года. У Аллена на этот период – железобетонное алиби. Четвёртое. Преступник очень тщательно, даже профессионально, подчищает за собой все следы – кроме следов ДНК. Пятое. Отпечатки пальцев Аллена Шрайбера обнаружены в телефонной будке, откуда совершён звонок одному из специалистов, консультирующих расследование, – Айвен кивает в сторону Зои. – Любопытно, кстати, что не мне, хотя именно я веду это дело, а вам.       – Угу, – соглашается Кира, собрав лоб задумчивыми складками. – Что-то вы издалека начали, не на совещании же. Давайте к сути.       – Терпение, пожалуйста. – Айвен подравнивает торчащие из папки листы. – Наконец, шестое – Аллен Шрайбер опознан по фото как любовник Пирсонса.       Поймав удивлённые взгляды, он поясняет:       – Я только что из ночного клуба, где любил зависать покойник, повезло быстро найти свидетелей. Это, я повторяю, чистые факты, без интерпретаций. Наша версия на настоящий момент: покойный Аллен Шрайбер не совершал преступлений ни в этом году, ни в прошлом. Его машиной, квартирой и его личностью в целом пользуется двойник, а именно – Бертрам Шрайбер, чья смерть в 1988 году была фиктивной. Главное слабое звено в этой гипотезе – утверждение, что оба брата имеют совпадающие отпечатки пальцев.       – Вы намекаете, что это не так? – спрашивает внимательно слушавшая детектива Зои.       – Именно, – кивает тот. – Я запросил дактилоскопистов – чисто из привычки перепроверять полученную информацию, вы понимаете – и вот что они мне ответили. – Он вытаскивает из папки первый лист, и щелчком оправляет его по столу в сторону Киры. – Вероятность совпадения настолько невелика, что её можно всерьёз не рассматривать.       – Но тогда, подождите, если у них всё-таки разные «пальцы», а в могиле лежит именно Аллен… – Зои не договаривает; они с Кирой обмениваются напряжёнными взглядами.       – Можно было бы эксгумировать останки, и провести сравнительный анализ ДНК, – понимает её по-своему Айвен, – и у нас даже есть ДНК из слюны с тела Пирсонса, но это никак нам не поможет.       – Почему? – Кира подпирает подбородок ладонями, теребя в пальцах самый кончик косы. – А, стойте, понятно. Уж ДНК профиль-то у них точно один на двоих.       – Да, – соглашается Айвен, – у нас нет ДНК, достоверно взятого от Аллена или Бертрама, а если бы и был – мы оказались бы не в состоянии их различить.       – Всё равно нужно заказать исследование, – спорит Зои. – Хотя бы для того, чтобы понять, оставил ДНК на Пирсонсе один из братьев, или какое-то третье лицо. Опознание по фото тут ничего не значит – мог состоять в связи с ним, а убил его кто-то ещё.       – Я уже жду ответа по образцам, изъятым в квартире Пирсонса, – Айвен делает пометку в блокноте, – но вы правы, стоит добавить к ним образцы из жилища Шрайбера, если там будет что-то пригодное для выделения ДНК. Очень не хочется возиться с эксгумацией.       – Там, кстати, уже проводили обыск? – интересуется Кира.       – Нет ещё, ждём ордер. Но, хочу вас обрадовать, в розыск мы его всё-таки объявили: как неустановленное лицо, по фото. – Айвен прикладывается к стаканчику с кофе.       – Круто, – хмуро кивает Кира. – Ладно, версию с Бертрамом мы похерили, отлично, но тогда это и вовсе какой-то абсурд. Первая жертва не может быть Аллена, потому что он был далеко, вторая не может Берта… нет, подождите, я запуталась. Хотела сказать, что может звонил не он, но это всё равно не имеет смысла.       – Правильно, – серьёзно кивает Айвен. – Знаете, есть такой анекдот: сидит Кай во дворце Снежной королевы, складывает льдинки, и жалуется – что-то, как ни верчу, а слово «ВЕЧНОСТЬ» собрать не получается.       Девушки слушают коллегу со всё возрастающим изумлением, а тот продолжает вдохновенно:       – И вот пришедшая Герда спрашивает: «Кай, а Кай! А какие у тебя вообще буквы есть?» И Кай ей отвечает: «Известно, какие – Ж, О, П, А…»       Кира громко гогочет, уткнувшись лицом в сложенные ладони, Зои тоже фыркает, больше от неожиданности.       – О’кей, так, по-вашему – у нас не те буквы? – говорит она, отсмеявшись.       – Да. Я и сам дурак, признаться, что не подумал сразу. – Айвен щурится, и вид у него в этот момент – совсем мальчишеский. – Не нужно затевать никаких махинаций с телами. Достаточно один раз влезть в нашу базу и подменить отпечатки.              ***              Фраза шлёпается между ними, как дохлая ворона на капот едущего автомобиля – оживление резко сменяется шокированным молчанием.       – Вот же дерьмо проклятое, – медленно, выразительно проговаривает наконец Зои. – Вы ведь в курсе, что к нашим базам доступ только из внутренней сети?       – Слушайте, эта фигня насчёт волокон и прочего теперь прямо заиграла новыми красками, – подхватывает Кира, очнувшись. – Айвен, ненавижу это говорить, но вы, похоже, правы. Это кто-то из наших. Ж-жопа, действительно.       Зои, рванувшаяся к одному из терминалов у стены, вызывает там какую-то форму, пролистывает несколько экранов и начинает лихорадочно печатать.       – Я, конечно, сейчас по логам найду, кто работал с этой записью, – бросает она через плечо. – Но получается, что это могут быть отпечатки Ала, Берта или никого из них, или вообще чьи угодно. Ну, почти. Не ваши, например, потому что вы тоже есть в базе, как и я. Единственный способ – сравнить непосредственно с телом, да и то будет неоднозначно. То есть мы сможем понять – его или не его отпечатки в базе, но всё равно не будем знать – кто он.       Айвен только вздыхает. Он встаёт со своего места и с любопытством заглядывает Зои через плечо.       – У вас есть возможность отследить внесённые изменения?       – Да, – отвечает Зои, вызывая командную строку и что-то быстро в ней набирая. – Для каждой записи хранится история действий, совершённых с ней. Поскольку работа с системой авторизованная, то в журнале будет видно, кто и когда… Так, а вот и сюрприз. – Перебивает она сама себя. – Запись не корректировалась. Кто бы ни мухлевал с картой, он либо сразу ввёл неверные данные, либо у него доступ на уровне администратора системы. Чёрт!       Треск клавиш усиливается. Оставшаяся сидеть за столом Кира широко зевает, и тянется к забытому Зои картонному стаканчику.       – Всё, мы её потеряли. Айвен, идите сюда, она всё равно не будет с вами разговаривать, пока не сменит свои драгоценные админские пароли.       Айвен отлипает от спинки кресла Зои, но за стол не возвращается, а идёт к окну.       – На самом деле, – произносит он задумчиво, глядя в густеющие за стеклом сумерки, – у нас есть пара довольно очевидных кандидатур. Например, мне очень интересно, почему мистер Фоерштайн сообщил нам явную дезинформацию.       – Зои, – зовёт Кира.       Та нетерпеливо дёргает плечом:       – Минуту.       Кира вздыхает.       – У нас есть база данных по служебным командировкам, – сообщает она Айвену. – Можно проверить, не был ли кто из наших в Пенсильвании в прошлом году. Правда, это могла быть не командировка, а, допустим, отпуск или вообще короткая поездка на выходные, но можно порыться по личным делам, поискать упоминания.       – Хорошо. Это хорошо, – Айвен засовывает руки глубоко в карманы и поворачивается. – Собственно, что хотел – я вам рассказал. Ах да! Зои, помните, вы спрашивали, что случилось с родителями Шрайбера?       Зои, перешедшая от одного терминала к другому, соседнему, издаёт какой-то неопределённый звук. На экране перед ней мелькают абзацы служебного файла. Сочтя это за достаточное поощрение, Айвен продолжает:       – Вам понравится. Отец Шрайбера пропал без вести, когда братьям было три года. Мать совершила самоубийство: вскрыла шею ножницами.       Кира длинно присвистывает.       – Родители Пирсонса – я, на всякий случай, узнал и про них – разбились в автокатастрофе, нетрезвое вождение. У Дэвис – оба живы, но лишены родительских прав. – Айвен поводит плечами, словно стряхивая невидимую ношу. – Вот так-то.       Он выкидывает кофейный стаканчик в урну, подцепляет на плечо пиджак и берёт папку.       – Пойду к себе, если будете полуночничать – позвоните, возможно смогу присоединиться.       – Детка, – тихо говорит Кира, как только за Айвеном закрывается дверь, – зря ты ему не сказала. Он всё равно будет под Эрика копать, настырный.       – Не сказала – о чём? – рассеянно спрашивает Зои, не отрываясь от компьютера.       – О считалочках, и о письме, – терпеливо поясняет Кира. – И, что самое паскудное, теперь даже я буду подозревать Эрика – он наш единственный эксперт, который шпарит по-немецки. Вход в интрасеть у него есть, знаний о том, как не наследить – более чем достаточно. – Она сердито дёргает себя за косу.       Зои упрямо поджимает губы, глядя в монитор перед собой.       – Вот сходим с тобой на тот адрес, и ты увидишь, что неправа. Погоди точить на Эрика свой топор, мисс Паранойя, – говорит она.       – Ох, детка, – только и отвечает Кира.       Она приоткрывает окно и жадно втягивает ноздрями тёплый ночной ветер.              ***       

[16 января 1996 года,

вторник]

             – Слушай, ты не подумай, что я из личного интереса. Так, простое любопытство… – Кира накручивает кончик косы на указательный палец со старательно-безразличным видом.       – Хм? – Зои отрывается от клавиатуры, и бросает на неё вопросительный взгляд поверх монитора.       – Почему ты ни с кем не встречаешься?       – А почему ты думаешь, что ни с кем?       – Хотя бы потому, что ты, да я, да мы с тобой торчим тут в половине одиннадцатого вечера далеко не в первый раз. Ты не особо домой торопишься. Значит, или брак в терминальной стадии – а кольцá ты не носишь – или у тебя даже кошки нет, которую по вечерам покормить и приласкать надо.       – Впечатляющая дедукция, Холмс! – Зои картинно прижимает ладонь к сердцу и закатывает глаза, изображая восхищение. Кира с улыбкой качает головой.       – Так всё-таки? Ты ведь не старуха, не уродина…       – Ну спасибо! – смеётся Зои.       – …а у тебя, если так продолжишь, кой-чего зарастёт за ненадобностью, весталка ты наша.       Зои пожимает плечами и горбится, прячась за монитором.       – Мне просто кажется, что я пока не готова серьёзным отношениям, – бормочет она из своего укрытия.       – Так никто никогда не готов, – философским тоном произносит Кира, запихивая стопку бумаги в напольный копир. – Они просто случаются и всё, – она с грохотом задвигает лоток, и прислоняется боком к трудолюбиво гудящему агрегату. – А к несерьёзным?       – Тем более.       – Что, какой-то парень разбил тебе сердечко? – Кира прищуривается, и стреляет в направлении Зои взглядом, который не назовёшь иначе, чем азартный. – Хм, погоди-ка. Не парень? Девушка?       – Господи, нам обязательно обсуждать это? – Зои выглядывает из-за монитора, как солдат из окопа.       – Какая она была? Красивая? – Кира упорно не желает отвязываться.       – Да, – рубит в ответ Зои. – Ты скоро там? Я домой хочу, щас всю технику отключать начну уже нахрен.       Кира дефилирует к рабочему месту Зои и ставит локти сверху на её монитор, а подбородок кладёт на локти, нависая. Зои смотрит на неё, вжав голову в плечи и нахохлившись, как воробушек.       – И? Что случилось? – лукаво поднимает брови Кира. Перевод: «Давай же, я жажду грязных подробностей».       Но Зои снова отвечает почти односложно:       – Она умерла. Несчастный случай.              ***       

[22 июня 1984 года,

пятница,

незадолго до полуночи]

             – Не против, если я куплю тебе выпить?       Её звали Тесса.       Встретились они в том самом ночном клубе, где Зои выступала дважды в неделю.       – Я не пью с незнакомыми.       Зои скашивает глаза на девицу, тихонько подсевшую к её правому локтю. На первый взгляд картина вполне приятная: белая кожа груди и плеч в обрамлении топа-корсета, перчатки до локтя, шёлково блестящие пряди иссиня-чёрных волос (похоже настоящие, в отличие от её собственных, купленных за 69.99 в магазине париков). Плюс тонна готического макияжа, но куда без него. Всё вместе это напоминает Белоснежку, или, может быть – куклу «Барби», исполненную в монохроме: ограниченный выпуск, только для настоящих ценителей. Тонкая шея, хрупкие запястья, нежная кожа на висках. Незнакомка очень хороша собой и очень молода.       В тот вечер она не работала, просто сидела у стойки, таращась на беснующийся танцпол. Латекс, кожа, металл, чёрная помада, пирсинг, пот и похоть – ведьмин ли шабаш или модная вечеринка, сам дьявол – и тот не разберёт. С другой стороны, ей тут как раз самое место, если вдуматься: что может быть уместнее для ходячего мертвеца без души?       Растравляя себя подобными мыслями, Зои делала вид, что потягивает напиток – какой-то глупый коктейль с претенциозным названием: то ли «Поцелуй вампира», то ли «Кровь девственницы» – она никогда не могла толком запомнить, да и не хотела – просто тыкала пальцем в барную карту: «Это».       – Ну так давай познакомимся, – кукольного вида красавица вдруг хулигански подмигивает, и это выглядит очень потешно: будто «Барби» вдруг решила стать «дрянной девчонкой». – Меня зовут Тесса, второе имя Джин. Это сокращение от Джезабели…       Девица делает драматическую паузу, расширив глаза, и заканчивает, подпустив томности в голос:       – …и все говорят, что целовать меня нужно под тоник, не то будешь под столом с первого шота. Хочешь проверить?       Зои даже смеётся от неожиданности – настолько дурацкий и нахальный подкат ей давненько не встречался. Но затем они и правда заказывают джин – а губы Тессы очень тёплые, сладковатые, и пахнут можжевельником.       Из динамиков звучат «Bauhaus», мрачная повторяющаяся нота бьётся, как муха в паутине, и голос, искажённый электронным эхом, вторит ей: «undead, undead, undead…»       Зои открывает глаза и облизывается.       – Давай-ка найдём местечко поспокойнее.       Они оставляют деньги на стойке, придавив стаканом, и идут к выходу, взявшись за руки, лавируя сквозь танцующую толпу.       На секунду Зои мерещится, что это – какой-то первобытный праздник, а сама она – жрица безымянного, древнего и недоброго божества, только что избравшая жертву. Она старательно отгоняет эту мысль, стискивая узкую девичью ладошку, горячую даже сквозь ткань перчатки.       Откуда было ей знать тогда, чем всё закончится? Откуда было знать, что Тесса покажется – догадливой, а окажется – одержимой, просто так случится, что в своей одержимости она случайно угадает правду? Что в кукольной головке гнездится безумие почище её собственного – бездна взывает к бездне, не нужно даже особенно всматриваться, хватит всего одного случайно брошенного взгляда. Откуда было знать, что они сделают друг другу – и друг с другом?       Неоткуда, наверное.       Она и не знала.       Вампир и жертва, кровь и секс – стандартный сюжет для готического романа.       Вот только любые сюжеты с участием вампира заканчиваются смертью.       Иногда – его собственной.       Но гораздо чаще – ещё чьей-нибудь.              ***       

[11 августа 1998 года,

вторник,

10.23 вечера]

             Как обычно, что-то сразу же идёт не по плану.       Во-первых – дверь, к их удивлению, не заперта. Во-вторых, за ней царит абсолютная тишина, что уже не сулит ничего хорошего – ну не станешь ты сидеть с дверью нараспашку, если только не ждёшь с минуты на минуту разносчика пиццы или приятеля, отбежавшего купить сигарет. Нет, случается, конечно, что люди забывают запереть за собой, уходя, но…       В общем – настораживающее начало.       Легонько пнув створку носком ботинка, и затаившись слева от косяка, Кира долго и вдумчиво принюхивается. Дверь, медленно, в точном соответствии с моментом – не хватает только зловещего скрипа – отворившись, наконец замирает в распахнутом положении. Видимый участок квартиры – небольшой холл, стильно, хотя и несколько минималистично оформленный (зеркало на стене, напольная ваза с сухоцветами, вешалка с тумбой внизу) – залит ярким электрическим светом и совершенно лишён намёков на чьё-либо присутствие внутри.       Зои посылает Кире вопросительный взгляд. Та еле заметно кивает, отлипает от стены и просачивается в квартиру. Зои входит следом и тихонько притворяет за собой створку, так, чтобы замок не защёлкнулся.       – Эй, есть кто дома? – громко произносит Кира в пространство. Ответом ей служит только ватная тишина.       – Ну? – нетерпеливо шепчет Зои.       – Им тут всё провоняло, – вполголоса отвечает Кира. – Даже так чую, хотя для уверенности я б перекинулась всё же. Кроме нашего ублюдка тут живёт или очень часто тусит второй, его запах не знаю. И есть ещё что-то…       – Да, – непроизвольно облизнув губы, соглашается Зои. – Кровь.              ***              «1556, Бродвей», – он захлопывает блокнот. Что ж, адрес верный. Сам жилой кондоминиум смотрится довольно презентабельно – старое, но ещё не выглядящее ветхим здание, мощёная плитами дорожка вдоль узкой ленты газона, крылечки с коваными перилами, на окнах первого этажа – ящики с цветами. Найдя нужный подъезд, он дёргает за ручку массивную входную дверь. Лифт, как и ожидалось, тоже весьма старомодный. Справа и слева – два блока по три квартиры, значит четыреста четырнадцатый номер должен находится на девятом этаже. Он нажимает кнопку вызова, и прислушивается к натужному громыханию в огороженной сеткой лифтовой шахте. Вроде бы работает. Отлично.              ***              Уютная гостиная с кухонным отсеком, отгороженным обеденной стойкой, оказывается пуста, как и спальня с кроватью, при виде которой Кира издаёт похабный свист и комментирует – «вот это траходром». На микроволновке сверху лежит надкушенное яблоко, в кресле у окна забыт свёрнутый трубкой пятничный выпуск «Дейли-Ньюз», в кухонной раковине – одинокая чашка из-под кофе. В целом жилище производит на редкость мирное впечатление – абсолютно обычная квартира среднего класса, обставлена со вкусом, но без особой фантазии. Ничего общего с логовом Шрайбера, например, где так и разило лежалым мусором и застарелым безумием.       Кровью несёт из ванной комнаты, и войдя внутрь, Зои испытывает странное смешанное чувство: то ли отшатнуться, то ли наоборот подойти поближе. На первый взгляд, кафель и сантехника выглядят чистыми – даже на удивление чистыми для жилища холостяка. Однако вид этот обманчив – судя по тому, как коротко втягивает воздух между сжатыми зубами Кира у неё за спиной, Зои понимает – она тоже чует это: если обрызгать отделанную в весёленьких розовых тонах комнату люминолом, то стены, пол, раковина, ванна, даже потолок – всё засияет не хуже рождественской ёлки.       – Что ж, – бормочет Зои, – а вот и комната для игр, очевидно.       Кира, не ответив, оборачивается через плечо, и насторожённо прислушивается – до неё доносится лязганье остановившегося на площадке лифта.              ***              В последний раз сверившись с блокнотом, он звонит в звонок. Электрическая трель звучит неожиданно близко и громко, и через секунду становится понятно, почему: между косяком и створкой двери зияет полудюймовая щель. Толкнув незапертую створку, он стучит по открывшейся двери костяшками пальцев:       – Мистер Такер? Кайл? Вы дома?       Не дождавшись никакого ответа, он шагает за порог и внимательно оглядывается.       В ванной комнате Кира, стараясь дышать как можно тише, отчаянно семафорит бровями что-то вроде «Как думаешь, получится где-нибудь затаиться, покуда он не свалит?» Зои хмурится и дёргает щекой в ответ – слишком много света и слишком мало места. Будь она одна – попробовала бы набросить на себя тень, а так... Кира, расшифровав безмолвный отказ, закатывает глаза и морщится – «вот дерьмо».       Мысленно издав обречённый стон, Зои распахивает дверь ванной, стараясь держаться с максимальным апломбом.       – И снова добрый вечер, Айвен. Какая неожиданная, но приятная встреча!              ***              Айвен медленно опускает руку, которую сунул было куда-то себе под мышку («за пистолетом полез», – мелькает в голове у Зои), и длинно выдыхает сквозь зубы.       – Что, чёрт бы вас побрал, вы тут делаете, мисс Шульц? – осведомляется он очень вежливым тоном. – О, мисс Грей, и вы здесь, рад вас видеть. Выходите, не стесняйтесь, все свои.       – Многовато сарказма для того, кто сам заявился без ордера, мистер Смит, – парирует Кира. – Могу задать вам тот же вопрос – а вы как тут оказались?       – Я первый спросил, – скрещивает руки на груди Айвен.       – Как по-взрослому звучит, – комментирует Кира.       Зои расправляет плечи и вздёргивает подбородок. Ей кажется, что топор в рюкзаке за плечами внезапно стал весить целую сотню фунтов, и вдобавок раскалился докрасна.       – Мы ввели все известные нам данные о местах находок трупов, местах, что посещали жертвы при жизни, и предполагаемых местах похищения. Программа выдала этот адрес, – не моргнув и глазом, сообщает она. Айвен поджимает губы и щурится.       – Что, даже с номером квартиры? – недоверчиво уточняет он.       – Нет конечно, – фыркает Кира с весьма убедительной имитацией обиды на лице, – мы порасспрашивали продавщицу и охранника в круглосуточном напротив, девушку, которая моет здесь лестницы, и собачников на площадке рядом с домом. Фамилию «Шрайбер» никто не слышал, но по фото они его опознали, а хозяин милейшего хаски, который живёт в этом подъезде, даже вспомнил этаж.       – Мы звонили во все квартиры, – подхватывает Зои, – но только здесь оказалось открыто.       – Как вы думаете, это ведь подозрительно? – серьёзно спрашивает Кира, и заглядывает Айвену в глаза. Тот щурится ещё сильнее и раздувает ноздри.       – Вы надо мной издеваетесь, да? – спрашивает он тихо и зло. – Вы обе?       – Ни капли, – заверяет его Кира.       – Ваша очередь, – напоминает Зои. – Вы-то как набрели на этот адрес?       – Какого дьявола вы не поставили меня в известность, что ваша программа что-то выдала? – Айвен не намерен так быстро сдаваться.       – Этот результат – рекомендательный, – пожимает плечами Зои. – Вероятность прогноза – сорок пять процентов. А вдруг бы мы ошиблись?       – А вдруг бы вы не ошиблись, – рявкает на неё Айвен, – тогда что? Этот человек вооружён и опасен, а вы – вы не сообщили никому о своих действиях, явились сюда без поддержки, без оружия, даже без бронежилетов! Безголовые, безответственные, – он делает секундную паузу, подбирая слово, – авантюристки! Вас могли вскрыть как пакетик с чипсами, причём обеих! Вы, наконец, могли его спугнуть – если не уже – своими дилетантскими расспросами!       Айвен переводит дух, и сварливо заканчивает:       – Всё это поразительно непрофессионально и очень рискованно, дамы. Вы меня до глубины души разочаровали, честное слово.       Кира с Зои молчаливо переглядываются.       – Выговорились? – ласково спрашивает Кира. – Полегчало? Теперь сюда послушайте, пожалуйста. Во-первых, мы просили всех, кому задавали вопросы, не распространяться об этом. Во-вторых, если бы мы застукали тут Шрайбера – одного или второго, кем бы он ни был – мы бы попросили его оказать содействие в розысках новой жертвы, или ещё какое дерьмо в том же духе – такие, как он, любят помогать полиции и крутиться под самым носом у следствия, это их прямо возбуждает, щекочет нервы. Он бы купился.       – В-третьих, – снова вступает Зои, – на мой вопрос будьте добры ответить. Как кажется, это вы систематические утаиваете от нас информацию, так что выслушивать от вас нотации – просто смешно.       – Я на вас старшему рабочей группы пожалуюсь, – угрожает Айвен. Намёк «ты нам не начальник» он считал верно, и – Зои могла бы поклясться – ужасно обиделся.       – Валяйте, – разрешает она ему великодушно. – И что он со мной сделает – отстранит?       – А меня, очевидно, отшлёпает и оставит без десерта, – Кира пожимает плечами. – В моём личном деле выговоров и без того – как на дворняге блох; одним больше. Айвен, кончайте скандалить, и рассказывайте уже.       Тот сердитым жестом приглаживает волосы на голове, но всё же наконец отвечает:       – В клубе, где опознали Шрайбера, сообщили, что он состоит в интимной связи с их бухгалтером. Парня зовут Кайл Такер. Мне дали его телефон и пейджер, адрес нашёл в справочнике, вот и решил заглянуть без долгих прелюдий. Побеседовать с этим персонажем крайне интересно, ну и, не буду скрывать, есть основания беспокоиться за его жизнь, учитывая все обстоятельства. Вы понимаете.       – И этот человек, – театральным шёпотом обращается Кира к Зои, – назвал нас дилетантами.       – Но ведь у него есть оружие, – отвечает та, загородившись ладонью и преувеличенно артикулируя, – и даже бронежилет… в сейфе. Настоящий профессионал.       Айвен снова запускает пальцы себе в шевелюру.       – Вы невыносимы, – констатирует он с отвращением в голосе.       – Ладно, – говорит Зои уже нормальным тоном. – По результатам перекрёстного опыления информацией могу сделать два вывода. Первый – «Орион» не ошибся с этим местом, но Шрайбер здесь не живёт, хотя и часто бывает. Второе – у нас действительно есть основания беспокоиться за судьбу Такера. Как по мне – здорово смахивает на то, что его похитили.       – Когда мы вошли, – соглашается Кира, – дверь была прикрыта, но не заперта, свет внутри горел. Следов борьбы нигде не видно. Мне кажется, имел место такой сценарий: Такер дома, приходит Шрайбер. Такер его хорошо знает, поэтому спокойно открывает дверь, тот на него нападает – вероятно, угрожает оружием – и насильно уводит с собой. Ну, либо вырубает и утаскивает, но так возни больше, да и соседи могут заметить.       – Дверь не заперта, свет не выключен, – Зои машет рукой в сторону спальни, – ничего похожего на поспешные сборы, то есть они не сбежали вместе, как какие-нибудь Бонни и Клайд. Это именно похищение, причём сопряжённое с насилием.       Айвен задумчиво трёт подбородок.       – Согласен, – он вздыхает. – Итак, с хорошей вероятностью не позднее, чем завтра-послезавтра нас ждёт ещё один обескровленный труп – то-то газетчики обрадуются. Да и начальство от счастья просто кипятком описается.       В гостиной возможно-уже-покойного-мистера-Такера повисает мрачное молчание. Айвен что-то быстро строчит в выуженном из кармана блокноте, Зои переминается с ноги на ногу, Кира глядит в пол, и жуёт кончик косы с крайне сосредоточенным видом.       – Давайте на выход, – наконец говорит Айвен хмуро, оторвавшись от своих записей. – Нужно вызвать бригаду и всё тут опечатать. Как закончим – сообщу, а пока идите отдохните, что ли.       – А если мы хотим осмотреть место похищения? – поднимает брови Кира. – В рамках уточнения профиля преступника?       – Вот закончат криминалисты – тогда и насмотритесь, сколько влезет. А сейчас – прошу прощения, мне нужно позвонить. Выход – вон там. – Айвен отыскивает взглядом телефон на стене, и деловито направляется к нему, подцепив по дороге кухонное полотенце, которым и оборачивает трубку, прежде чем снять её с аппарата.       – Это мелочная, недостойная месть, – сообщает Кира ему в спину. Тот, обернувшись, делает рукой жест, будто смахивает крошки со стола. Зои усмехается.       – Пошли, – говорит она, – нам тут и правда нечего больше делать.       – Вот будет весело, – размышляет вслух Кира, пока они спускаются по лестнице, решив не ждать неповоротливого лифта, – если этот самый Такер просто отошёл в круглосуточный молока купить, а дверь не закрыл чисто по забывчивости. Возвращается, а тут – здрасьте: «police line, do not cross».       – Ага, – соглашается Зои без тени улыбки.       Такой исход, конечно, теоретически возможен – только верится в него с трудом.       Хотя бы потому, что часть замытой крови в ванной комнате была совсем свежей.              ***              «11 янв. 1985       Дорогой дневник!       Я устал гадать, что именно пошло не так, и когда это случилось. В первые дни и даже недели я был слишком озабочен одним – собрать себя обратно из груды осколков. Заново научиться дышать, сидеть на стуле, держать в руках чашку, ходить по улице, разговаривать с людьми. Моя борьба с болезнью отнимала столько сил, что их не оставалось ни на что другое. И, видимо, пока я пытался снова выучиться жить на этой земле, я что-то такое всё же потерял. Кажется, эта штука называется – смысл.       Мне всё мерещится, особенно ночью (я стал чертовски мало спать по ночам, зато днём глаза постоянно слипаются) будто я всё-таки умер тогда. Именно так я себя ощущаю – призрак. Чужак в своей собственной жизни».       В какой-то из дней – кажется, это было под Новый Год – он звонит Сиджей. Она долго не снимает трубку, а когда всё-таки снимает, то сначала не узнаёт его. Они болтают несколько минут.       Он пытается не говорить слишком много о трясущихся руках, о том, что ему до сих пор больно смотреть на дневной свет, о пластиковой баночке со снотворным, о том, что у него порой уходит больше сорока минут на то, чтобы завязать галстук, о том, как он однажды просидел шесть часов кряду, тупо пялясь на пятно солнечного света, ползущее по ковру, о ломящих вечерами рёбрах и ключице, которые так ненормально быстро срослись, что это кажется ужасно ненадёжным, хрупким и временным – словно он весь может разбиться при неосторожном движении. О том, что приходил в себя, пока его везли в «скорой», и помнит, как выглядело его бедро с торчащими наружу обломками костей. О том, что он почти перестал бриться, потому что ему невыносимо смотреться в зеркало – а потом выучился приемлемо делать это наощупь.       Она старается не слишком грузить его жалобами на усталость от репетиций, сплетнями, половина из которых ему уже непонятна, рассказами о том, как брошенная во время поклонов роза попала ей в глаз, и она только по счастливой случайности не окривела, о новом партнёре, выполняющем поддержку с изяществом грузчика (но зато у него абсолютно шикарные прыжки), о том, что самое любимое старенькое трико окончательно порвалось, и это большое горе, потому что ни одно новое его, конечно, не заменит, о невозможном тиране Барышникове, явно нацелившемся пойти по стопам Баланчина – скоро он будет диктовать труппе даже цвет нижнего белья; о том, что по слухам они будут ставить «Баядерку». О последней угарной вечеринке, где на спор танцевали стриптиз по очереди, о том, что на экзерсисах её теперь ставят в первую линию.       В итоге оказывается, что разговаривать им, в сущности, не о чем.       Он желает ей удачи.       Она желает ему выздоравливать.       Потом он тратит примерно четыре часа на то, чтобы обуться, надеть пальто и выйти из номера. Когда он оказывается на улице, идёт крупный, мокрый снег.       «Физически я в порядке. Кости срослись, раны затянулись, сошли гематомы и ссадины. Не считая досадной необходимости принимать по часам своё лекарство, я полностью здоров.       Теоретически я бы мог начать всё сначала».       Репетировать, восстановить форму. Снова прийти на прослушивание, когда будет новый набор. Снова всех напропалую очаровывать, демонстрируя «хрустальность» русской школы танца, про которую они тут так любят с придыханием говорить.       Теоретически.       «На практике у меня ничерта не выходит».       Ему даже есть, где заниматься – пропуск на территорию кампуса он так и не сдал, а репетиционные помещения не запираются. Он приходил туда несколько раз – глухой ночью, потому что ему невмоготу видеть людей.       И не смог. Начинал разогреваться, и останавливался. Замирал в переходе между гран-батман и плие, словно забыв, что делать дальше. А то, даже не начав, ломал вдруг череду привычных движений и застывал, сидя на полу с носками для разогрева в руках.       – Ой, а я слышал, будто вы умерли, – простодушно выдаёт ему охранник на входе, когда он заявляется впервые после долгого отсутствия – и, ляпнув это, тут же сконфуженно трёт шею. – В аварии разбились.       – Да, – отвечает он абсолютно серьёзно, без тени улыбки. – Совершенно верно. Именно так и случилось.       Будь он романтическим героем, на точке непременно сломался бы грифель. В реальности тонкий графитовый стерженёк скользит по бумаге даже с преувеличенной аккуратностью, когда выводит:       «Я не могу танцевать».       Эта фраза ощущается как приговор. Как смертельный диагноз – вроде бы ты ещё жив, а вроде бы и непонятно – зачем.       Всё равно уже всё кончено.       Всё равно.       Всё.       Он вертит в пальцах карандаш, и смотрит на снег.              ***       

[октябрь 1944 года]

             В первый раз она делает это почти сразу же.       Трясущимися испачканными руками она лезет под ватник Страшилы – ватник тоже грязный и липкий, но об этом совсем нельзя сейчас думать – и нащупывает там револьвер. Смертоносная машинка, чёрная, с длинным носом ствола и раздутым пузиком барабана, ощутимо оттягивает своим весом ладонь, пока она вертит её перед лицом. Рукоятка ещё тёплая.       В оружии она, по правде говоря, совсем не разбирается, поэтому какое-то время пытается найти предохранитель. Не находит, а спусковой крючок не поддаётся. В конце концов, сзади и сверху за барабаном она нашаривает какую-то деталь, которая при нажатии смещается, издав металлический щелчок. Ага. Она вжимает ствол себе в грудь, вывернув кисти и на всякий случай обхватив револьвер обеими руками. Тянет большими пальцами спусковой крючок – следует новый сухой щелчок, погромче, но кроме этого ничего не происходит.       С трудом сдерживая слёзы, она трясёт, тянет, нажимает пальцами в разных местах, и даже пару раз стучит револьвером себе о колено (это неожиданно больно), покуда ей всё же не удаётся открыть барабан. В нём нет ни одного патрона.       В карманах Якоба тоже ничего нет, и ей приходится всерьёз собраться с мужеством, прежде чем она, наконец, заставляет себя спуститься в землянку.       Там нет ни окровавленных скальпов, ни груд костей, которых она как-то бессознательно ожидала. Есть грубо сколоченные нары с полосатым тюфяком, такой же грубый (и очень грязный) стол, трёхногий табурет, пустые консервные банки, приспособленные под посуду, громадная бутыль с мутной жидкостью, помятое ведро и чёрная от копоти чугунная печь. Под неопрятной койкой видны какие-то мешки и бок деревянного ящика.       Зажимая себе рот и нос одной рукой, чтобы не стошнило от чудовищно спёртого духа, и приоткрыв с опаской только один глаз, она брезгливо копается на столе среди промасленных тряпок, обрывков газет, и папиросных окурков. Патроны она в итоге обнаруживает на полке, между спичками и кульком крупной соли, в кисете, который сначала приняла за табачный.       С чувством облегчения прижимая находку к груди, она спешит наружу, даже не заметив, что в тёмной, как звериная нора, землянке ей почему-то не понадобился фонарь.       Усевшись на землю, боком к лежащему с задранным подбородком и раскинутыми руками телу – лицом не хочется, а спиной – страшно – она принимается набивать патронами барабан. Теперь, когда она уже немного освоилась, дело идёт легче, и вскорости револьвер заряжен. Глубоко вздохнув, она призывает всю свою решимость – потянуть вот здесь, повернуть вот так, держать крепко – зажмуривается, и тянет.       И ещё успевает ощутить, как дёрнулась подбитая вверх отдачей кисть руки.       Потом наступает долгожданная темнота и тишина.       Во второй раз это случается как минимум через сутки.       Может и больше, узнать наверняка нельзя. Просто в прошлый раз была середина дня, а сейчас уже снова утро, и вдобавок успел выпасть лёгкий сухой снег.       Двигаясь по расходящейся спирали, она находит ручей метрах в трёхстах от землянки. Пользоваться какой-либо утварью покойника ей страшно и противно, поэтому она пьёт холодную прозрачную воду прямо из пригоршней. Пьёт до тех пор, пока её снова не тошнит.       Немного всплакнув, она умывается всё в том же ручье, затем пробует оттереть чумазые руки и ноги. Холод ощущается как-то странно, словно бы приглушённо – она вроде бы и понимает, что вода совершенно ледяная, но это не приносит дискомфорта: нет жжения и ломоты в пальцах, они даже не краснеют толком. Когда она снимает платье, чтобы застирать, на его спинке обнаруживается почти круглая рваная дырка с расплывшимися вокруг бурыми потёками.       Выстиранное платье, хотя и отжатое, неприятно липнет к телу и собирается складками. Она праздно размышляет о том, куда делась пуля, и смотрит на текущую воду, а потом снимает обувь, и шагает босиком в ручей. Шлёпая по воде, доходит до относительно широкого места, ложится, придерживаясь руками за булыжники на дне, и несколько раз старательно вдыхает воду.       Ничего не происходит.       Камни вокруг покрыты илом, пушистым на вид, но маслянисто-скользким на ощупь, по течению тянутся «ёлочки» водорослей, солнце, отражаясь от поверхности ручья, рассыпает причудливые узоры. Вода пытается вытолкнуть её на поверхность, но не слишком настойчиво. Подол платья, расправившись, привольно колышется, похожий на медузу.       Спустя какое-то время она сдаётся и садится в воде, которая в таком положении ей примерно по грудь. Попытка вдохнуть воздух сначала не приносит успеха, но потом она соображает, что сперва нужно выдохнуть. Вода немедленно в изобилии начинает струиться из носа, и её продирает жестокий приступ кашля. Высморкавшись в ладонь, она вылезает на берег и идёт искать ботинки.       В третий раз ей помогают.       Сдавшись перед всепоглощающим чувством нужды – это не похоже ни на голод, ни на жажду, у неё вообще нет для этого подходящего названия – она бредёт через лес, приблизительно на север, выдерживая направление по солнцу, покуда не набредает на деревню. Она собирается найти какое-нибудь животное, но вместо этого натыкается на женщину, вышедшую к колодцу. Перед тем, как умереть, женщина успевает закричать.       В четвёртый, пятый и шестой раз она пытается изменить этот сценарий, однако он неизбежно повторяется лишь с небольшими вариациями. В седьмой раз она действительно начинает с животного – это лошадь – но та бьётся слишком сильно, храпит и визжит страшным, почти человеческим голосом. На шум являются трое солдат и, перед тем как окунуться в темноту, она успевает удивиться тому, что форма на них явно не немецкая.       После одиннадцатого раза она перестаёт считать.       Постепенно начинают вырисовываться некоторые правила.       Правило первое – солнце выматывает её сильнее, чем любая, даже самая тяжёлая, работа. Солнце делает её сонной, медлительной и агрессивной. Солнце – её враг.       Правило второе – животные, к сожалению, почти не насыщают.       Правило третье – не стоит попадаться никому на глаза, когда спишь, если твой сон больше напоминает сон вечный. Однажды её скинули в общую могилу – повезло, что присыпали только тонким слоем земли.       Время от времени она пробует что-нибудь новенькое, вроде нырка с обрыва или сломанной шеи, но всё неизменно оканчивается голодным пробуждением в испорченной одежде.       Зима уже почти на исходе, когда её, что называется, осеняет. Накануне она наблюдала из укрытия, как немцы долго перестреливаются с какими-то другими солдатами (у последних совсем такая же форма, какая была у хозяев бедной лошади), а теперь снова смотрит на похожую картину, терпеливо скорчившись в зарослях невысокого кустарника. И вот, когда ползущий через изрытое до месива поле танк с резким хлопком останавливается и накреняется набок, она вдруг понимает – всё, что ей нужно, это как-нибудь раздобыть гранату.       Два дня спустя она сидит в руинах разбомбленного дома и прижимает подбородком к груди округлый стальной корпус, начинённый взрывчаткой. Стискивая одной рукой деревянную рукоять и дёргая другой за фарфоровое колечко на конце шнура, она искренне считает, что этот раз – последний.       И неподдельно этому рада.