Близнец смерти (Death's second self)

      ===== Глава 6 =====        Когда утро начинается не с кофе - Третья жертва - Как убить вампира? - Натюрморт - Плоть и кости - Проверочная фраза на амишском - Ретроградная амнезия - Из искры - «Я наблюдаю за тобой» - Жилище уникального дизайна - Призрак - Тот самый Хэллоуин - «Кто ты?» - ДНК и кровь - Момент озарения              

[12 августа 1998 года,

среда,

7.15 утра]

             Для Айвена утро начинается с белочки.       Белочка сбегает по стволу лиственницы вниз головой так непринуждённо, как будто гравитация – это какая-то штука, носящая скорее рекомендательный характер. Спустившись, она делает красивый акробатический прогиб, и ухватывает передними лапками Айвена за ладонь, в то время как коготки её задних лап цепко держатся за кору дерева. Потешно шевеля носом, белка выуживает из кучки лесных орехов самый крупный и, взмахнув пушистой метёлкой хвоста, бодро мчится вверх по стволу на ветку, чтобы там, расположившись в двух ярдах над головой Айвена, с комфортом обсыпать его волосы огрызками скорлупы. Айвен ворошит большим пальцем фундук в своей горсти, и звонко цокает языком. В ветвях почти у самой вершины соседнего дерева происходит какое-то шевеление, и вторая остроухая обладательница серой шубки спешит за угощением.       Кормить белок стало традиционным еженедельным развлечением почти сразу после перевода в Нью-Йорк (он тогда уже почти семь лет отслужил в полиции – сначала Сакраменто, затем Портленд и, наконец, Сиэтл). Собственно, в первый же свой выходной он, по укоренившейся привычке, отправился изучать близлежащие места культурного досуга – ещё давным-давно Айвен уяснил для себя, что проводить уик-энд взаперти чревато депрессивными эпизодами. Годы шли, ему давно уже не нужна была на самом деле такая тренировка по «вылезанию из скорлупы» – но он продолжал поступать по-прежнему, не видя особой необходимости что-то менять.       В тот раз выбор был между зоопарком и Музеем современных искусств; он выбрал зоопарк.       Вообще говоря, большинство нью-йоркцев знают, любят и охотно снабжают кормом только белок, живущих в Центральном парке. Однако он – далеко не единственное место в городе, где водятся эти очаровательные паразиты.       Так уж случилось, что первую белку Айвен повстречал именно в Ботаническом саду, прилегающем к зоопарку Бронкса. Познакомившись позднее с представителями клана серых белок из Центрального парка, Айвен впоследствии иногда изменял своим любимицам с ними, но в целом старался не нарушать традицию – тем более что Центральный парк даже рано поутру и поздно в сумерки никогда не бывал совершенно безлюдным, в отличие от Ботанического сада. Всегда поблизости находились бегуны, велосипедисты, мамаши с колясками, собачники с питомцами и особое порождение дьявола – отдельно бегающие человеческие дети без намордника и поводка.       Третья белка, которую Айвен про себя называет Чёрное Ухо, заставляет долго себя ждать, но, наконец, появляется со стороны кустов сирени. Пропрыгав по газону, будто мячик, она шустро карабкается по Айвеновой брючине вверх, усаживается на предплечье, словно на ветку, и начинает деловито поглощать орехи прямо из его руки.       Взволнованная давлением конкуренции, первая белка снуёт вверх-вниз по стволу, но затем, набравшись решимости, всё-таки перепрыгивает Айвену на плечо. Он вручает ей орех. Вторая белка скачет вокруг корней лиственницы, занятая поисками достаточно надёжного укрытия для своей добычи.       Айвен улыбается, разглядывая сосредоточенно угощающихся зверьков, но тут Чёрное Ухо в жадном порыве делает неосторожное движение, и острейшие оранжевые резцы вонзаются Айвену в мякоть ладони.       Проглотив непечатное ругательство, он быстро, но решительно ссаживает белок на землю, и высыпает перед ними оставшиеся орехи. Затем оглядывает пострадавшую конечность. Кровь из глубокой полукруглой ранки льётся не слишком обильно, зато непрерывно, задорной капелью стуча по траве. Не придумав ничего лучшего, Айвен подносит руку ко рту, сходит с газона и быстрым шагом устремляется по тропинке в сторону железнодорожной станции, продолжая на ходу посасывать укушенное место. Свободной рукой он шарит по карманам в смутной надежде обнаружить носовой платок.       В это время персональный злой рок Айвена посылает ему ребёнка. Мальчишка лет четырёх, рисующий мелом на асфальтовой дорожке что-то вроде репродукции Поллока, вдруг отрывается от своего занятия, бросает мелок и делает шаг наперерез Айвену.       – Дяденька, – спрашивает он, широко раскрыв глаза, – вы что – вампир? – и, словно передразнивая, тянет в рот испачканный разноцветной пылью палец.       Айвен думает, что никогда в жизни не был настолько близок к детоубийству.       – Мальчик, – говорит он проникновенно, вытащив руку изо рта, и утирая кровь с подбородка, – ты что – идиот?       – Джошуа! – зовёт женщина вдалеке. Ребёнок убегает.       Чуда не случается, и платка в карманах найти не удаётся. Скрипнув зубами от досады, Айвен неловко сдирает с шеи галстук, действуя одной рукой, спускает с плеч пиджак и кое-как перетягивает раненую конечность выше локтя. Искусственный шёлк скользит, не давая как следует захлестнуть узел, кровь из руки продолжает сочиться, пачкая всё вокруг.       Вытащив из нагрудного кармана карандаш, Айвен подсовывает его под галстучную петлю и с усилием проворачивает, чтобы затянуть повязку как можно туже. Затем возвращает на место наполовину снятый пиджак и прижимает кисть к груди, спрятав её под пиджаком. Подкладка немедленно начинает пропитываться кровью.       Где-то рядом с работой определённо должна найтись аптека. И, конечно, в будущем нужно позаботиться о таких случаях, и всегда, всегда брать с собой пластыри и жгут.       Подкапывая красным при ходьбе, Айвен садится в подъехавший поезд.              ***              Для Зои утро начинается с Айвена.       Они практически сталкиваются возле кофейного автомата за полчаса до официального начала трудового дня. Зои поражённо вскидывает брови, разглядев, в каком виде явился на работу коллега: левый рукав пиджака закатан по локоть вместе с рубашкой, поперёк ладони намотан толстый кокон бинта, сквозь белизну которого проступают алые пятна, галстука нет (и это кажется, наверное, самым удивительным), а из-под пиджака на груди кокетливо посверкивает свежее кровавое пятно в ореоле более мелких клякс и капель. Кроме всего прочего, Зои почти уверена, что в складках материи на локте торчит кончик медицинского жгута. Выглядит Айвен каким-то диковатым и немного затравленным, словно дрозд, помятый кошкой.       – Не спрашивайте, – веско роняет он, стоит ей открыть рот, подхватывает из фыркнувшего паром автомата стакан, и ретируется.       Зои пару секунд смотрит ему вслед, затем пожимает плечами, отворачивается и нажимает кнопку. Пока готовится её собственный кофе, она думает о том, что до этого момента и не замечала: Айвен – левша.       Взяв второй кофе – вообще-то они оба предназначены Кире, но знать об этом никому не обязательно – она не глядя сгребает в карман толстовки столько пакетиков сахара, сколько влезло в ладонь и, балансируя картонной подставкой, идёт к выходу.              ***              Для Киры утро начинается с печенья.       Одной рукой она держит кругляшок «Орео», старательно обрабатывая его края зубами, и при этом изо всех сил пытаясь не крошить на клавиатуру (Зои убьёт, если увидит), второй – медленно набирает текст из лежащего слева отчёта в форму на экране компьютера. Солнце почти не освещает кабинет, но искусственный свет Кира не включила – то ли поленилась, то ли ей в принципе наплевать. Добравшись до начинки, она на секунду блаженно смыкает ресницы.       Нью-Йоркский департамент полиции неторопливо вползает в новый день.              ***              Сэмюэлс безжалостно черкает аналитический обзор, сочинённый Зои на основе статистики за восемь предшествующих лет и шесть месяцев текущего года. Основная мысль обзора заключалась в том, что уровень финансирования государственных образовательных организаций никак не коррелирует с уровнем преступности в среде несовершеннолетних. Руководство считает, что доказывать нужно обратный тезис. А статистика – вещь гибкая.       В «головной» части системы хранения данных один из дисков снова выкинул за ночь целую пачку предупреждений об ошибках записи. Это значит, что скоро он отправится в поля Вечной Охоты, и нужно успеть заказать новый на замену – а Зои всё никак не наберётся моральных сил идти ругаться с начальником по поводу дополнительного финансирования её «хозяйства», хотя соответствующий рапорт уже лежит у неё наготове.       У дактилоскопистов сбоит новейший чудо-прибор – сканер отпечатков – и, пока ждут специалиста из обслуживающей фирмы, они от отчаяния названивают Зои, умоляя сделать «хоть что-нибудь». Зои яростно ругается со старшим группы по телефону – «а если у вас в следующий раз кто-то палец дверью прищемит, вы тоже будете мне звонить? я вам не служба девять-один-один!», но потом всё-таки идёт взглянуть. Выясняется, что один из кабелей наполовину выпал из гнезда, и поэтому контакт то появляется, то пропадает. Наверное, уборщица задела.       Программа поиска без вести пропавших и неопознанных трупов после наката последнего обновления думает несколько минут и наглухо валится с критическим сбоем. В во всплывшем окне рядом с кодом Зои читает душераздирающее «модуль bsfs.wrk.lib не найден; в модуле bsfs.wrk.lib произошла неизвестная ошибка».       В общем, обычное рабочее утро, ничего особенного.       Ближе к ланчу снова появляется Айвен. Второй рукав у него теперь закатан симметрично первому, галстука по-прежнему нет, зато волосы причёсаны, а рубашку он, похоже, застирал под краном в туалете (небольшие разводы всё ещё видны рядом с воротником). Всё вместе сообщает его облику определённую неформальность, если не сказать небрежность.       – Скажите, Зои, – без предисловий начинает он, усевшись за стол и выложив перед собой неизменный рабочий блокнот, – вы упомянули, что с дактилокартой Шрайбера мог работать, не оставив следов, только администратор системы. То есть, по сути – только вы. Верно?       Дождавшись кивка, он продолжает:       – Мог ли кто-то заполучить ваш пароль? Подсмотреть, может быть, угадать?       – Исключено, – качает головой Зои. – Я принципиально не записываю админские пароли – ни на бумажки, ни в файл. Храню только в памяти. Ну а чтобы угадать – это надо быть мной, поверьте.       – День рождения мамы? Любимое блюдо? – хмыкает Айвен. – Я почти ничего не понимаю в компьютерах, но зато немного смыслю в людской фантазии. Она на удивление ограничена. Простите, не хотел вас задеть, конечно, – добавляет он, спохватившись.       Зои невесело усмехается.       – Мой предыдущий пароль – «девятое ава». Ну что, детектив, угадали бы?       Смешавшись, Айвен опускает взгляд.       – Ладно, понял. Вопрос снимается. То есть наша рабочая гипотеза на данный момент – искажения в дактилокарту внесли сразу же?       – Да, на этапе ввода информации. В принципе это даже логично – в базе запросто могли оказаться отпечатки одного близнеца вместо второго.       – Хм, – Айвен потирает подбородок, – тогда получается, что один из них точно жив до сих пор, и звонил вам именно он. И мы были правы насчёт фиктивной смерти в восемьдесят восьмом. Интересный расклад вырисовывается.       Он машинально берёт карандаш левой рукой, морщится, и перекладывает в правую, незабинтованную.       – Скажите ещё, – начинает он снова, открывая блокнот на чистой странице, – ваша программа – раз она выдала тот адрес…       – Да, – с готовностью перебивает его Зои и разворачивает к Айвену монитор, на котором красуется испещрённая разноцветными линиями карта-схема района. Поверх радужного спагетти висит всплывающее окно с текстом «Результат анализа данных: рекомендация. Бродвей, 1556. Вероятность 46.3%».       Над созданием этого окошка, всплывающего в нужный момент при нажатии определённой комбинации клавиш, она трудилась сегодня утром целых двадцать минут. Но Айвен, к некоторому её разочарованию, только отмахивается:       – Нет, я не о том, тут всё уже ясно. А может ли ваша программа сказать – где будет следующий труп? Хотя бы рекомендательно?       Зои сводит брови.       – Я ведь не фокусник, – напоминает она строго. – Мы с вами об этом говорили ещё вначале, помните? Наш анализ направлен на то, чтобы найти место жительства или работы субъекта по местам преступных эпизодов, а не наоборот.       – А может быть всё же можно попробовать? Наоборот? – не выпуская карандаш, Айвен подпирает щёку ладонью и смотрит на Зои искательно. – Смотрите, у вас есть два новых места – квартира на Бродвее и ночной клуб, где работает предполагаемая жертва. Неужели из этого совсем ничего нельзя выжать?       – Хм, – Зои чешет кончик носа. – А что за клуб? Адрес?       – «Полночь». Хаустон-стрит, восток, 225.       «До чего знакомое название», – думает Зои, отмечая адрес на карте. Программа вывешивает сначала «Идёт обработка данных… ждите», а вслед за тем «Недостаточно данных».       Не успевает Зои открыть рот, чтобы разочаровать Айвена, как у того пищит пейджер. Прочитав пришедшее сообщение, Айвен коротко улыбается.       – У нас есть ордер, отлично. Поеду, погляжу на квартирку Шрайбера. – Он встаёт, подхватывая блокнот, в котором так и не сделал ни единой пометки. – Свяжусь с вами по результатам, сможете, если хотите, даже осмотреть – как это там мисс Грей выразилась? – в рамках уточнения профиля преступника. После экспертов, разумеется.       Зои кивает – не объяснять же, что в ту квартиру они с Кирой тоже умудрились наведаться не после, а до всяческих экспертов.       Айвен кивает в ответ, и скрывается за дверью.       Через сорок пять минут раздаётся телефонный звонок. Сняв трубку, Зои слышит голос Эрика.       – Угадай, – произносит он игривым тоном и, судя по звуку, смачно затягивается сигаретой, – угадай-ка, что мы нашли.              ***       

[26 апреля 1997 года,

суббота,

8.40 вечера]

             – Слушай, не то, чтобы я была против естественного способа – просто, знаешь, интересуюсь. Почему ты не пользуешься донорской кровью? С твоими загонами это решение вроде как напрашивается.       Их первая совместная охота оказалась… изнурительной. И больше всего – в моральном плане. Кира чувствует себя наполовину разочарованной, наполовину – уязвлённой в лучших чувствах. Идеальный хищник, наподобие неё самой, не должен вести себя так. Ради всего святого, они же не герои Достоевского (хотя до этого вечера Кира думала, что любит русскую литературу). Посвящать семьдесят процентов времени самобичеванию и рефлексии – это как-то слишком.       – Я пробовала, – уныло отвечает Зои. Они сидят на лавочке в Ботаническом саду, неподалёку от Твин-Лейкс. В траве газона горят фонарики, будто светлячки или упавшие звёзды, тополь над их головами расправил молодые клейкие листочки, похожие на зелёные пальчики. – Первый раз ещё в семьдесят шестом. Она не подходит.       – А поподробнее? – Кира вытягивает ноги перед собой, и откидывается на спинку скамьи. Зои, наоборот, втаскивает ступни на сиденье, и обнимает коленки руками, словно пытаясь стать как можно меньше. С подбородком, поставленным на колени, и сползшим на самый нос капюшоном толстовки она похожа на члена какого-то тайного братства или секты.       – Она вся вытекает наружу через малейшую царапинку. Я имею в виду – вся. Иногда даже через кожу начинает сочиться. Или… ну, как во время месячных.       – О, – это тот редкий случай, когда Кира не находится, что сказать.       – Да, – та часть физиономии Зои, что видна из-под капюшона, кривится. – Я пыталась понять, почему так, и думаю – возможно, это из-за консервантов, но точно не знаю. В общем, я пыталась, честно пыталась, но это просто не работает.       – Интересно, – Кира задумчиво тянет себя за кончик переброшенной через плечо косы. – Значит, яды на тебя тоже действуют?       – Никогда не проверяла, – пожимает плечами Зои, и наконец откидывает на плечи капюшон, в котором давно уже нет нужды – солнце село больше часа назад.       – А как вообще можно тебя убить? – Зои выразительно поднимает брови, и Кира всплескивает руками. – О, не надо делать такое лицо, мне нужно это знать. Думаю, что меня, например, получится прикончить только отрубив к чертям голову. И то, её придётся унести куда-нибудь подальше от тела.       – Меня тоже, – отвечает Зои. – Или ещё сжечь, как вариант. Утопить не выйдет, это точно, и почти любые раны я залечиваю, если есть… пища.       – А если нет? – Кира склоняет голову набок.       – Рано или поздно она всегда появляется.              ***       

[12 августа 1998 года,

среда,

2.20 дня]

             Когда ты только начинаешь работать в полиции – ты можешь верить во что угодно. Через пять лет ты уверуешь, что некоторые человеческие особи абсолютно не поддаются исправлению, и должны умереть. Через десять лет ты будешь готов умерщвлять их собственными руками – причём с удовольствием.       Это – своего рода катехизис полицейских. Мы все приходим к этому исповеданию.              Зои смотрит на… натюрморт. Да, пожалуй стóит назвать это именно так.       Обнажённое тело Кайла Такера восседает на том самом кошмарно грязном диване, непринуждённо водрузив локти на спинку и слегка раздвинув колени. Голова запрокинута назад, на шее сбоку, почти у самой челюсти, отчётливо багровеют два коротких, не больше дюйма, надреза. Кроме них не видно ни ссадин, ни синяков, ни других повреждений. Ну разумеется.       Обстановка в комнате тоже не особенно изменилась. Всё тот же хаос, мусор, разве что вони немного прибавилось. Ах да, и ещё покойник, конечно же.       Однако тошнота, которую чувствует Зои, вызвана не созерцанием трупа (довольно свежего, было бы из-за чего воротить нос, на самом деле) и даже не омерзительным спёртым воздухом в квартире. По-настоящему мутит её от другого зрелища – на правом бедре мертвеца аккуратно пристроен небольшой фруктовый нож, из тех, что по четвергам можно купить со скидкой в «Таргет» всего за три доллара восемьдесят девять центов.       Нож чистый – ни следа крови.       Из состояния, близкого к трансу, Зои вырывает лёгкий тычок под рёбра.       – Оценила? – спрашивает Эрик и, не дожидаясь ответа, тут же продолжает. – Тёпленький. Даже трупных пятен нет. Ваш Зубастик сюда прямо перед нами приходил. Представляешь? Ещё чуть-чуть, и мы б его застукали.       – Твою-то мать, – глубокомысленно изрекает Зои, продолжая пялиться на труп – а точнее, на нож с чёрной пластиковой ручкой.       – Ну, если ты насмотрелась, то мы пакуем клиента. И так уже задержались. – Эрик бросает взгляд на наручные часы и машет скучающей в коридоре парочке в полиэтиленовых комбинезонах. – Кстати, это твоё же? Ты, похоже, вчера оставила.       С этими словами он вручает ей её собственную любимую ручку с Бэтманом. Зои хмурится.       – «Позавчера» ты хотел сказать? Я к тебе заходила в понедельник. С Кирой.       – Ну да, и потом во вторник тоже. Вот и сегодня свиделись. Что поделать, мы с тобой просто не разлей вода! – Эрик подмигивает. Два его помощника – один совсем незнакомый, должно быть новенький, другого вроде бы зовут Том – приносят мешок, и аккуратно расстелив его на полу, перекладывают мёртвое тело.       – Да нет же, – возражает Зои, – во вторник мы только утром в кафетерии виделись, и всё.       – Слушай, без обид, но по-моему ты заработалась, – твёрдо говорит Эрик. – Просто держи, ладно? – хлопнув её по плечу, он отходит к своим собратьям по ремеслу и, перебросившись с ними парой реплик вполголоса, достаёт и встряхивает пакет для вещдоков.       Зои, поджав губы, несколько секунд разглядывает блудную ручку, затем прячет её в карман.       Может быть, и правда заработалась.       Она в последний раз оглядывает логово чудовища и выходит за дверь.              ***       

[7 августа 1984 года,

вторник,

10.35 вечера]

             Длинный надрез. Три быстрых движения ножом. Повернуть. Короткий надрез. Потянуть. Снять плёнку сухожилий. Длинный надрез…       – А я тебе говорю – бесполезное это дело. Nada, ничего не изменится, сколько там не митингуй, а вот с работы вышвырнут в два счёта, поверь мне, – пухлая женщина со смуглой, оливкового цвета, кожей сердито заправляет выбившуюся волнистую прядь под низко повязанную косынку и вытирает разделочный нож прямо о фартук. – Хочешь хорошо жить – вкалывай, но разве такое для них?       Кость сахарно блестит на срезе. Рот сам собой наполняется слюной – позже, всё позже, сейчас нужно поторопиться, сковорода уже на огне. Не отвлекаемся. Надрез…       – Два стейка, mujeres, да поживее. Мигела, ещё раз устроишь такой свинарник – я тебя оштрафую, поняла? Вымой это, rapido.       – Si, jefe.       Масло на сковороде злобно шипит, соприкасаясь с влажной поверхностью разрезанной плоти. Прихватка, щипцы, поворот…       – Может хватит об этих pobrequitos, por todos los cielos, я уже слышать больше не могу! Весь день по радио: «протесты-протесты-протесты», так ещё и вы теперь!       – Ahora, Анхела, расскажи лучше, что у тебя там с Хорхе? Когда свадьба?       Острый как бритва филеровочный нож порхает в окровавленных руках. Разбирать когда-то живое тело на части – это искусство, своего рода поэзия. Таинство познания и сближения в каком-то смысле. Пресвятой Боже, ну и странные мысли лезут в голову к концу смены…       Анхела вдруг всхлипывает и тут же принимается ожесточённо тереть глаза тыльной стороной ладони.       – La maldita cebolla, – неубедительно жалуется она. На правой скуле сквозь тональник отчётливо проступает свежий синяк.       Интересно, знает ли Хорхе о ребёнке. И знает ли о нём сама Анхела. Вероятно, было бы гуманно просветить её, вот только как объяснишь, откуда тебе-то это известно? Люди ведь не чуют такие вещи носом.       Люди – вообще малость ущербные создания.       – Будь с ним осторожней, девочка, Хорхе путается не с той компанией!       – Мигела!       – Нет, правда. Все знают, что у них там за дела с доном Чолино. Говорят, на 28-й улице нашли целую фабрику…       Разрез, ещё разрез, вывернуть… Здесь аккуратнее. Теперь фарш. Как же есть-то хочется, прямо хоть волком вой. Да, очень смешно, ага. Крошим…       Двойная дверь кухни всплёскивает створками, будто крыльями.       – Vaca frita, двадцать минут ждём!       – Mujer, ты заснула? Rapido!       Отбиваем, переворачиваем, отбиваем. Свиная кровь пахнет совсем не так, как телячья. И обе они – иначе, чем человеческая. Посолить, поперчить – и в миску. Да уж, длинный денёк выдался. Интересно, там дождь не начинается? Вроде бы обещали, и хорошо – такая жара…       – Что ещё говорят?       – Да всякое. На Саутерн-Глейдс-Трэйл вторую неделю ошиваются федералы, каждую кочку перевернули, одного даже аллигатор чуть не заел.       – И там тоже «порошок» ищут, что ли?       – Хуже – вроде бы могилы нашли.       – Иисус-Мария-Иосиф! А в новостях ни слова…       – Можно подумать, ты смотришь новости!       – Я-то нет, но муж-то смотрит!       Надрезаем, тянем, переворачиваем, надрезаем. Надо же, чуть не порезалась. Ну и нашли, и подумаешь. Мало ли как они там оказались. Мало ли что с ними случилось. В болотах полным-полно диких животных. Да, уйма просто. Нашли – и пусть радуются.       – Паола, где рис? Давай-давай, шустрее, por el amor de Dios!       – Последний заказ по кухне!       Наконец-то. Теперь только убрать рабочее место – не стоит добавлять работы бедняжке Мигеле, она и так еле на ногах стоит. Горячая вода смывает всё красное, но запах сырого мяса въелся в кожу, под ногти, впился в волосы. Фартук – на крючок, полотенце – в корзину. Плохо, очень плохо. Теперь вместо законных отсыпных придётся тащиться в Саутерн-Глейдс. Нужно взглянуть на месте, что там нарыли чёртовы ищейки.       В болотах водится много хищников, но далеко не все охотятся на людей.       И ещё меньше – складывает кости в ямы.              ***       

[12 августа 1998 года,

среда,

6.35 вечера]

             – Привет. Слушай, не мог бы ты мне с этим помочь?       – Что у тебя там? – Эрик небрежно разворачивает перекрещенный бечёвкой свёрток. Под двумя слоями целлофана и бумагой для запекания обнаруживается человеческая кисть, коричневая от формалина и явственно тронутая разложением. – А я-то думал – ты мне сэндвич принёс.       Айвен молча достаёт из бумажного пакета второй свёрток. Сунув нос в него, Эрик находит сэндвичи с яйцом и сыром, и заметно веселеет.       – О! Вот это другой разговор! Тут на двоих?       – Нет, я уже, – качает головой Айвен, – прости, не удержался. Весь день на ногах, голодный был как сволочь.       – Ну тогда хоть чаю со мной выпей, – Эрик деловито расчищает на столике для инструментов место под закуску и лезет в шкафчик у стены. На свет появляются видавший виды термос без ручки и две чашки размером с ведёрко – одна красная в горошек, другая – синяя в цветочек. Критически изучив обе и признав достаточно чистыми, Эрик наполняет чашки из термоса.       Прозрачный парок вьётся в воздухе. Травяной чай пахнет дымком от костра, летней ночью в далёкой и уже несуществующей стране, крупными звёздами. Эрик жуёт сэндвичи с блаженным лицом человека, впервые распробовавшего крэк. В морге до того тихо, что слышен шорох его щетины о бумажную обёртку и то как тоненько, на грани слышимости, потренькивает люминесцентная лампа.       – Проклятые англичане, – говорит Эрик, покончив с едой, и присасывается к чашке. – Ничего не понимают в жизни. Кофе, кофе, кофе, кругом сплошной кофе, а если спросишь чаю – тебе дадут сушёный навоз в бумажном пакетике, да ещё будут обижаться, мол что не так-то.       Айвен чувствует, что несколько потерял нить разговора. Знание языка давным-давно не подводило его, поэтому он, секунду поколебавшись, решает уточнить, не оговорился ли собеседник.       – Так англичане вроде бы как раз чай пьют всё время? Или ты о чём?       Эрик отмахивается и делает новый глоток.       – Ай, забудь. Американцы, конечно... Видишь ли, в тех местах, откуда я родом, всех чужаков зовут англичанами. Хотя смысла в этом ни на грош – просто обычай такой. Вот и у меня до сих пор иногда проскакивает, хотя уж почти двадцать лет минуло.       Айвен отпивает немного терпкой горячей жидкости из своей чашки. Всё сказанное запутало его только сильнее.       – И где же это чудное местечко? – Интересуется он. Эрик усмехается.       – Там, где величественная Саскуэханна прорезает отроги Скалистых гор, а хрустальные ручьи звенят, стекая с катящихся холмов, увенчанных дубовыми рощами, – произносит он нараспев, заломив брови и прижав растопыренные пальцы к груди жестом, который считает патетическим. Откашливается, и уже нормальным тоном поясняет, – из Коламбии я. Той, что в Пенсильвании. И, по правде говоря, за чай мы там разную траву пили – ну, знаешь, корни ириса, лепестки гардении, шафран – всякое такое. Я кофе первый раз в жизни в семнадцать лет попробовал. Плевался как не знаю что, – Эрик проглатывает остаток чая и немедленно подливает себе в кружку ещё. – Ладно, рассказывай теперь нормально зачем пришёл, не просто ведь с предложением руки, а?       – Подожди-подожди, – до Айвена тем временем доходит, – ты – амиш?!       – Уже нет, – открещивается Эрик, – а ты прямо эрудит, я гляжу. По телевизору видел?       – Да что ж вы все прицепились-то, – бормочет Айвен, – ну да, я люблю смотреть что-нибудь познавательное, это что – преступление? – и, повысив голос, добавляет:       – Слушай, дружище, выручай. У меня тут как раз подозреваемый нарисовался, уверяет, что амиш, но я почему-то крепко сомневаюсь. Думаю он привирает о своём прошлом. Вот ты – что бы ты спросил, чтоб такого на чистую воду вывести?       – Запрос бы послал, – пожимает плечами Эрик, – по бывшим местам жительства. Проверил биографию по документам: школьный аттестат, водительские права…       – Это официальный путь, – Айвен чешет подбородок. – А мне надо оперативно, понимаешь. Так что всё-таки посоветуешь? Может есть что-то специфическое: секретный вопрос, тайное рукопожатие или нечто наподобие?       – Ну, – Эрик задумчиво потирает пальцами ухо и заглядывает в почти опустевшую чашку, словно в поисках вдохновения, – про обычаи, думаю, бесполезно спрашивать, разве что про такое, что по телевизору не покажут… Спроси, эм, какой у них был обычно урожай гороха. С акра. Или, э-э… сколько свечей выходит из фунта воску. О! Придумал, – он радостно воздевает вверх указательный палец, – спроси что-нибудь на местном диалекте.       – То есть на немецком? – уточняет Айвен, и сводит брови. – Так его же много кто знает?       – О, ну ты понимаешь – это такой очень особенный немецкий. Вообще – чтоб ты знал, любознательный наш – в немецком же куча диалектов. В каждой земле – свой. Вот и в Пенсильвании свой, такого больше нигде не встретишь. Вряд ли этот парень настолько задрот, чтобы специально его вызубрить… Спроси: «Хас ду айн со клэнэ шванц вайл дёр фаза мит зайна швэста гэшлафэн хат?».       – Подожди, я запишу, – Айвен лезет за блокнотом, – «гэлат»?       – «Гэшлафэн хат».       – И что это значит?       – Лучше тебе не знать, поверь, – Эрик расплывается в мечтательной улыбке. – Если он – тот, за кого себя выдаёт, то сразу попытается набить тебе морду. Гарантирую.       – Хм, – Айвен перечитывает таинственную фразу и захлопывает блокнот, – спасибо.       – Рад помочь, – Эрик встряхивает термос, пытаясь по звуку определить, осталось ли там что. – Ладно, у тебя ведь есть ещё рука, правда?       – Да, – Айвен в два глотка приканчивает свой чай и отставляет в сторону чашку. – Мне нужно снять отпечатки. Знаю, ты мне уже показывал, и в этот раз я всё сделаю сам – только проследи, пожалуйста, чтобы я нигде не накосячил, хорошо?       – Зачем ты вообще подался в сыскари, – поддразнивает Эрик, – нормальный бы эксперт вышел с таким прилежанием. Вперёд, я пригляжу за тобой.       – Спасибо.              ***       

[12 августа 1998 года,

среда,

6.40 вечера]

             – Это наш пропавший парень? – спрашивает Кира, подняв голову от распечаток. Сегодня с утра они забрали в секретариате две последние коробки с факсами – впору бы отпраздновать это, но настроение не способствует. – Ну, в смысле – тот чувак с розовой ванной – это он, да?       Зои моргает. Такое чувство, словно она пропустила начало разговора.       – А? А. Тебе Эрик рассказал уже, что ли? – она дёргает молнию толстовки, и садится за своё рабочее место, рассеянно подвинув ворох бумаг на угол стола. Кира смотрит на неё в ответ с озадаченным видом.       – Да нет же, – говорит она медленно, – ты сама и рассказала.       – Когда? – поражается Зои. Перед отъездом на место находки трупа она просила Сару передать Кире, чтобы та связалась с ней, как только сможет, но никаких подробностей при этом не озвучивала.       – Вот только что, – лицо Киры принимает очень странное выражение. – Я пришла, ты сидела тут, что-то печатала, и сказала, цитирую: «Ты пропустила всё веселье – на квартире Шрайбера нашли труп, совсем свежий. Держу пари, тот, кто его подкинул, столкнулся с экспертами на выходе».       Зои слушает подругу со всё возрастающим изумлением, а та продолжает:       – Я сказала, мол, ни черта себе, чтобы такое провернуть – надо знать, когда эксперты приедут, а ты ответила – ну да, в том и соль, и пошла за кофе. Кстати, где кофе-то?       – Я… забыла принести. Извини. – Зои не помнит, чтобы собиралась зайти за кофе. Хуже того, описанного разговора она тоже не помнит.       – Детка, у тебя всё в порядке? – от Киры, разумеется, не укрылось, что здесь что-то нечисто.       – Да. Нет. Не знаю, – Зои вымучивает улыбку. – Я, похоже, минут на пять куда-то выпала. Совершенно не помню того, как тебе рассказывала про третью жертву. Но да, всё так и есть.       – Тебе явно нужно отдохнуть, – качает головой Кира. – Ты голодна?       – Проехали, – Зои устало ерошит волосы обеими руками. Ей кажется, что голова набита ватой – вместо мыслей только какая-то вязкая пустота.       – Как скажешь, – на удивление покладисто соглашается Кира. – Я, на самом деле, жду подробностей.       Зои издаёт покаянный звук.       – Извини, я не привезла фотографии. Потом возьмём у Айвена полный отчёт, посмотришь. Но в целом картина очень знакомая – сигнатура абсолютно та же, тело выставлено напоказ, как и во втором случае, но обнажено, как в первом. Он всё ещё в «творческом поиске», но становится всё наглее. И насчёт времени – тут явно не обошлось без утечки информации.       Кира сползает со стула и делает задумчивый полукруг по комнате, огибая мебель и технику.       – По-прежнему ставлю на Фоерштайна, если хочешь знать моё мнение, – говорит она, засунув руки так глубоко в карманы штанов, как будто надеется нашарить там все ответы. – Может он и не взламывал твою систему – о’кей, тебе виднее – но слить кому-то, что получен ордер на обыск – мог запросто.       – Как и любой из его группы, – пожимает плечами Зои, и ставит локти на стол. – Или Айвен, к примеру.       Кира фыркает.       – Скверно, что с тем адресом тоже вышел облом, – перескакивает она на другую тему, – но я как чуяла, что так и будет. Этот ублюдок – он настоящий кочевник: мы вскрыли уже две его «лёжки», но где-то есть ещё и третья. Как минимум. Кстати надо посоветовать Айвену – пусть за квартирой последнего убитого…       – Такера, – подсказывает Зои.       – Да, пусть за ней установят наблюдение. Мы с тобой решили, что в «засвеченное» логово он возвращаться не будет – и ошиблись. Может, сюда он тоже надумает заглянуть ещё разок.       – Согласна, – кивает Зои. – И надо как можно скорее проверить, что с жилищем Дэвис, – возможно, там он тоже наследил.       – А у неё вообще было отдельное жильё? – вскидывает брови Кира. – Я думала, она по «впискам» ночевала, или у сутенёра жила.       – Вот Айвен пусть и выяснит. Подкину ему идею. Если будет сомневаться – сошлюсь на программу. Слава Богу, в ней он ничерта не смыслит, – Зои массирует пальцами виски. – Кстати, если ты хочешь устроить Эрику допрос с пристрастием, то тебе придётся обождать до субботы. У него в понедельник была ночная смена, значит две дневных – вчера и сегодня, завтра и послезавтра выходной. А сейчас он, скорее всего, уже свалил домой.       – Чёрт, – Кира дёргает себя волосы и морщится. – Ну ладно.       – И я ни на что не намекаю, но неплохо было бы чисто для разнообразия и нам уйти домой…. – Зои бросает взгляд в сторону окна, – …ну, не то чтобы засветло, но хотя бы не за полночь.       Кира издаёт мягкий смешок.       – Ладно. Подожди, только возьму куртку и ключи. Спущусь сразу к проходной, буду ждать тебя там.       – Уйти. Не вместе уйти. Просто уйти.       – О, ты ранишь меня в самое сердце.              ***       

[22 июня 1988 года, среда, около часу ночи]

             – Послушай, – она сжимает его запястья обеими руками. Хватка маленьких ладоней крепкая, как стальной капкан. Она вся – сплошной капкан: если попался, то не вырвешься. Разве только лапу себе отгрызть, да и то – не наверняка. Он знает, он уже пробовал. – Послушай! Ты слушаешь меня?       Он поднимает лицо. Одному Богу известно, чего стоит посмотреть ей в глаза. Но он должен. Нельзя выдавать себя, нельзя показать даже намёком, что он задумал, что они задумали.       «Господи.       Только бы всё получилось».       – Да, – говорит он. – Да, я слушаю тебя.       – Хорошо. Ты понимаешь, что тебе нужно сделать?       – Я не смогу, – он чувствует, как слёзы собираются в уголках глаз. Это ничего, даже если она заметит, успокаивает он себя.       – Ещё как сможешь, – её тон исключает любые дальнейшие пререкания.       – Можно я… можно мне тебя обнять? – спрашивает он дрогнувшим голосом. Руки должны быть свободны, иначе ничего не выйдет.       – Можно, – разрешает она снисходительно, и разжимает пальцы.       Он осторожно заключает её в объятия, прижимает к своей груди. Она такая маленькая и хрупкая – даже по сравнению с ним, а уж он-то далеко не Голиаф. Она прикасается губами к его виску, в почти материнском жесте. Губы у неё сухие, а волосы – очень пушистые и мягкие, и пахнет от них горьким шоколадом.       – Давай, – говорит она.       Он перемещает ладони на её плечи – всё должно выглядеть естественно – наклоняет голову сильнее, касаясь губами тонкой шеи сбоку. Чуть медлит, словно в нерешительности – и на самом деле собираясь с духом – а потом швыряет её со всей силы, так далеко, как только может. Она ударяется о стену со звуком, какой мог бы издать мешок с мокрым песком, а он поворачивается и бежит к двери. Две секунды растягиваются в целую вечность, будто в кошмарном сне. Он абсолютно уверен – не успеет, до тех самых пор, пока не захлопывает за собой дверь. Одновременно с лязганьем замка створка содрогается от удара изнутри.       Она бьётся о дверь снова и снова, молча и страшно, как чудовищных размеров шмель, пытающийся найти выход через оконное стекло. Плача от ужаса, он вытаскивает из-за стеллажа канистру и разливает содержимое по полу, стараясь, чтоб хотя бы какая-то часть затекла под дверь. Потом негнущимися пальцами выцарапывает из кармана спички – и рассыпает половину коробка, прежде чем ему наконец удаётся добыть огонь. Крохотный язычок пламени едва не гаснет, когда он стремительно нагибается, но затем следует обдающая лицо жаром вспышка. Он чувствует вонь палёной шерсти и понимает, что едва не поджёг себе волосы. Неважно.       Он взбегает по лестнице, ведущей из подвала наверх – нужно торопиться, быстрей, быстрей – захлопывает ведущую вниз дверь, накидывает засов. Вряд ли это задержит ее, если она сломает первую дверь, но всё равно. Он пробегает вдоль стены кухни, открывает газовые краны на плите и в большой духовке, отворачивает вентиль на стояке. Проверяет окно – закрыто, хорошо. Газ шипит как ядовитая змея.       «Почему так тихо?»       Дортуар воспитанников этажом выше, и если они не успеют выбраться до того, как вспыхнет кухня, то окажутся в ловушке. Он изо всех сил давит панику – «просто делай свою часть работы, не думай, делай» – пробегает по коридору, мимо ведущей на второй этаж чёрной лестницы, выскакивает в холл, а оттуда – на лужайку перед крыльцом. Облегчение, охватывающее его при виде сгрудившейся кучки растерянных полуодетых ребят, настолько велико, что он едва удерживается на ногах.       Эйфория длится секунды четыре – ровно до тех пор, пока он не понимает: брата среди них нет.       Он поворачивается как раз в тот момент, когда внутри здания расцветает огненная вспышка.              ***       

[13 августа 1998 года,

четверг,

0:20 ночи]

             Кто ты?        Я наблюдаю за тобой весь вечер. Стою в тенях, сам превратившись в одну из них, провожая глазами каждое твоё движение, как охотящаяся кошка.       Я – хищник, я – леопард на ветке дерева, я – смерть на мягких лапках, глаза ночи, ужас, бродящий за стенами пещеры, первобытный кошмар.       А ты? Ты – такой же, как я?       Все твои действия до зубовного скрежета банальны. Швабра, тряпка, тряпка, швабра, ведро. Сунуть руки в карманы, подпирать стену, чесаться, зевать, вынуть руки из карманов. Ведро, швабра, тряпка, швабра, ведро.       И так – каждый день? Рехнуться можно.       Хотя и мне когда-то доводилось целые дни проводить за довольно однообразным занятием… но это, конечно же, совершенно другое. К тому же у меня была мечта. Даже не так – цель. Мечта – это нечто эфемерное, а цель имеет конкретные очертания. Мечтателей много. Целеустремлённых – единицы. Я был одним из них.       Если вдуматься, я и до сих пор такой.       Может у тебя тоже есть мечта, дружок? А как насчёт цели?       Когда ж у тебя смена-то заканчивается? Может мне подойти к закрытию заведения и проводить тебя до дома, как барышню? Нет, нельзя. Могу упустить… что-нибудь. Что угодно.       Ведро, тряпка, швабра, тряпка, тряпка…       Ты – тот, кого я ищу?       Половина второго ночи. Я бы мог придумать массу занятий поувлекательнее, чем это. Созерцать рост фасоли, к примеру. Или следить, затаив дыхание, за бурными приключениями коралловых полипов. Собственно, почти что угодно будет увлекательнее, чем вот это.       Швабра, швабра, швабра. Ведро.       Это ведь должен быть ты, знаешь ли. Просто обязан. Всё указывает на тебя.       Но главная улика – твоё лицо. Ты же не стареешь, правда?       Вот почему ты так похож на парня с фотографии. Вот почему ты убил его – или он и правда покончил с собой? не суть – вот почему сгорел тот приют, да? Маленький кукушонок. Тяжело, должно быть, застрять навсегда в таком нежном возрасте. Очень неудобно. Держу пари – ты часто переезжаешь.       Куда это ты намылился? А, понятно. Перерыв. Я тоже не откажусь подышать свежим воздухом, спасибо. Не пойми меня превратно, но у вас там внутри хоть топор вешай. Что к утру будет – представить страшно.       Что? Нет… ты серьёзно? «Макдоналд’с»? Умоляю, дай знак, что это шутка. У тебя интрижка с одной из кассирш? Или стой, погоди, я знаю – ты заметил меня. Ну конечно. Хочешь отвести подозрения, да? Дескать смотри: вот он я, лопаю гамбургер, ни следа чего-нибудь зловещего.       Дьявол, ты и правда его жрёшь. Фу.       Ну, иди теперь, попудри носик. Конспирация нелегко даётся, уж я-то в курсе, поверь.       Если я и дальше буду торчать снаружи у окна, ко мне всё-таки подойдёт тот вонючий бомж. А у меня нет ни мелочи, ни желания тащить его в участок. Поэтому не мог бы ты уже сходить проблеваться, дружище? Мы не можем потратить тут половину ночи. К тому же, чем дольше тянешь, тем оно хуже, сам знаешь.       Ладно. Пойдём обратно в клуб. Я бы тоже предпочёл туалет, за чистотой которого сам слежу. Понимаю.       Сколько уже прошло? Двадцать семь минут.       Сорок минут.       Сорок пять.       Это должен быть ты.       Проклятье.       Знаешь, тебе повезло, что я такой пацифист. Следуй я своим инстинктам, я бы тебе сейчас лицо с черепа содрал. Тупым ножом.       Да, конечно, попей колы, почему бы и нет. Я даже не буду ждать – станешь ли ты избавляться от неё.       Катись ты, понял? Гори в аду, и чтоб тебя там черти драли по кругу, пока не порвут на ленточки. Чтоб ты сгнил заживо, ублюдок.       Вкус поражения похож на вкус желчи – унизительный и горький.       Это должен был быть ты.              ***              «13 авг. 1998       Дорогой дневник!       И вновь – тотальная неудача.       Если не ошибаюсь, уже 63-я по счёту (потом нужно перепроверить по записям).       Дьявол, когда я решил пойти работать в полицию – это казалось на редкость логичным решением. Где, как не там, думал я, они будут буквально на ладони».       Он отлично помнит тот день. Шли сьёмки «Капитана Пауэра и солдат будущего», он дожидался своего выхода, радуясь, что в огнезащите под дурацким металлическим костюмом ему и вполовину не так жарко, как должно бы быть, и что он, в отличие от коллег по ремеслу, почти не потеет. Сценарий сериала был для него сплошной загадкой – мало того, что там вообще, похоже, только и делали, что упоённо дрались и «оцифровывали» друг друга (что бы последнее ни значило), так ещё и сцены снимались, как обычно, вперемешку, из-за чего решительно невозможно было разобраться, что следует за чем, кто жив, кто умер, и какой во всём этом смысл.       С другой стороны, сериал изображал будущее, а он в определённый момент начал всерьёз подозревать, что основной чертой будущего как раз и будет отсутствие малейших намёков на смысл.       От этих философский размышлений его оторвал подошедший Торсен. Отдуваясь и вытирая лицо платком тот сказал:       – Проклятая жара, умереть можно. Слушай, а ты разве не поломался? Я думал тебя сегодня не будет.       – Нет, оказалось просто небольшое растяжение. Я в норме, – заверил он собеседника самым убедительным тоном, какой только смог изобразить. – Помазал чуток «Айси-хот», и о‘кей.       – Да? Чёрт побери, ну и везучий же ты. – Торсен надул губы, словно разочарованный этим фактом, и снова прошёлся платком по лбу. – Прямо как заколдованный, да? Не зря тебе ребята кличку-то приклеили.       – Какую кличку? – ему совсем не понравилось, куда свернул разговор: как раз таких слухов о своей персоне он хотел бы избежать.       – А ты не слышал, что ли? – Торсен хрюкнул. – Терминатор.       – Лестно, – он почесал бровь, пряча секундную панику. – Ну, что могу сказать – завидно, так пусть завидуют.       Тут ему наконец помахали со съёмочной площадки, и он отправился бегать по картонным коридорам от невидимого противника (которого потом дорисуют на компьютере) и вообще усиленно изображать очередную героическую смерть в бою. Где-то между четвёртой и пятой взорвавшейся на груди петардой (так они имитировали попадание из бластера) он и решил – с карьерой каскадёра однозначно пора завязывать.       Слишком много солнца, слишком много внимания, и слишком высок риск получить открытую рану, несмотря на многослойные защиты.       Через неделю он работал сцену в «Полиция Майами: отдел нравов» . Тут-то его и осенило.       «Не знаю, кем я себя вообразил, должно быть Шерлоком Холмсом. Элементарно, Уотсон! На деле я скорее напоминаю себе агента Малдера – пустышка за пустышкой, доказательства испаряются на глазах, свидетели теряют память, а тебя сочувственно похлопывают по плечу – что, опять привиделось всякое, да? Впору задуматься о существовании тайного правительственного заговора лично против меня, и повесить на стеночку плакат «хочу верить».       Может, у меня уже и впрямь с головой не в порядке – после стольких-то лет поисков? Или я не замечаю чего-то очевидного?       Где они?       Где, чёрт побери?       Ведь должны, просто обязаны быть остальные».       Оторвавшись от дневника, он задумчиво подпирает щёку рукой.       Если бы у него хоть изредка бывали гости, вопрос о психической нормальности обитателя квартиры непременно встал бы в полный рост. Хотя обстановка всего лишь педантично отражает его вкусы и повседневные потребности.       Ладно, отсутствие даже намёка на кухню вполне понятно для жилища холостяка. В конце концов, в комнате имеются чайник и мини-бар. Впрочем, заглянувшего внутрь последнего поджидал бы небольшой сюрприз. К счастью, дверца бара непрозрачная.       Непрозрачное тут и окно, тщательно заклеенное светоотражающей плёнкой. Слева от окна громоздится старомодный стол о двух тумбах, на один из углов которого пристроен новенький цветной телевизор, справа – стойка, вроде магазинной, с одеждой и ботинками, заменяющая платяной шкаф.       Изобилие книг, комиксов и журналов, за которыми практически не видно стен, тоже нельзя счесть слишком уж необычным. Их половодье частично выплеснулось на подоконник, намекая, что над входной дверью, пожалуй, ещё найдётся место для парочки полок.       Правда, не каждая домашняя библиотека включает в себя труды вроде «Полтергейст над Англией» и «Трактат о явлениях духов», но в конечном итоге это – дело вкуса.       Гораздо эксцентричнее то, что в комнате нету и кровати – дивана, кушетки, надувного матраца, в общем – любой мебели, предназначенной для сна. Вместо этого вдоль стены аккуратно пристроен на подложенных чурбачках длинный сосновый ящик с крышкой на петлях, больше всего напоминающий… ну да. Именно.       Однако безусловной доминантой интерьера служит гигантских размеров водяной танк со слегка тронутыми зеленью стенками, внутри которого среди цепочек пузырьков от аэратора неутомимо снуют двое угрей, каждый толщиной в мужское запястье.       Несмотря на зловещий вид, история их появления столь же сентиментальна, сколь и заурядна: некогда выкупленные у лоточника-китайца рыбки, спасённые от участи стать супом, с течением времени немного подросли.       Если бы угри умели откликаться на какие-то имена, их звали бы Гоша и Слава. Но они не умеют.       Померявшись немигающими взглядами со Славой, хозяин квартиры вздыхает и снова берётся за карандаш.       «Как минимум должен быть тот, чьим (если можно так выразиться) потомком являюсь я. Значит, нас в любом случае уже двое.       Но по логике вещей, хотя бы для того чтобы создать столь упорные, век за веком циркулирующие по всей планете слухи о подобных существах, нужно куда больше, чем один или двое.       Их – нас – должны быть десятки. Возможно – сотни.       Скольких же я встретил за почти пятнадцать лет?       Ни одного!       Как это возможно?»       Он трёт лоб жестом человека, смертельно утомлённого собственными мыслями.       «Я явно что-то упускаю».              ***       

[13 августа 1998 года,

четверг,

2.57 ночи]

             – Разве ты меня совсем не любишь?       Тонкие девичьи руки с узкими ладонями протягивают ей нож, обычный кухонный нож для фруктов, с чёрной пластиковой рукоятью. Он немного похож на слабо изогнутый коготь. Лезвие очень чистое, отмыто до блеска. Ни следа крови.       – Пожалуйста, сделай это.       Нож ещё влажный и немного горячий на ощупь. Она замечает своё отражение в металле; плоскость клинка вдруг превращается в зеркало, она протягивает руку и падает внутрь, как в колодец. Пока она летит через нескончаемый тёмный туннель, вокруг неё вьются сотни бабочек, их крылья издают высокий хрустальный звон. Приглядевшись, она понимает, что это – бритвенные лезвия.       Она ударяется спиной о дно колодца и рассыпается на миллион осколков.       Идёт дождь.       Кира накачивает ручным насосом ярко-жёлтый надувной матрац. Они собираются вплавь покинуть город, потому что из-за дождя улицы превратились в сплошные реки. Машины затоплены до самых крыш, на месте подвалов крутятся водовороты. Мимо проплывает перевёрнутая табуретка, на которой сидят три слепых белых мышки.       Вся вода – красного цвета. На самом деле это кровь.       – Детка, живее! – зовёт Кира. – Поторопись!       У них нет паруса, поэтому приходится снять с себя одежду. Толстовка надувается пузырём, штаны превращаются в ветровой конус.       – Поднимем «Весёлый Роджер», – заявляет Кира непререкаемым тоном. Она рисует на собственном лифчике череп и кости, а потом привязывает его на мачту.       За кормой вдруг выныривает мёртвый Аллен Шрайбер.       – Я ищу своего брата, – говорит он. – Не подскажете, в какую сторону плыть?       Кира протыкает его шпагой, и он беззвучно уходит на дно.              Зои просыпается от ощущения, что рядом с ней кто-то есть.       Трясина сна, как обычно, далеко не сразу отпускает её, но постепенно из окружающего мрака проявляются куски обстановки: потолок, край скомканного одеяла, квадрат зашторенного окна, силуэт шкафа.       В комнате очень темно, очень тихо и совершенно пусто. Три часа ночи.       Зои трёт лицо ладонями и нашаривает на тумбочке сигареты.       Город вымер.       Тёмные рты оконных проёмов жадно глотают ночь. Опустевшие каньоны улиц наполнены эхом. Ещё спят дворники, уже спят пьяницы. На острый шпиль высотки уселась верхом Луна – одинокий минарет, чей муэдзин вышел на балкон покурить в нижнем белье. Зои оседлывает перила, свесив босые ноги в пустоту, и щёлкает зажигалкой.       Ей далеко не впервой коротать предутренние часы в компании призраков.       Когда ей снова мерещатся в комнате шаги, она даже не оборачивается.              ***       

[1984 год]

             Всё начиналось как небольшое любовное приключение.       С тех пор, как она около года назад начала выступать в «Полночи», время от времени какие-нибудь девочки и мальчики – было бы слишком называть их фанатами, но можно сказать «поклонники» – пытались свести с ней знакомство покороче. Кого-то она отшивала (преимущественно мальчиков), кого-то нет (преимущественно девочек), но редко кто оставался хотя бы на кофе, не говоря уж о завтраке. Обычно свидание заканчивалось на «выпить-покурить-поболтать-потискаться» стадии.       Было в этом, несмотря на всю сопутствующую атмосферу шабаша, нечто невинное, практически школьное. Ни ожиданий, ни обязательств, а к утру Золушке пора на работу.       «Дорогая, не подскажешь, откуда на нашей подъездной дорожке гигантская тыква? – Ума не приложу, о чём ты говоришь, пап. Сделать тебе ещё тост?»       Тесса осталась на кофе.       И на завтрак – тоже.       Позже настанет время вспоминать, что Зои уже и раньше видела её стоящей в первом ряду перед сценой – непривычно сосредоточенную и молчаливую, даже когда вся остальная толпа бесновалась, повторяя припев. Позже настанет пора сожалеть о собственной невнимательности. Но прямо тогда она и внимания не обратила. Просто не заметила.       Второй тревожный звоночек она тоже упустила. Тесса была… фантазёркой. Зои это нравилось, потому что отчасти напоминало нечто очень ценное, нечто давно потерянное и важное. Именно поэтому она не сообразила сразу, что для Тессы граница между реальностью и фантазией как-то чересчур подвижна. А иногда, возможно, исчезает вовсе. Но это казалось только причудой, не более.       Они сходили на свидание ещё раз.       И после следующего концерта – тоже.       И ещё.       К середине августа Тесса прочно обосновалась дома у Зои, причём, по её словам, Зои сама предложила пожить вместе. Зои ничего такого не помнила, но спорить не стала – идея ей понравилась. Что угодно, лишь бы немного приглушить чувство одиночества – а Тессе это действительно удавалось, несмотря на некоторые… нюансы.       Приблизительно тогда и начались проблемы.       Тесса знала, что Зои – вампир. Дитя ночи, создание тьмы, носферату, и что там ещё дальше по списку. Ей просто не полагалось знать, что это – отнюдь не только сценический образ. Однако, как выяснилось, знать ей и не требовалось. Её собственная фантазия с успехом замещала недостаток откровенности.       Сначала Зои находила, что это даже удобно. И порой забавно. Потом – что это утомительно. Затем это начало её пугать.       У них бывали и хорошие дни. Они устраивали пикники в Центральном парке (по ночам, само собой), читали Йейтса, сидя на крыше с бутылкой «пино-нуар», смотрели древние чёрно-белые ужастики и дурачились, плещась в ванне. Но потом на Тессу снова накатывало, и с каждым разом – всё сильнее.       Тесса хотела, чтобы Зои пила её кровь. Тесса разговаривала с ней, когда её даже не было в комнате – а потом до слёз обижалась, что Зои не помнит этих диалогов. Тесса просила, умоляла, требовала вручить ей «тёмный дар». То есть – бессмертие: такое, каким оно было в красивых книжках.       Ну, или скорее в «Бале вампиров» и «Голоде», потому что книжки она не очень-то жаловала.       Пришёл и ушёл сентябрь, лето окончательно увяло, и листва осыпалась с деревьев обрывками забытых любовных писем. Ветер пригонял с океана одну тучу за другой, почти без передышки, словно пытаясь отмыть город дочиста – или утопить с концами. Тессе с каждым днём делалось всё хуже.       Но всё-таки в тот вечер, собираясь на работу, Зои и думать не думала, что конец истории настолько близок.       Был канун Дня Всех Святых. Сегодняшнее шоу, разумеется, должно было стать самым грандиозным в году. Клуб открывался на целый час раньше, но уже с полудня ко входу выстроилась очередь, спустя несколько часов превратившаяся в жутковатую монолитную толпу. Зои крепко держала запястье Тессы, чтобы не потерять её в толкучке у служебного входа – даже там скопилась куча народу, хоть и непонятно, какого чёрта все эти люди здесь делали. Тесса с самого утра была в приподнятом настроении: приготовила себе сконы, покуда Зои отсыпалась, сделала ей ванну, когда она проснулась, болтала без умолку. В основном о концерте, о тёмном Граале, о погружении во мрак, о берегах океана Вечности, и о том, что ей срочно нужна синяя помада. Прекрасное начало вечера, одним словом. Они расцеловались с охраной – сегодня дежурила знакомая смена – и наконец-то попали внутрь.       Зои отправилась в гримёрку, Тесса заглянула пару раз, принесла салфетки, они перекинулись несколькими словами. Потом внутрь начали запускать народ, и стало не до перебежек.       Через два часа началось шоу.       На разогреве какие-то длинноволосые вчерашние школьники из Джерсийского колледжа искусств вполне сносно вымучивают «Caterpillar», и чуть увереннее «One Hundred Years». Затем на сцену выходят «Black Flag». Толпа воет как голодный зверь. Зои брызгает антистатиком на парик и обводит губы вторым слоем чёрной помады, притопывая ногой в такт «Fix Me». Последний штрих – тёмная мантия, вышитая сигиллами. Она натягивает капюшон до самого носа и тщательно расправляет складки.       Её выход – через двадцать минут. Пока Зои поднимается в кулису, она ищет глазами Тессу. Та находится быстро – на своём привычном месте в первом ряду, бледная, вцепившаяся обеими руками в металлическую трубки ограждения. Зои бросает на неё последний взгляд, и «выключается»: во время выступления она всегда слишком сосредоточена, и почти не видит зал.       Дают фонограмму. Пора.       Она выходит – выплывает, выскальзывает – на авансцену и сбрасывает с себя тень. Танцпол отзывается слитным вздохом – этот трюк все любят. Она стоит неподвижно, опустив подбородок на грудь, пока не заканчивается проигрыш.       An edge of steel,       a heart of stone –       I had to kill       when you had gone.       Слова падают в зал будто капли воды, стекающие с пальцев. Как не дать капле высохнуть? Бросить её в океан.       I’m just a part       of who I was,       I cannot start       my way across       this pain…       Зои резко вскидывает голову и сбрасывает на плечи капюшон.       …THIS PAIN!       Is this a poison or a night runs through my veins?       Она всегда начинает с этой баллады. В песне рассказывается об одиночестве, а одиночество, как ни крути – универсальная тема.       У следующей композиции гораздо более живая мелодия. Да и текст – немного хулиганский.       Here is the story of the girl, who’d lost in time,       and always had left-threaded heart, and always out of mind;       she’s like a picture in a dirty comic-book,       and in the crowd does not deserve       a second chance, a second look…       Особенно – припев.       My fake hero, come to save me now…       «‘Cause I am drowning in a shit», – отзывается ей эхом собственный голос с фонограммы.       … find me in the belly of the town.       (You’d better hurry up, you bitch!)       Сначала медленно и напевно, постепенно набирая мощность, словно взбираясь всё выше на американских горках…       Can you hear my voice? I’m reaching you,       (I am sinking! I’m sinking!)       and I cannot just carry on I’m going through       without you, without you…       А потом – выплеснуть всё напряжение сразу:       …save,       SAVE ME!       Голос взмывает крещендо, бьётся о потолок птицей, и раскачавшаяся толпа подхватывает – «SAVE ME!»       И снова – медленная, сентиментальная мелодия.       Here       I am sitting so alone and so insane,       feel       how the minutes of my life are going away.       What       I am waiting for – does anybody know?       Because       I can’t hear your cry for help       anymore…       Когда Зои заканчивает, она еле стоит на ногах. Впрочем, как и обычно. Она любит свои выступления. Это похоже на секс – опустошает, утомляет физически и на какое-то время полностью примиряет с собой. Иногда там, на сцене, ей кажется, что ещё немного – и она сможет докричаться до тех, кто больше её не слышит.       До Бога, например. Не только, но в том числе.       Зои сдирает влажную от пота мантию и небрежно набрасывает на спинку стула в гримёрке. Перед уходом надо убрать, чтобы другим не мешалась. Она ищет сигареты и смутно удивляется – куда делась Тесса: обычно стоит закончить, и она тут как тут.       В пачке сигарет Зои находит записку.       «Возлюбленная моя, моя Тёмная Госпожа, Владычица моего сердца! Я буду ожидать тебя, одетая лишь в лунный свет и тени, чтобы завершить то, что должно быть завершено, и окончить сегодняшний ритуал надлежащим образом. Приди же на мой зов и возьми то, что принадлежит тебе!»       Для кого угодно другого послание выглядело бы крайне эксцентричным. Для Тессы оно ещё довольно сдержанное.       Зои смеётся и закуривает, выпуская дым через ноздри. Потом накидывает куртку, пробирается к служебному входу и вызывает по телефону такси.       Когда машина довозит её до дома, она всё ещё в приподнятом настроении. Дверь в квартиру не заперта, и Зои мимолётно думает выбранить подругу за беспечность, когда понимает – что-то не так.       То, что происходит дальше, проигрывалось в её кошмарах снова и снова ещё множество раз. До тех самых пор, пока не стало почти невозможно отличить воспоминания от вариаций, подкинутых спящим сознанием.       Она стоит в комнате, где было бы абсолютно темно, если бы не отсветы уличных реклам, дробящиеся сквозь узкое окно. Свет фар проезжающих машин скользит по самому углу потолка, и она знает точно, хотя и не видит этого, что где-то над ними в бездне октябрьского неба сейчас покоится идеально круглая сияющая Луна, словно серебряная монета на тёмном бархате.       Окно открыто, и ветер раздувает лёгкую бледную кисею занавески. В противоположном углу комнаты на пропитанном кровью ковре лежит кукольно-красивая девушка в короне из разметавшихся чёрных волос. Зои падает на колени рядом с безвольно распростёртым телом, прикасается, и понимает: слишком поздно. Та давно мертва, её руки холодные, а пальцы закостенели, будто коготки птицы.       Зои обхватывает ладонями бледные щёки и чувствует, как невидимая река тьмы поднимается внутри неё страшным половодьем. Темнота стекает с её напряжённых, растопыренных пальцев, покуда она не решает – достаточно. Тогда она наклоняется и, быстрым движением прокусив кончик языка, вливает несколько капель крови в окоченевшие сизые губы. Глаза умершей широко распахиваются – в них нет ни радужки, ни белков, только жирная клубящаяся тень. Она издаёт слабый звук – слишком тихий для стона, слишком болезненный для вздоха – и дёргается всем телом. Зои придавливает её к полу коленями.       – Кто сделал это с тобой? – спрашивает Зои, и мёртвая девушка шевелит губами.       – Ты. Это сделала ты, милая. Ты разве не помнишь? – говорит она голосом хриплым, как после долгого сна, и прикасается кончиками пальцев к своей шее – там, где в ямке прямо над самой ключицей видны два аккуратных небольших прокола.       Зои со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы.       – Теперь я бессмертна? – задумчиво спрашивает мёртвая и, вытащив что-то из-под своей окровавленной слипшейся гривы, протягивает это Зои.       Зои опускает взгляд и видит нож для фруктов с чёрной пластиковой рукоятью, похожий на слегка изогнутый коготь.              ***       

[13 августа 1998 года,

четверг,

утро]

             Ночью в электросети Департамента происходит бросок по питанию. Три из четырёх серверных ИБП выдерживают испытание с честью, зато четвёртый почему-то решает выполнить скрипт на аварийное «гашение» сервера. Разумеется, это тот самый узел, где находятся наиболее востребованные базы – база лиц в розыске и система поиска автотранспорта. К моменту прихода аврально поднятой из постели Зои на работу там творится форменный ад.       Отковырять «лежащий» сервер удаётся относительно быстро, хотя он и немного капризничает при подключении дисковых групп – виновата в этом, разумеется, не до конца исправная стойка, диск в «голове» которой снова изрыгает веер сообщений об ошибках записи. На то чтобы разгреблась очередь «повисших» запросов к базам уходит два часа, на ругань с начальством – ещё час (зато рапорт о выделении дополнительных средств ей всё-таки подписывают).       К одиннадцати утра Зои чувствует себя вымотанной как морально, так и физически. Не утешает даже торжественно вколоченный в АИПС последний отчёт – случай в Ланкастере так и остался единственным полностью вписывающимся в modus operandi разыскиваемого лица. Зои одолевают подозрения, что стоило бы запросить больший временной интервал, сосредоточившись именно на Пенсильвании, но прямо сейчас нет никаких сил об этом даже думать.       Она грызёт кончик карандаша, старательно обмозговывая, что этот эпизод в состоянии добавить к профилю преступника. В общем-то ничего, кроме того факта, что трупов на его счету больше, чем предполагалось, и это объясняет опытность, которая проскальзывает в обращении убийцы с Пирсонсом. Кроме того, три из четырёх жертв – мужчины и, что важнее, предполагаемая первая жертва – тоже мужчина: всё это делает подозрения в гомосексуальности преступника более весомыми.       Это официально.       Неофициально она теряется в догадках. Если кошка ещё могла каким-то неведомым образом прийти сама, если дурацкие считалки на немецком возможно были выбраны наобум в качестве средства запугивания, если даже убитая девушка из телефона-автомата оказалась сидящей на той самой автобусной обстановке просто по случайному совпадению (во что уже, честно говоря, нисколько не верилось), то нож для фруктов определённо стал последней каплей – кем бы ни был убийца, он действительно очень хорошо знаком с её биографией, причём именно с теми эпизодами, которые она скрывала от широкой общественности.       Сделанный Кирой вывод – преступник не только знает, кто она, но и в курсе, что она собой представляет – теперь уже кажется практически бесспорным. Смущает только одно обстоятельство – она в жизни не бывала севернее Нью-Йорка, и уверена, что в появлении ещё одного никак не замешана.       Почти уверена. Была бы уверена совсем, если бы знала, как они появляются. На деле всё, что она знает – укушенные ею не превращаются в её подобие. Они умирают или выживают, но ни в том, ни в другом нет ничего сверхъестественного или даже необычного. И слава Богу, не хватало только сеять эту заразу повсюду, словно какую-нибудь «испанку».       Но если не она ответственна за появление второго, то откуда тогда он взялся? Действительно ли она была единственным выжившим из всего двух удачных образчиков? Она убедила себя, что так и было, но вдруг там, в лагере, им удалось создать ещё? Или не в лагере – хотя Зои, вопреки подозрениям Киры, никогда не считала, будто Менгеле, находясь в бегах, имел возможность продолжить опыты. Нет, если он чего-то добился, то только всё там же и тогда же, в сорок четвёртом. Но как узнать?       Почти никаких документов не осталось. Никаких записей. Никаких свидетелей. Конечно, теперь время безнадёжно упущено, но она и не пыталась искать. Может быть – нужно себе наконец в этом признаться – боялась. Боялась узнать, что всё-таки есть другие.       Если они есть – то сколько их? Один? Больше одного? Где они скрываются?       «Кто ты?       Как ты появился?       Откуда ты знаешь обо мне то, что знаешь?»       Сегодня ей приснился солдат, которого она прикончила, чтобы заполучить гранату. Худой, с обмороженными руками, совсем мальчишка. Убийца, как и она сама. Перед смертью он заплакал.       Хотела бы она никогда больше не видеть снов.       Хотела бы она никогда больше не чувствовать этого выматывающего страха, что нашёптывает: «за тобой придут, жди, за тобой придут, жди, за тобой…»       Хотела бы она, чтобы всё наконец закончилось. Пускай даже не хорошо, но хоть как-то.       Она спускается в курилку и там, укрывшись под тенью навеса, долго разглядывает висящее в небе солнце.              ***       

[13 августа 1998 года,

четверг,

3.20 дня]

             – Он издевается, – сообщает Айвен, гневно раздувая ноздри, и швыряет на стол папку с документами. – Эта сволочь над нами издевается.       Не требуется особой сообразительности, чтобы понять, о ком идёт речь. Зои вздыхает. Айвен рывком ослабляет на шее узел галстука и плюхается за стол, растопырив локти.       – Можете включить это в профиль, – говорит он с отвращением, – если придумаете, как. Особая примета: преступник любит издеваться. Сегодня утром я получил от Деллы отчёт по ДНК с канцелярского ножа из квартиры Пирсонса. И знаете, чьё оно?       – Эм, Шрайбера? – делает попытку Зои. – Вы как-то заполучили образец для сравнения?       – Лучше! – отмахивается Айвен. – ДНК принадлежит Дэвис! Более того, с большой вероятностью раны ей нанесены не просто похожим, а именно этим самым ножом.       Мозг Зои испытывает что-то вроде короткого замыкания. Она несколько раз подряд моргает.       – Но подождите, ведь Дэвис была убита… а, ясно. Действительно сволочь. Он наведывался в квартиру Пирсонса уже после убийства Дэвис, правильно? Причём ещё до осмотра криминалистами? – понятно, почему Айвен чернее тучи – их виртуозно выставили дураками.       – Именно. Я попросил вообще перекрёстно проверить ДНК по всем образцам от всех жертв – анализ пока не готов, но уже известно, что кровь в ванной Такера происходит от двух разных человек, и сам Такер – не один из них: у него группа крови О, а у тех двоих В(+) и АВ(-).       – Вот дьявольщина, – Зои подпирает подбородок руками и хмурится. – Ставлю на Дэвис и Пирсонса.       – С Дэвис не угадали, у неё тоже О, а вот у Пирсонса АВ(-), и учитывая, что группа редкая – почти наверняка кровь его.       – А что насчёт квартиры Шрайбера? Там нашли какие-то следы биологических жидкостей?       – О да, – мрачно кивает Айвен, – в яблочко. Правда образцы слишком сильно пострадали для анализа ДНК, но группу крови можно установить – нулевая.       – Скорее Дэвис, чем Такер, да? – размышляет Зои вслух.       – Вероятно, – Айвен дёргает одним плечом. – Чертовски жаль, что ваша программа так поздно подсказала насчёт слежки за квартирами жертв – они, конечно, опечатывались, но никакой охраны и в помине не было, а теперь начальство меня взгрело за «недоработку».       – Но теперь-то «наружка» будет? – Зои на своей шкуре знает такую логику, поэтому не может не сочувствовать Айвену.       – Да, но наблюдение мне санкционировали только на две недели – дескать, у нас людей не хватает. С сегодняшнего полудня – Айвен бросает взгляд на наручные часы, – взяты под присмотр квартиры Шрайбера, Такера и Пирсонса.       – А что насчёт Дэвис?       – У неё действительно не было сколько-нибудь постоянного жилища. Сутенёр сообщил, что последние две недели она жила у подруги. За домом подруги тоже приглядят, но вряд ли наш парень там появится.       – Кира назвала его «кочевник», – вспоминает Зои.       – Весьма точное описание, – соглашается Айвен, – хотя и слишком цензурное на мой вкус.       Зои протягивает ему распечатку в прозрачном файле.       – Вот, раз уж вы здесь, заберите. Как обещала, уточнила по новым данным, но профиль не сильно изменился. Правда теперь, возможно, придётся корректировать снова – по мотивам изложенного вами. Я ещё подумаю.       – Спасибо, – Айвен закидывает файл в папку, даже не открывая. – Ах да, чуть не забыл рассказать. Просто вишенка на торте – нашли машину Шрайбера.       – О? – Зои делает вопросительное лицо.       – Была припаркована в Ньюарке на стоянке возле интернет-кафе. Простояла там дня три как минимум. К сожалению, записей с камер нет. Машина вылизана до блеска изнутри и снаружи, так что вряд ли в ней найдём что-нибудь.       – У меня такое чувство, что мы, как выразилась бы Кира, бегаем за собственным хвостом, – Зои недовольно трёт нос. – Оставьте мне адрес подруги Дэвис, хорошо? Внесу его в программу.       – Вот, – Айвен быстро карябает на вырванном из блокнота листке, – держите. Нам сейчас очень не повредило бы немного deus ex machina.       – Говорила же я вам – я не фокусник, – Зои сводит брови с показной суровостью.       – Да? А до сих пор ваши фокусы были вполне сносными, – Айвен неожиданно подмигивает и встаёт, сгребая под мышку блокнот и папку.       – Созвонимся ближе к вечеру, – бросает он, прежде чем закрыть за собой дверь.       Зои с минуту задумчиво смотрит ему вслед, а затем, мысленно встряхнувшись, снимает телефонную трубку и набирает Киру.              ***       

[2 февраля 1985 года,

суббота]

             Классические прозрения обычно приходят внезапно. По крайней мере, так принято о них рассказывать. Архимед испытал просветление, купаясь в ванне, Сиддхартха Гаутама – созерцая похороны нищего старика, Блёз Паскаль – сидя в карете, наполовину свалившейся с моста. С Айвеном озарение случается во время просмотра телевизора.       Происходит это вот как.              В номере 107 отеля «Джейн» сгустились ранние февральские сумерки. Темноту, залёгшую по углам, разбавляют только синие отсветы телеэкрана. Он сидит на койке – больше тут сидеть негде, и от этого в голову лезут неприятные ассоциации с казармой или арестантским бараком – облокотившись о стену в изголовье и подтянув колени к груди. По телевизору идёт реклама.       Сразу по приезду в Штаты у него было слишком много насущных дел и слишком мало праздного времени, чтобы в должной мере приобщиться к важнейшему пласту американской культуры. Чуть позже стало и вовсе не до этого, а потом он был занят, погружаясь в бездны депрессии и самокопания, так что настоящее грехопадение случилось с ним только две недели назад, на исходе четвёртого месяца добровольного одиночного заключения.       За семь долларов семьдесят восемь центов ему вручили пульт от висящего в номере телевизора. И пучина погибели, разверзнувшись, приняла его.       Быстро выяснилось, что американский телеэфир в корне отличается от того, что он привык подразумевать под этим словом.       Во-первых – перерывы.       В смысле – их нет. То есть – вообще совсем нет. Никакой настроечной таблицы в сопровождении противного высокого писка. Вещание круглосуточное.       Во-вторых – новости.       Ни слова о битве за урожай кукурузы или хлопка – иногда создаётся впечатление, что американцы вообще ничего не выращивают (или, как вариант, все поля и нивы глубоко засекречены). Ни слова о том, что происходит за пределами Америки, храни её Боже – как будто остальной мир перестал существовать. Ни слова о стройках, шахтах или заводах. И очень, очень мало – о политике.       Дома итоги партийных пленумов, вести с полей и рассказы о происках империалистов в Пакистане попеременно то бесили, то смешили. Здесь их отсутствие даже как-то пугает. Вместо них телезрителю предлагается жутковатая окрошка из криминальной хроники, светских сплетен и биржевых сводок, приправленная нелепыми курьёзами.       Продолжается расследование катастрофы рейса 203 «Гэлакси Эйрлайнс» под Рино. Единственный выживший пассажир авиалайнера всё ещё находится в больнице. Вновь избранный президент Соединённых Штатов Рональд Рейган выступил с обращением к Конгрессу. В своей речи он постулировал необходимость увеличения ассигнований на оборонные цели. В Йелоустонском национальном парке медведь восемь миль преследовал туристку ради шоколадки. Пострадавших нет. Группа подростков из штата Флорида потерялась во время экскурсии на Эверглейдс. Ведутся поиски. Жители Панксатони, Пенсильвания, изготовили в честь Дня Сурка праздничный торт длиной в сто один фут и весом более трёхста фунтов. А теперь о погоде.       Следующее после новостей отличие – спорт.       Он делится на три вида: «бей-хватай-беги», «бей-беги» и просто «бей». Называются они «футбол», «бейсбол» и «гольф» соответственно. Понять правила решительно невозможно, но это никого не останавливает – спорту уделяется колоссальное внимание. Бесконечно обсуждаются какие-то рейтинги, турнирные таблицы и перспективы тех или иных команд в текущем сезоне. На эти прогнозы ставят деньги: он про такое только в книжках читал, да и то не верилось. Если в Союзе спорт – это практически культ, то в Штатах он – религия.       Четвёртое и главное – реклама.       Её он смотрит с тем чувством, которое можно было бы назвать «заворожённый ужас» или «брезгливое восхищение». Это сродни порнографии, хотя и в совершенно другом ключе. Рекламе посвящена уйма эфирного времени. Она по-своему совершенна – и при этом тупа до безобразия.       Типичный ролик: под зажигательную музыку на экране выпрыгивает Нечто. Радостный голос скандирует стишок про это Нечто. Мелькает вереница сведённых экстазом лиц, танцующие люди, звёзды, радуги, летающие единороги. Счастливая Американская Семья приобретает Нечто и становится ещё более счастливой. Пробегает стайка хохочущих детей. Горизонт заслоняют облака сахарной ваты. Звенят колокольчики. Все поют песню про Нечто. Фанфары, салют, поднятие флага.       После просмотра ты с отвращением понимаешь, что мелодия и стишок калёным железом отпечатались в мозгу, и будут преследовать тебя даже на смертном одре, где ты, седой трясущийся маразматический старец, забудешь своё имя – но не то, что ради «Кэмел» можно пройти и милю, а новое поколение выбирает «Пепси». «Can you hear me now? Good». Да-да, дружище «It’s all about you».       Немного выпадает из общего шаблона только чудовищно странный клип (он назвал бы его психоделическим, если бы знал это слово), в котором вереница держащихся друг за друга людей в строгих офисных костюмах валится в пропасть с обрыва, причём у всех у них завязаны глаза. Позже выяснилось, что это – реклама персонального компьютера «Макинтош».       К концу первой недели он открывает для себя волшебный мир Диснея и концепцию ток-шоу. К середине второй выясняется, что Сенкевич на самом деле скучен до зевоты, и его вместе с Дроздовым «Нэшнл Джиогрэфик» уделывает, что называется, в два счёта. Сегодня началась третья неделя, и он чувствует себя слегка переевшим плодов с Древа Познания. Особенно учитывая количество появляющейся в кадре обнажённой кожи.       Но продолжает смотреть.       Рекламный блок завершают «хрустящие «Лаки Чармс» – розовые сердца, жёлтые луны, оранжевые звёзды, зелёный клевер, синие алмазы и пурпурные подковы! Волшебная вкуснятина!» Он тихонько скрипит зубами, но терпит – дальше должны показывать фильм.       Нет, разумеется он и раньше смотрел по телевизору художественные фильмы. Однако разница между советским худфильмом в двадцать один тридцать по четвёртой программе и американским худфильмом в двадцать один тридцать по «ЭнБиСи» примерно такая же, как между выступлением Майкла Джексона и концертом ансамбля песни и танца «Колосок» совхоза-техникума «Оренбургский». Или между шоу «Сегодня вечером» и передачей «Решения июльского (1978 г.) пленума ЦК КПСС – в жизнь!» Одним словом – громадная.       Наконец по экрану проносятся вступительные титры. Он вцепляется глазами в телевизор, а зубами – в соломинку, с отвращением глотая своё лекарство, приторно-солёное и вяжущее на языке. Сосредоточиться на фильме – отличный способ сделать вид, будто то, что делает в это время тело, происходит не с тобой.       Его потребность тягостна не только потому, что похожа на тягу к рюмке запойного пьяницы (будь он чуть искушённее – сравнил бы это с мучениями наркомана в ломке). Она ещё и унизительно нелогична, особенно для человека, всю сознательную жизнь считавшего себя материалистом. Легче притворяться, что ничего не происходит, чем вышвырнуть на помойку стройную картину мира, в которой суеверия проходят по графе «чепуха и вздор».       На самом деле это не должно было бы стать такой шоковой встряской. И ему, вероятно, стоило бы догадаться раньше, что именно с ним творится и почему. Но мешало не только воспитание – мешало ещё и элементарное отсутствие информации. Что-то подобное мелькало разве что у Гоголя – но кто же станет примерять его страшилки к реальной жизни, правда? Будь он американцем по рождению – в первый же день смекнул бы, что к чему. Но он не был.       Фильм называется «Дракула».       Через сорок две минуты он разражается таким смехом, что едва может дышать. Он переводит дух, утирая выступившие слёзы, хихикает – и снова хватается за живот. Наконец он кое-как берёт себя в руки, дотягивается до пульта и выключает к чёрту телевизор.       Потом встаёт, трёт лицо, сгоняя остатки истерики, проходится взад-вперёд по номеру (три шага до окна, три обратно). Остро жалеет, что не курит. Открывает окно, дышит влажным холодным воздухом, пахнущим снегом и бензином. Достаёт из-под койки записную книжку и начинает набрасывать список первоочередных действий.       Первым пунктом там значится: «записаться в публичную библиотеку».       Вторым: «раздобыть гроб».