Близнец смерти (Death's second self)

      ===== Глава 7 =====        Торнадо - Баю-бай, зайчик - «Я не вижу его» - Три капли крови - «Кто из нас» - Шрам - Игра в прятки - Соседка - Кофе с кленовым сиропом - Пластиковая бутылка - «Судьба - это узор» - Клуб любителей фольклора - «Хочу в отпуск» - Человек по имени Хони - Технический этаж - Волонтёры - Комната с портретами - Навылет - Звонок от господина Миллера - Монолог злодея - «Таких страстей конец бывает страшен…» - Рапорт - Здравствуй - «Жила-была девочка…» - Разговор с отражением - «Мне не страшно» - Сломанные жалюзи - Их собственный тайный орден              

[13 мая 1997 года,

вторник,

где-то после полуночи]

             – Знаешь, я подумала…       – Опасное занятие.       – Прекрати паясничать. Так вот, я подумала – может быть… Ты… Ну, ты могла бы выбирать кого-то конкретного.       – Поясни.       – Того, кто заслуживает. Чтобы это… пошло на пользу.       – Это и так определённо идёт на пользу. Мне.       – Не корчи из себя записного циника, ты ведь понимаешь, о чём я. Есть много тех, кто… кого нужно убрать с улицы.       – Как мусор?       – Да! Загляни в архив – там полно дел, так и не дошедших до суда или развалившихся за недостаточностью доказательной базы, но ведь по половине, по доброй половине мы точно знаем, кто именно был тот мерзавец…       – Который заслуживает? Да? И кто же это? Кто такого заслуживает? М? Этот парень, два дня назад – он как, заслужил?       – Он хотел!..       – Знаю я, чего он хотел. Но смерти он за это по-любому не заслуживал. Особенно такой.       – И что? Будешь бить вот так, просто… наугад?       – Наугад… ну да. Примерно. Видишь ли, ты, наверное, считаешь, что этому нужно придать какой-то смысл. Мстительница в плаще кусает за шею негодяев в свете полной Луны… Где твой плащ, Бэтгёрл, хм?       – Во всём должен быть какой-то смысл.       – А вот и нет. Я – не человек в плаще и в маске, детка. Я – вообще не человек. И ты тоже. Мы – стихийное бедствие, знаешь, вроде тайфуна. Я в детстве видела, на что похож его удар… случайный, да. Если ты – тайфун, то единственный хоть сколько-то честный способ – бить наугад. Уж поверь мне.              ***       

[22 ноября 1984 года,

четверг,

10.05 вечера]

             Он плачет.       Непривлекательное зрелище. Плачущий мужик – вообще картина так себе, а уж вот такой – цедящий слёзы и сопли сквозь щетину, так что все эти ж и д к о с т и просто стекают и капают на футболку – тоже, кстати, всю в пятнах пота – всхлипывающий и подвывающий, с открытым ртом, с трясущимися губами… Кто-то сказал бы, что он сейчас похож на животное. Но, с моей точки зрения, животные намного симпатичнее.       Да и шуму от них в разы меньше.       – Вставай. Живо.       – Господи Боже, святая Мария, пожалуйста…       Да, теперь время помолиться. Скучно. Всё всегда идёт по одной и той же схеме. Время помолиться, время помочиться, время поплакать. А потом – время спать. Созерцаю, как он извивается в куче прелой листвы с проворством и изяществом личинки, упавшей брюшком кверху. Даже пузико похоже – такое же белое, мягкое и студенисто-тряское под задравшейся одеждой. Посозерцав, придаю ему ускорения лёгким касанием ноги – ну, для меня лёгким, но ведь в носках ботинок спрятаны стальные «стаканы». Безобразный вой резко повышается в тональности и становится прерывистым.       – Пожа-а-а-а-а!..       – Вставай, мать твою, ты, дерьма кусок!       Ну, он попытался.       Ладно.       Присаживаюсь на корточки, брезгливо поддёрнув штанины – вымазать в болотной грязи обувь уже пришлось, но хотелось бы этим и ограничиться. Задумчиво прищёлкиваю языком.       – Хорошо, давай так… да не верещи ты!..       Вой переходит совсем уж в ультразвук и сменяется иканием. Тщательно вытираю нож – об его же ляжку, ну а что такого. Все свои, можно сказать, стесняться нечего…       – Давай так. Поговори со мной. Потом я тебя отпущу. Обещаю. Веришь?       – В-в-в-в…       – Тихо, я же ещё ничего не спросила. Итак, внимание – вопрос. Федералы. Этот, как-его-там, Дин, в частности. Что они говорят – кто это сделал?       Минуты две человек-студень пытается уломать свой речевой аппарат на сотрудничество. Я жду – торопиться вообще некуда, до смены полтора суток и вся ночь впереди. Наконец он выдавливает – почти что внятно:       – Они не зн-знают. Они д-думают это К-камино. Может Пинзотто. Или Д-жакомо.       Понятно, версия с мафиозными разборками возобладала. Ожидаемо, с одной стороны, но…       – Почему они так думают?       – Казнь, – а мой поросёночек уже получше управляет голосом, только дышит немного загнанно, – Д-дин говорит – собаки. Их скормили собакам… на костях… следы… Господи!       Так, ну началось опять.       – А ну тихо! – сейчас бы ему пошла на пользу парочка оплеух, но пачкать руки не хочется – в совершенно буквальном смысле. Фу-у, сопли до подбородка. Приходится, в качестве компромисса, использовать нож. Действует.       – Следы. На костях, – напоминаю, а то взгляд у него больно рассеянный.       – Следы собачьих зубов. Дин говорит – скормили собакам, с е м ь я отомстила за что-то… Но второй, высокий такой, не согласен. Говорит – это не собака, другое животное.       – Какое животное? – масса терпения нужна в моём хобби, масса.       – Шакал, он говорит – это шакал. Один и тот же. Убил их всех, семь человек. Съел.       – И косточки в платочек сложил, – хмыкаю. – И что? Ему кто-то верит, нет? Это же чушь.       – Он учёный, говорит – знает точно. Они спорят…       – Ясно. Что ещё?       – Это всё. Сеньора, пожалуйста, ради всего святого…       – Ах да, я же обещала.       Поднимаюсь, потягиваюсь, прячу нож. Начинаю расстёгивать рубашку. Он, выползок помойный, так и лежит в зелёной жиже, перемешанной с бледными стеблями травы и гнилыми листьями. Даже ножки раскинул, как шлюха перед клиентом. Шевелится хоть как-то начинает только тогда, когда звякает пряжка ремня на моих брюках. Переваливается на живот, потом, еле-еле, на четвереньки. Встаёт, трясясь как желе. Оборачивается.       – Беги, – говорю ему ласково, и аккуратно прячу носок в карман – не хватало потерять ещё, потом мозоль набью. – Что же ты? Беги. Я тебя отпускаю.       У него вдруг становится такое обиженное лицо – как у трёхлетки, ей-богу, даже губа нижняя эдак выворачивается, будто в голос реветь собрался. Нет уж, хватит, зайчик, поплакали – и будет.       – Беги, – повторяю задушевно и он, словно спохватившись, разворачивается и бежит – нелепо загребая ногами и спотыкаясь о кочки. Не утоп бы в болоте, попрыгун… раньше времени.       Аккуратно расшнуровываю ботинки и ставлю их в дупло, подальше от сырости. Один и тот же шакал, говорите. Что ж вы такие пронырливые, ребята, это плохо. Надо бы подумать, как к вам подобраться поближе, посмотреть – как живёте, чем дышите… Чем ближе, тем лучше, да. Лучше всего – как-то угнездиться прямо в вашем логове.       Никто же не охотится рядом с логовом, правда?       Улыбаясь – ничего не могу с собой поделать, люблю эту часть – опускаюсь на колени, упираюсь ладонями в размокшую, хлюпающую болотную почву.       Ну что, зайчик.       Баю-бай.              ***       

[13 августа 1998 года,

четверг,

8.40 вечера]

             Когда Зои заканчивает печатать недельный отчёт, за окном, расчерченным штриховкой жалюзи, уже снова совершенно темно. Кира ушла к себе часа два назад, прихватив порцию новостей и последний пончик из коробки, которую сама же перед тем и принесла. В кабинете всё ещё витает слабый запах кофе и сдобы. Натужно скрежещет принтер. Зои стучит распечаткой по столу, подравнивая стопку листов, и щёлкает пружиной скоросшивателя. Как будто всё на сегодня. Она кладёт папку на стол.       Зои отчасти любит засиживаться на работе по ночам. Не то чтобы она была трудоголиком, но иногда именно в оцепеневшей тишине почти пустого здания удаётся поймать особенную ясность мысли. В коридоре горит только одна лампа из трёх. Через открытую дверь на лестницу слышно, как этажом ниже в дежурке работает телевизор. Похоже, идёт футбол. Она защёлкивает дверь и суёт ключ в карман джинсов.       На улице прохладно – долгожданный отдых от бесконечной душной жары – и, судя по мокрому асфальту, недавно прошёл дождь. В разрывах пепельных облаков по чернильному небу над городом летит Луна – не тот роскошный серебряный диск, каким она была в прошедшие выходные, а уже надкушенная тенью неровная глыба цвета стали. Ночной воздух свеж и сладок как глоток воды, несмотря на привкус выхлопных газов.       Зои усаживается с ногами на скамейку под навесом курилки и делает первую затяжку. Сзади по мощёной плиткой дорожке, ведущей от крыльца, слышатся шаги.       – Сунулась к тебе – а у тебя уже заперто. Но я почему-то так и думала, что ты ещё не ушла.       Кира приземляется на сиденье скамьи рядом с Зои и вытягивает ноги. Где-то в тёмном небе над их головами слышится отдалённый стрёкот: вертолёт. Ветер вздыхает в кроне тополя.       – Я в тупике, – говорит Зои без предисловий, словно бы продолжая уже начатый разговор. – Я не вижу его. Он двоит следы и прячется где-то на виду, на самом ярко освещённом месте, а я не могу засечь – где именно. – Она глубоко вдыхает дым и выпускает его через ноздри. – Вся эта затея с «Орионом», похоже, выльется в полное фиаско. Такое нельзя алгоритмизировать.       – Можно, – убеждённо возражает Кира, потягиваясь и сцепляя руки на затылке. – Просто наш маленький ублюдок не вписывается в схему, и ты сама понимаешь, почему – он такой же обычный маньяк, как я – сумчатый муравьед.       Зои издаёт короткий сухой смешок.       – Но ты – маньяк. Как и он.       – Но необычный. – Кира вытягивается ещё сильнее, сползая по скамье. – Брось, заработает твоя программа. А что касается нашего любителя записок, то я предлагаю заканчивать этот фарс, и тупо грохнуть его. А уж потом разбираться – кто, зачем, откуда и почему он так в тебе заинтересован. Как говорится, Бог своих узнает.       – Добрая католичка, – не может удержаться от подколки Зои.       – Насчёт самогó предложения ответь мне, – глаза Киры в сумраке курилки кажутся совсем чёрными и похожи на глаза какого-то ночного зверя. Зои щелчком ногтя сбивает с сигареты пепел и досадливо поводит плечами.       – Чтобы грохнуть его, нужно сначала найти его. – Произносит она. – Ты пропустила ту часть, где я признаюсь, что не могу?       – Ну ты даёшь, – Кира нарочито легкомысленно фыркает. – Разве не ты говорила недавно – не только криминалистика может дать ответы. Есть и другие способы.              ***              Ритм.       Она танцует, вскинув руки к зияющей бездне полуночного неба там вверху, в дыре, ощетинившейся сломанными балками упавшей крыши. Тени танцуют с ней, колеблясь, изгибаясь, подпрыгивая, и по временам кажется, что стены заброшенного завода сменились болотными кипарисами, бородатыми от исландского мха, и в воздух тычут не слепые пальцы ржавой гнутой арматуры, а узловатые кривые ветки. Запах гнилой воды откуда-то из подвала только усиливает эту иллюзию. Босые ноги вытаптывают в серой бетонной пыли странные переплетающиеся контуры. Барабан звучит в ритме сердца, и сердце заходится так неистово, словно вот-вот разорвёт грудь изнутри.       Жар.       Она скинула всю одежду, кроме лёгкой майки и свободных штанов, но всё равно изнемогает от жары. По телу струится пот, стекает с шеи, собираясь вдоль позвоночника, росой выступает на носу. Влажная кожа мерцает в свете костра, разожжённого на изъеденном коррозией листе металла. Пламя то вытягивается вверх, то припадает вниз, сплетая собственный магический узор, и в языках огня можно разглядеть фигуры, крутящиеся и прыгающие в древней безумной пляске – словно танцоры с минойских фресок, словно статуэтки из болот бронзового века, словно гротескные силуэты с птичьими ногами со сводов неолитических пещер. Она задыхается и хохочет чужим низким голосом. Влажные распущенные кудри липнут к плечам.       Зов!       Белый змей обвивается вокруг шеста и шипит, ощупывая воздух раздвоенным языком. Струйка воды льётся под ноги, очерчивая круг.       «О, Папа Легба, о Эшу-Рэй, я призываю тебя, приди открыть врата для меня! Вот трубка и табак, вот я хромаю как ты хромаешь, о Плёзантри, проложи для меня путь!»       Она рассыпала по полу пригоршню муки, она начертила знаки. Её веве хороши – духи легко найдут по таким дорогу.       «О Марасса, я призываю и приглашаю вас, Марасса, тебя, Таибо, и тебя, Квинде, ле Жюмо, приходите поиграть со мной! Вот конфеты для вас, вот мыльные пузыри и куколки из кукурузных початков. Я знаю, что вы любите».       Она разбрызгала ром, она приготовила подарки. Это – то, что она умеет. Она – мамбо, она – болотная ведьма. Те, кого она позовёт – придут, как приходили всегда.       «О Эрзули Дантор, ма Мэтресс авек ан сикятрисс, я обращаюсь к тебе, взгляни – моя спина тоже в шрамах, я – чёрная женщина, я ношу рану под сердцем. Вот кофе и шоколад для тебя, вот розы, посмотри – я ничего не забыла. Выслушай меня и помоги мне».       Она чувствует запах тяжёлых сладких духов, она слышит шаги, слышит смех, она ощущает удар по ногам. Она пляшет, она падает, она летит по воздуху, она катится кубарем. Она – голубь, она – крыса. Она смотрит с карниза, смотрит из помойного бака, она видит при свете, видит в темноте. Отражение розового фасада плывёт в воде, опрокинувшись навзничь, и она считает – раз, два, три, пять этажей. Она – змея, свивающаяся в кольцах, она изгибается и танцует, она раскачивается. Раз, два, три – капли крови щёлкают о заранее расстеленный лист карты, и она облизывает лезвие ножа. Танцуй, танцуй. На губах выступает пена. Барабан грохочет.       Она падает, она взмахивает руками, падает, падает-падает-падает…       Удар!       Тишина.       На лицо льётся вода. Она фыркает, морщится и наощупь отбирает пластиковую бутылку, начиная жадно пить. В глотке настоящая Сахара, всё тело вялое и разбитое. Это ничего, это скоро пройдёт. Голова кружится. Она отталкивается от пола рукой, наполовину садится и на пробу открывает глаза. Видит слегка плывущее лицо Зои, догоревший костёр, шест, зафиксированный у основания бетонными обломками, лежащий на боку барабан. Несколько раз моргает и полуутвердительно говорит:       – Получилось?       Зои кивает, шурша картой, и вполголоса произносит:       – Да. Только я очень надеюсь, что тут нет никакой ошибки. Видишь ли, это – не жилое здание.       Хвостатые красные кляксы, расплывшиеся по бумаге, треугольником окружают Детский музей Искусств.              ***       

[13 июля 1998 года,

понедельник]

             – Вам не нужно бояться, Аллен. Множество людей уже сталкивалось с проблемой деперсонализации. Сейчас мы умеем лечить такие состояния.       Резинка на кончике карандаша постукивает по листу бумаги, разрубая слово на части: «сос-то-я-ни-я». Где-то в комнате по-прежнему ехидно цокают языком часы – мол, видали мы психов и позанятнее, чем ты.       Как же она бесит. Хуже зубной боли, эта женщина. Зря я вообще пустился в объяснения. Просто дело в том, что очень трудно сидеть и битый час молчать, когда собеседник тоже молчит. Читал я, что есть даже такая техника допроса. Молчание похоже на яму: рано или поздно ты валишься в него, как в западню, и начинаешь трепаться, только б избавиться от этого жуткого ощущения. Тут-то тебе и крышка.       – Вы не понимаете, – чёрт его не знает, зачем я пытаюсь снова донести до неё то, что происходит на самом деле. – Я не делал этого. Это сделал он. Мне пришлось пойти на сотрудничество, потому что все и так уже решили, что я чёртов стукач. Он навёл копов на нас. Я, может, и не ангел, но никогда не стал бы подставлять друзей, о’кей?       Она ёрзает задницей, и кресло под ней издаёт тоненький мерзкий скрип. Бинго. Я уже врубился в эту тему – она как гейша, или типа того. Я раньше думал, что гейши – обычные шлюхи, только в кимоно, но потом мне в тюремной библиотеке попалась книга какой-то фифы, которая к япошкам съездила пожить и тоже в гейши записалась, чтоб, значит, поглубже вникнуть. Ничего оказалось, интересно, я даже втянулся. В общем, у них такая идея, что нужно всю жизнь сделать произведением искусства. Ики-что-то-там, как икебана, но не то. Забыл слово. Короче, ходишь ты, сидишь, бухаешь из чайника своё сяке или бренчишь на этой их балалайке – всё должно быть изящно или никак. Так вот, у здешней мымры всё должно бесить – или никак. Мебель, ручка, даже свет – он слишком белый и словно бы жидкий.       – Я понимаю.       Угу, оно прям и видно.       – Вы столкнулись с глубокой эмоциональной травмой и продолжительным многофакторным стрессом. Ваш разум, Аллен, пытается защитить вас таким способом. Он создаёт иллюзию отдельной личности, которая принимает за вас необходимые решения – правильные решения, Аллен, хотя вы и считаете их недопустимыми с моральной точки зрения. Это механизм выживания.       Бесполезно. Она как глухая.       – Послушайте. Какая к чёрту иллюзия, я же видел его. Ладно, хорошо, в основном обычно только слышу голос, но я видел его, мисс. Он – не часть меня, он – мой брат. Вы моё досье читали вообще?       Ведь как я понял, что это – призрак? Он не меняется. Ничерта не меняется. В смысле – посмотрите на меня: ветеран с осколком в башке и кучей проблем, из которых прогрессирующий алкоголизм ещё самая безобидная. Когда я гляжусь в зеркало, то сам себе напоминаю что-то недоеденное кошкой. Мне ещё и тридцати нет, а на вид я б себе дал все сорок, особенно с похмела. Но он – о, другое дело. Он всё тот же пацан, каким был десять лет назад. Только шрам на подбородке прибавился.       Я помню, как он мне тогда сказал: «А это – чтоб никто никогда нас больше в жизни не перепутал. Никто». Теперь-то нас точно даже в темноте не попутаешь.       Нахрен, не буду ей всё это пересказывать.       – Разумеется, читала, Аллен, – вещает она тем временем. – Суб-личности могут сильно отличаться от основной личности. Иногда это дети, иногда даже представители другого пола. Нет ничего необычного в том, что ваша психика компенсирует разрыв значимых эмоциональных связей именно таким образом, создавая образ вашего любимого брата.       – Я его ненавидел, если что. – Неправда. Наверное. Теперь точно ненавижу. Особенно когда он подолгу молчит, стервец. Как сейчас, например.       – На самом деле нет, – она улыбается с такой материнской снисходительностью, что хочется сходу зарядить ей в морду. – И это тоже защитная реакция, Аллен. Люди очень часто пытаются вытеснить горечь утраты при помощи злости.       Самодовольная стерва.       – Мисс, может вы просто выпишете мне мои таблетки, а?       Смотрит на часы. О, у нас осталось ещё целых пять минут – давайте-ка заполним их никчёмной трепотнёй.       – Я считаю, что мы с вами сегодня добились заметного прогресса, Аллен. Очень рада, что вы смогли поделиться со мной тем, что вас беспокоит. К следующему сеансу я обдумаю, как мы можем скорректировать вашу терапию, чтобы справиться с эффектами деперсонализации. В любом случае, вы отлично сегодня поработали.       Стоило бы просто дождаться, пока она заполнит рецепт, и свалить. Но злость побеждает.       – Вы меня вообще ничерта не слушали, да? Говорю вам – нету никаких суб-личностей и прочего дерьма. Он снова пришёл за мной. В прошлый раз он забрал мою свободу, а теперь пришёл забрать жизнь. И знаете что? Я не возражаю. Это по-честному.       Она отрывается от бланка и моргает. С ресниц на щёки насыпались комочки туши, и от этого взгляд у неё похож на взгляд трёхдолларовой шлюхи. Даже что-то родное в этом есть.       – Аллен, я думаю, что ваша агрессивная установка связана с подавленным чувством вины. Но уверяю вас – оно совершенно иррационально. Мы поговорим об этом в следующий раз, хорошо? Вот ваш рецепт. Придерживайтесь моих указаний касательно дозировки, пожалуйста.       Мы как на разных языках говорим, честное слово. Да пошла она, в конце концов. Встаю, забираю у неё бумажки. Цепляю с вешалки куртку.       – Ну, раз вы всё про нас с братом поняли и знаете, то ладно, о’кей. Вот вам тогда вопрос на засыпочку. – Останавливаюсь в самых дверях, испытывая какое-то совершенно детское желание непременно оставить за собой последнее слово. – Кто поджёг приют? Знаете, как ни крути, а один из нас убил другого. Так что скажете, мисс – который это был?              ***              – Посмотри, что ты натворил.       Темнота, головокружение. Неподвижность. Голод.       – Всё уже почти получилось, но тебе нужно было непременно вмешаться и всё испортить, да? Почему ты всегда всё портишь? Ненавижу тебя.       Голод. Голод. Голод.       – Ты не понимаешь.       – Что тут понимать? Она выбрала нас, она хотела сделать нам подарок. Чтобы мы всегда были вместе. А теперь что? Ты убил её. Господи! Ты просто взял и убил её! Зачем? Ты можешь мне хотя бы объяснить – зачем?!       Ожидание.       – Потому что она – чудовище. Послушай, это не подарок. Это – проклятие. Она бы забрала меня, потом тебя, потом, наверное, всех нас. Такие как она не останавливаются сами. Их можно только убить.       Ожидание. Темнота. Неподвижность. Голод.       – Да-а? Кто это тебе наплёл? Твоя секс-кукла?       – …не смей!       – Да почему это? Он же шлюха, неужели ты не понял до сих пор – всё, что с ним делают, ему просто нравится?       – Прекрати!       – Ты его тоже трахал? Скажи, да? Да? Ты поэтому променял меня на него, променял своего собственного родного брата на этого сраного членосо…       – НЕ СМЕЙ!!!       – Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, понял? Чтоб ты сдох, вместе со своей курвой, чтоб вы сдохли оба! Но в одном ты просчита-а-ался, братишка. Такие как она не уходят насовсем. И я знаю, как вернуть её.       Темнота. Темнота-темнота-темнота…       – Нет. Нет. Ты врёшь. Ты всё врёшь.       – Я знаю – как, и я верну её.       – …       – Кстати, совсем забыл спросить – тебе нравится мой шрам?       – Иди к чёрту.       – Да? А мне нравится. Это – чтоб никто никогда больше в жизни нас не перепутал. Никто. Сечёшь, братик?       Темнота.       Голод.       Ожидание.       Ожидание.       Ожидание.              ***       

[лето 1976 года]

             – …девяносто восемь, девяносто девять, сто.       Стоящий лицом к стволу разлапистой сосны мальчишка лет пятнадцати отнимает руки от глаз и оборачивается.       Он высок для своего возраста, худ и ужасно нескладен. Светлые, выгоревшие на макушке почти до белизны волосы обрамляют скуластое лицо с длинноватым, но аккуратным носом и широкими бровями, под которыми прячутся светло-серые умные глаза. Упрямый рот и крошечная родинка на левой щеке довершают картину. Парень будет красавцем, когда вырастет, но пока что он – скорее схематичный набросок самого себя: сплошные углы и ломаные линии. Мальчишка вздыхает, чешет обгоревшее ухо и оглядывается.       Редкий лес вокруг него пронизан солнечным светом и тишиной. Слабый ветер покачивает над головой кроны деревьев. Пахнет хвоей, нагретой на солнце листвой, морем, влажной землёй, живицей. Под ногами в корнях деловито суетятся муравьи. Жарко.       Мальчик переступает с ноги на ногу, разглядывая кусты, обступившие небольшую прогалину. Сложное кружево полупрозрачных теней скользит по высокой траве и глянцево блестящим листикам брусники. Вдруг в воздухе лопочут крылья, и серо-коричневая птица размером с курицу плюхается на ветку черёмухи, кивнувшую под её весом. Она глядит подростку в лицо круглым глазом, похожим на чёрную спелую ягоду, и сердито, громко выкрикивает:       – Куку!       Вслед за чем, всплеснув крапчатым оперением, исчезает так же внезапно, как и появилась. Застигнутый врасплох подросток сдавленно хихикает.       Разморённый жарой лес снова тих и пуст. Мальчик пересекает поляну и углубляется в заросли. Листья орешника на ощупь бархатистые, словно самая нежная замша. Где-то в вершинах сосен подаёт голос птица – «цвик-цвик-цвик!», ей отвечает другая: «ти-и ти, ти-и-и ти». Прислушиваясь к их перекличке, мальчишка отводит руками лезущие в лицо ветки. Под ногой хрустит шишка. Потом ещё одна – а ведь он сейчас не двигался. Ага!       Выуженная из-за поваленной сосны девочка одета примерно так же, как и обнаруживший её мальчик: в линялую рубашку-ковбойку, новенькие джинсы и парусиновые туфли на резиновом ходу. Единственное отличие – красные ленты в наполовину растрепавшихся косах. Она сердито скрещивает руки на груди и кривит лицо, будто собралась чихнуть.       – Ну Вань, ну ёлки! Чего опять я первая? Ты надоел уже. – Нижняя губа у неё заметно дрожит.       Названный Ваней мальчишка примирительно улыбается и лезет в задний карман штанов.       – Свет, ну ты шумная очень. Не дуйся, не надо. Хочешь кусочек?       Из кармана появляется завёрнутая в фольгу пластина жевательной резинки. Света, получив свою долю, смиряется с проигрышем и даже несколько веселеет. Ваня, перед тем, как отправить остаток жвачки в собственный рот, разламывает его на мелкие части. На самом деле никто не верит в байку насчёт лезвий внутри, но мало ли. Жуя, они продираются сквозь густой кустарник и дальше движутся через лес уже вместе.       Следующие полчаса проходят в поисках других участников игры. Света, наткнувшись на ежевику, переключается на поедание ягод, но Ваня отвлекаться не намерен. Он перелезает через очередное поваленное дерево, почти скрытое веерами папоротника, и заглядывает в особо пышный куст бузины. Вдруг Света ойкает и тихо говорит:       – Ух ты.       А потом, погромче:       – Вань, гляди!       Поглядеть действительно есть на что: наполовину спрятанные в ежевике, перед ними лежат руины. Фундамент здания настолько стар и разрушен, что еле-еле выступает из земли, но красные крошащиеся кирпичи, испятнанные лишайником, и общая прямоугольная форма не дают спутать его со случайной россыпью камней. Сквозь кладку в одном из углов проросла молодая рябина.       – А тут есть подземелье? – с надеждой спрашивает Света.       – Погреб? – Ваня снова скребёт шелушащееся ухо и задумчиво топает по земле ногой. – Думаешь?       Прятки позабыты. Присев на корточки, они азартно разгребают слежавшуюся рыжую хвою. Выглянувший на свет бетон, почти чёрный и весь в оспинах от времени, отзывается едва различимым гулким эхом – под ним действительно пустота.       – Вдруг там внизу пулемёт? – Света, вооружившись палкой, тычет в землю, пытаясь обнаружить вход.       – Ты ещё скажи – скелет фашиста, – смеётся Ваня.       – Ну вдруг. Ведь это же с войны, правда?       – Да, наверное.       – Катя! Ка-тя!!! – кричит Света, сложив ладони рупором у рта. Её голос тонет в чаще как упавшая шишка в мягкой перине мха. – Со-ня!!! Ли-за!!! Иди-те сю-да!       Под ногой вдруг что-то металлически лязгает. Ваня, резко нагнувшись, отважно суёт руки в высоченную крапиву. Добыча явно стоит парочки волдырей – страшно ржавый кусок металла причудливой формы. Не пулемёт, конечно, но весьма воодушевляющее начало. Ваня улыбается, и тут чувствует над верхней губой влагу.       Ну вот, опять. Он поспешно опускается на корточки и сжимает пальцами переносицу. Без толку – надоевшее кровотечение снова превращает его нос в какой-то сломанный кран. Медсестра сказала – мол, ты просто слишком быстро растёшь, а бабушка вручила ему железный ключ – носить на спине между лопаток. Пользы от того и другого вышло примерно одинаково. Он вытягивает шею, чтобы не запачкать рубашку.       Света энергично орудует своей палкой-копалкой и даже мурлычет что-то от избытка энтузиазма. Вдалеке трещат кусты – видимо остальные трое девочек спешат узнать, из-за чего сыр-бор и вопли на весь лес. Где-то совсем рядом снова слышится отрывистое сердитое «куку!». Жара усиливается, пахнет раздавленной зеленью.       – Све-ет, дай платок, – гудит Ваня и осторожно тянет левой ноздрёй. – Пожалуйста.       Льющиеся с его подбородка густо-красные капли падают в лесную подстилку с глухим шорохом и тихо впитываются в землю.       Одна за другой.              ***       

[14 августа 1998 года,

пятница,

9.20 утра]

             – Слушайте, я знаю, кем она работала. Правда. Но женщины не выбирают такую карьеру, если вообще могут выбирать. Так что не нужно крутить носом, о’кей? У Ви была очень непростая жизнь, и она старалась, как могла.       Айвен всегда подозревал, что книжные и киношные герои, тяготящиеся собственным бессмертием, несут отменную чушь. Один из аргументов в пользу этой точки зрения – то, что жизнь, кажется, никогда не перестанет его удивлять. Серьёзно. Он не задумывался толком, кем может оказаться подруга Дэвис, время от времени пускавшая её пожить у себя на диванчике в гостиной. Если бы задумался, то предположил бы, на выбор – алкоголичка, разведённая мать-одиночка, живущая на пособие, ошалевшая от внезапной свободы студентка, стриптизёрша. Что-то в таком духе.       Она оказывается смотрительницей музея. Детского музея.       – Ви часто помогала нам в качестве волонтёра. Она очень позитивный человек, жизнерадостный, легко сходится с людьми. Такая, знаете, неунывающая натура. Дети её обожают. Обожали.       Его собеседница отворачивается к окну, нервно теребя ворот нежно-розовой блузки. Она молода – на вид лет тридцать пять, не больше – темноволоса, темнокожа, худощава и, как кажется, не знает куда девать руки от волнения. Айвен хмыкает и рисует на полях блокнота ромашку.       – Я понимаю, миссис Вандебилт. Так вы уверены, что никто из этих людей вам не знаком? – он кивает на выложенные на журнальном столике у окна фотографии. – Подумайте как следует.       – Нет. Точно нет. У меня хорошая зрительная память, я же художник, – женщина бледно улыбается, на секунду обернувшись к нему, а затем снова утыкает невидящий взгляд куда-то в оконный переплёт. – Хотя, вы знаете…       Она выпускает, наконец, несчастную ткань на своей шее, делает шаг, и берёт в руки один из фотоснимков.       Ещё прежде, чем она открывает рот, Айвен уже знает – в яблочко. Знакомое чувство предвкушения посылает стайку мурашек вдоль загривка. Он удерживает на лице выражение профессиональной доброжелательности. Остро наточенный карандаш замер над листком в клетку.       – Вот этот человек, у него есть сын или младший брат? Похож на мальчика, который у нас работает. Тот, правда, совсем школьник ещё, так что тут точно не он, но… – Миссис Вандебилт поджимает губы, продолжая вертеть снимок.       – Возможно, да. Как, вы говорите, зовут парня?       – Бен. Бенджамин.       – И работает он?..       – Уборщиком.              ***              Совещание рабочей группы сначала перенесли на десять по просьбе Айвена, а потом и вовсе отменили, потому что шеф куда-то уехал. Зои не чувствует себя особенно разочарованной по этому поводу. Утром дисковая стойка снова капризничала, и она по очереди останавливает базы, запуская «холодное» копирование. Пока резервная копия сбрасывается на магнитную ленту, Зои вгрызается в аналитический отчёт по кражам, периодически отвлекаясь на звонки от недовольных пользователей. После шестого подряд внушения про «а будете меня дёргать, она вообще не включится» кто-то из руководства, видимо, вставляет розыскникам хороший фитиль, потому что на какое-то время телефон умолкает. Зои грызёт карандаш. Солнце за окном ползёт вверх по васильково-синему небу. Асфальт неумолимо раскаляется. Ветрено.       В половине одиннадцатого звонит Делла, и ласково спрашивает, где черти носят Смита, который настаивал, что анализ образцов крови ему нужен срочно. Зои нежно воркует, подтверждая: срочно – это действительно срочно, громадное спасибо, что вошли в положение. В итоге она набирает Киру и просит сбегать забрать заключение у медэкспертов, чтобы не бесить их лишний раз.       Незадолго до полудня Кира приносит и заключение, и обед – полдюжины острых тако и термос с кофе. «Надоела здешняя отрава, сгоняла до «Старбакса» и попросила нафигачить мне в свою посуду» – объясняет она. Бариста наверняка её надолго запомнили – три пряных «латте» в один термос это ещё куда ни шло, но она попросила добавить пять дополнительных шотов эспрессо и девять порций кленового сиропа в каждый. «Нужно было сказать, что ты собираешься выйти за грань человечности» – серьёзно советует Зои. Она отливает немного чудовищной жидкости в крышку, нюхает, и даже пробует, влекомая извечным любопытством. Вкус невозможно описать словами любого из существующих человеческих языков.       Кира, одной рукой сжимая тако, от которого периодически с аппетитом откусывает, листает заключение по образцам крови. Всё довольно ожидаемо – образцы из ванной Кайла Такера принадлежат Пирсонсу и неустановленному лицу, образцы с текстиля из квартиры Пирсонса – убитому бухгалтеру и неустановленному лицу, образец биологической жидкости с мочалки тоже оставлен Кайлом. В последнем случае анализ ДНК даже не требуется: у Такера в крови найдена специфичная биохимическая «подпись» – видимо, незадолго до смерти он проходил курс лечения антибиотиками. Брызги крови из-под раковины и образцы из кухонного сифона в жилище Аллена Шрайбера все принадлежат лицу с группой крови «О» (то есть либо Такеру, либо Дэвис).       Зои утаскивает один тако и привычно воссоздаёт на картонной тарелке рядом с клавиатурой картину его трагической безвременной гибели. Кира крадёт часть начинки, пачкая пальцы соусом. Неплотно закрытый термос благоухает так мощно, что можно получить передозировку кофеином просто вдохнув поглубже.       Когда стрелки часов приближаются к отметке «двадцать минут первого», Кира проверяет пейджер и задумчиво спрашивает:       – Слушай, а действительно – где Айвен?              ***              У Айвена уходит два с половиной часа терпеливой слежки, прежде чем удаётся достать нужное. Если в прошлый раз ему казалось, что наблюдать за мальчишкой – неблагодарное и утомительное занятие, то теперь приходится признать: это были ещё цветочки. Во-первых сейчас день. Во-вторых кругом дети. В третьих – первых двух пунктов более чем достаточно.       Но в этой истории пора расставить точки над нужными буквами. Парень дважды засветился в окружении жертв, а значит проверить его просто необходимо. И предпочтительно – полагаясь на биометрию, поскольку тот уже продемонстрировал склонность пользоваться от случая к случаю разными именами.       Айвен поддёргивает рукав и аккуратно выуживает из урны пустую бутылку из-под «Маунтин Дью». Тут всё, что нужно: пальцы, слюни. И, раз бутылка выброшена, то на изъятие образцов с неё не требуется никакого разрешения. Прекрасно.       Дорога на метро до родного Департамента отнимает ещё полчаса, так что он едва успевает застать дактилоскопистов на рабочем месте. Одну дактилоскопистку, точнее – Кэтрин, которая задержалась накрасить губы, но это уже детали. Немного щенячьих взглядов и трогательного-печального выражения лица помогают ему не дожидаться конца перерыва – через четыре минуты ровно он держит в руках дактилокарту и очень, очень старается оставаться милым и не выматериться вслух.       Айвен не любит ощущать себя дурачком, а как раз это он и чувствует прямо сейчас. По мнению их базы данных, отпечатки принадлежат покойному Аллену Шрайберу.       К тому, что в дактилокарте последнего находятся чьи-то посторонние «пальцы», он был полностью готов – ещё с момента, когда снял отпечатки с отрезанных рук и понял, что имеющимся в базе они не соответствуют. В целом это только подтверждало ранее озвученные версии с подменой, и казалось, что всё в порядке. Ну или хотя бы под контролем.       Но вот к тому, что «пальчики» из базы – а значит, и из той самой телефонной будки, которая оказалась чётко привязана к «подвигам» убийцы через мёртвую проститутку – к тому, что эти отпечатки в итоге выведут на Дэмиена – Бенджамина, или как его там на самом деле – к этому он оказался постыдно не подготовлен.       Дьявол, он психанул, увидев, что мальчишка – явно не тот, кого он ищет, и потому совсем упустил из вида, что тот всё ещё может быть убийцей. Если и не исполнителем непосредственно, то по крайней мере сообщником. А этот маленький ублюдок не моргнув и глазом рассуждал об интрижке одной жертвы с другой, и даже намёком не показал, что ему могли бы вот-вот прищемить яйца. Ну и нервы! Социопат, наверное. Может, ему даже понравилось. Вроде как игра, пощекотать себе нервы, подразнить, покуражиться…       При мысли, что начинающий маньяк успешно почесал об него своё самолюбие, Айвен отчётливо скрежещет зубами, заработав испуганный взгляд от идущего по коридору навстречу коллеги.       Так или иначе, сейчас мяч – на его стороне. Нужно как можно скорее раскидать текучку – счастье ещё, что дурацкое совещание отменили – узнать, что там у «наружки» – хотя, если б что-то было, то ему, по идее, скинули бы на пейджер – и потом аккуратно взять за мягкое место эту нахальную сволочь. Вот кстати и подсказка от Фоерштайна пригодится.       Ах да, и нужно подумать, что сказать девушкам.              ***       

[август 1984 года]

             Что такое судьба?       Некоторые верят, что судьба – это определённость. Путь из пункта «А» в пункт «Б» проложен по железным рельсам, и всё, что тебе под силу – катиться по ним, не контролируя даже скорость, не говоря уж о направлении.       Другие считают, что судьба – это фикция. Один шаг влево, один шаг вправо, красный светофор, рассыпанная сдача, нераскрывшийся зонт – и вот уже история (пусть не История в глобальном смысле, но твоя история, твоя личная летопись) моргнула и перепроложила ведущий из «вчера» в «завтра» маршрут.       Иногда судьба бывает такой причудливой, что напоминает забытые в кармане наушники, провод от пылесоса или моток «мулине» в шкатулке для рукоделия – в общем, все те штуки, что так и норовят как следует запутаться, стоит только на секунду выпустить их из виду. Возможно, понятие «нить судьбы» независимо родилось у многих народов именно поэтому.       Наши нити делают петли, завязываются в узлы, скручиваются сами с собой, свиваются, переплетаются… В этом, на первый взгляд, нет вообще никакого смысла. Сплошной хаос. Однако если на секунду вообразить себе совершенно иную перспективу, вид, недоступный тому, кто накрепко пришпилен к трёхмерному пространству плоскостью времени, то можно – не увидеть, нет – смутно почувствовать, что в действительности это…       Узор.              Идёт дождь, и дорога скользкая. Хмурое грозовое небо сочится тусклым сизоватым светом, из-за чего кажется, что уже наступил глубокий вечер. На мокрый асфальт ложатся длинные дрожащие отблески дорожных огней. Вода шумит под колёсами. Светофор переключается на красный.       В тесном пространстве под металлической лестницей, ведущей в магазин обуви, чёрно-белая кошка неопределённой породы вылизывает свой бок, время от времени поглядывая в щель между ступенями. Она успела спрятаться до ливня, но теперь неизвестно насколько застряла в своём убежище и непонятно, когда уже можно будет отправиться домой. Между тем дело к обеду. Если бы кошка умела вздыхать, ворчать и браниться как человек – она бы именно это сейчас и делала. Но она не умеет.       На пешеходном переходе кучка людей бодро рысит навстречу другой такой же, прикрываясь от непогоды чем попало – зонтами, газетами, «дипломатами», пакетами, капюшонами, тонкими целлофановыми дождевиками, а то и просто рукавами. Один пешеход – молодой блондин в новенькой замшевой куртке и джинсах – отстал от общей стайки – идёт медленно, не в ритме толпы, вертит головой, разглядывая уличную рекламу. Сразу видно – приезжий. Должно быть, турист. Коренные нью-йоркцы даже от ванной до спальни передвигаются так, словно опаздывают на важную деловую встречу.       Грохочет гром. Дождь усиливается. Виляющий между рядами машин «Ямаха Эндуро» приближается к ограничительной линии, и водитель мотоцикла – тонкая фигурка в шлеме с нарисованными языками пламени – давит на ручку переднего тормоза, заранее напрягая мышцы бёдер и сильнее сжимая колени, чтобы компенсировать инерцию остановки.       Существует определённый процент аварий, обусловленных отказом техники, после которого модель отзывают и направляют на доработку. Впрочем, нужно сначала доказать, что виновата именно фатальная неисправность, а не стечение обстоятельств или пресловутый «человеческий фактор».       Тормоз не срабатывает.       За время меньшее, чем требуется на то чтобы выговорить «О чёрт!» или «О Боже!», мотоцикл преодолевает оставшиеся до перехода ярды. Он сбивает идущего по «зебре» блондина в замшевой куртке – тот отлетает, нелепо взмахнув руками как тряпичная кукла – падает набок и юзом движется ещё с дюжину футов, покуда не врезается в цоколь фонаря.       Сидящая под лестницей кошка прижимает уши и горбится, дёргая хвостом. Грохот ей не по душе, так же как и пронзительный женский визг в мгновенно образовавшейся толпе.       На проезжей части воцаряется хаос. Машины сигналят, кто-то едет (уже горит зелёный), кто-то стоит, кто-то распахнул двери и выскочил. Бородатый мужчина в ковбойке бежит к телефону-автомату. «Ямаха» лежит на боку, колёса продолжают крутиться. Посреди «зебры» маячит одинокий ботинок.       Блондин валяется на спине и конвульсивно подёргивается, дыша открытым ртом – часто и неглубоко, как запыхавшаяся собака. Его левая рука выгнута под ужасно неправильным углом, локоть где-то под спиной. Одна нога сломана как спичка, из разрыва в джинсах торчат кости, вторая неестественно вывернута в колене. Водитель мотоцикла лежит ничком. Шлем треснул, куртка лопнула по швам. Из-под головы стремительно растекается лужа крови. Похоже – не жилец.       Вдали уже слышна сирена «скорой», когда тело мотоциклиста вдруг приходит в движение. Оттолкнувшись руками от дорожного покрытия, тот сначала поднимается на четвереньки, мотая головой, а потом медленно ползёт к сбитому пешеходу. Неуклюже садится рядом, стаскивает шлем.       Вообще-то теперь видно, что это девушка.       Она выдирает из своих штанов ремень и перетягивает бедро блондина выше перелома. Ощупывает его шею, поворачивает голову набок, пальцем выгребает из окровавленного рта выбитые зубы. По её голой шее струится кровь, мешаясь с дождём, багровые капли льются с подбородка, кожа на лбу содрана и всё лицо – сплошная алая маска в разводах грязи. Несмотря на очевидные травмы, движется она с каждой секундой всё более плавно и уверенно. Поливая собственной кровью лежащего, она переворачивается, встаёт на колени и начинает ритмично давить на его грудную клетку сцепленными ладонями. Время от времени она нагибается и, сглотнув набежавшую из носа кровь, дует в полуоткрытый рот мужчины.       Кошка, наблюдающая за этой сценой из своего укрытия, топорщит усы и тихонько шипит, собрав переносицу злыми складками. Её глаза следят за бегущими из остановившейся «скорой» парамедиками. Считается, что кошки способны распознать присутствие нечистой силы. В действительности всё, что она чувствует: существо, имеющее облик невысокой девушки-подростка, на самом деле имеет к роду человеческому весьма косвенное отношение. И оно, это существо, крайне опасно.       Впрочем, к счастью, это не её дело. Всё это её совершенно не касается. Она облизывает нос и сворачивается клубком.       Двери «скорой» хлопают, взрыкивает мотор. Маячок на крыше машины мерцает синим. Снова подаёт голос сирена – «уиу-уиу-уиу», пронзительный плач беды.       Красные пятна, оставшиеся на асфальте, расплываются под дождём и медленно, медленно стекают в водосток.              ***       

[14 августа 1998 года,

пятница,

10.40 вечера]

             – Хочу в отпуск, – Эрик с надеждой заглядывает в мятый бумажный пакет и суёт туда руку. – Что-то устаю в последнее время просто как собака.       После тщательных поисков на дне пакета действительно обнаруживается несъеденный кусочек салата. Эрик отправляет находку в рот и запивает чаем.       – И не говори, – с чувством соглашается Айвен, баюкая в ладонях собственную кружку, – я тоже жду не дождусь.       – Куда в этом году рванёшь? Опять Европа? – убедившись, что еды больше не предвидится, Эрик подливает себе из термоса и вздыхает.       – В Польшу, ага. В Татры, – Айвен делает крошечный глоток чая. Чай пахнет летним садом в грозу, земляникой, жарой, сеном, школьными каникулами.       – Польша – это здорово, – Эрик склоняет голову набок. Совершенно непонятно, знает ли он, где вообще находится Польша, или что такое Татры, но кажется, что за дежурной фразой стоит вполне искренний энтузиазм. И, может быть, небольшая дружеская зависть. – А чего в этот раз не Карпаты? Ты ж туда лет пять подряд катался. Надоело наконец по горам лазить?       – Ну, не то чтобы надоело… – Айвен собирается по привычке соврать или отделаться общей фразой, но то ли усталость – реальная, хотя и не имеющая к отпуску никакого отношения – то ли общий тревожно-унылый настрой вдруг подталкивают его сказать совсем другое. – Сами горы мне безразличны. Я вроде как исследую… фольклор. Хобби, знаешь.       – Да вы полны сюрпризов, мистер, – Эрик ухмыляется. – Фольклор, надо же! Стой-стой-стой, – его вдруг очень наблюдаемо осеняет, и при виде этого Айвену становится немного не по себе, – Карпаты – это же Трансильвания там, да? Или как бишь она сейчас называется?       – Румыния, – вставляет Айвен, бессильный остановить процесс осознания, – слушай, я не…       – Трансильвания, фольклор – ты что, вампиров, что ли, изучаешь? – неумолимо заканчивает Эрик и радостно скалится.       – Только не смейся, – Айвен трёт переносицу, – или я тебе врежу, клянусь.       – Не бойся, я никому не скажу, – Эрик прижимает руку к груди и старается придать лицу самое честное выражение. – Это даже по-своему трогательно, если хочешь знать моё мнение.       – Всё-таки врежу, – бормочет Айвен, пряча лицо в ладонь.       – Молчу-молчу. Ну правда. Слушай, ты говоришь с парнем, который вырос, считая, что женщина буквально способна превратиться в соляной столп, а в брюхе кита действительно можно прожить неделю. Я нормально отношусь к увлечению мистикой, верь мне.       В морге ненадолго воцаряется молчание. Эрик пьёт чай. Айвен размышляет о покупке плаката «Хочу верить». Если коллега не будет держать язык за зубами, шуточек не оберёшься. Он болезненно морщится.       – А зачем так далеко-то? – Эрик, расправившись с чаем, наливает себе вторую порцию. Крышка термоса звякает о стол. – В смысле, тебе именно европейские нужны, или почему здешние не годятся?       – Послушать тебя, так у меня под носом табунами бродят… вампиры, – произнести последнее слово вслух тяжелее, чем казалось: как будто расписаться в собственной ненормальности.       Эрик устремляет на него такой долгий и задумчивый взгляд, что Айвен начинает немного нервничать.       – Что?..       – Да так. Думаю – ты прикалываешься, или реально немного тугой.       – Что?! Ты, мать твою, о чём вообще?!       – Нет-нет, забудь. Будешь ещё чай?       – Фоерштайн!!!       – Айвен, мне кажется не обязательно ехать в Карпаты. В смысле, если ты не любишь Карпаты. – Эрик смотрит сочувственно. Это выражение лица до странности ему не идёт. – Я думаю, ты можешь исследовать, э-э, фольклор не покидая штата. Даже, я бы сказал, не покидая здания.       Айвен несколько раз подряд моргает. Это определённо не сон, и разговора наподобие сегодняшнего он в действительности ожидал на протяжении многих лет, но ощущение нереальности всё равно слишком сильное.       – Что? – повторяет он в третий раз очень тихим голосом.       Эрик пожимает плечами почти виновато.       – Тебе определённо нужно поговорить об этом с Шульц. Она тоже… изучает фольклор. Да. Серьёзно, поговори с ней.       Айвен залпом опрокидывает в себя остывший чай, смутно мечтая, чтобы это был яд. Эрик стряхивает крошки с колен и встаёт.       – Спасибо, что заглянул. Всегда рад тебя видеть.       – Да. Ага. Взаимно.       Оставшись в одиночестве – или, точнее, в ненавязчивой компании мертвецов – Эрик снова усаживается на табурет и примерно с минуту смеётся так сильно, что на глазах выступают слёзы. Потом успокаивается, подбирает волосы под шапочку, нацепляет очки, натягивает перчатки и возвращается к работе.       – Зря я проболтался, кажется, – доверительно сообщает он трупу пожилой китаянки, и делает аккуратный надрез от горла до паха. – Но это же умора, правда?       Покойница, понятное дело, ничего не говорит в ответ.       Хихикнув, Эрик откладывает скальпель и берётся за ранорасширитель.              ***              – Хочу в отпуск, – Зои расплывается лужицей по столу, водрузив подбородок поверх сложенных стопкой ладоней. – Как меня всё задрало. Я два года в отпуске не была, прикинь.       – Я в курсе, – Кира душераздирающе зевает, клацая челюстями. – Детка, я домой. Тебя ждать, или валю?       – Я в курсе, что ты в курсе, – Зои борется с желанием зевнуть в ответ. – Ты должна была мне посочувствовать. Не, я тоже сейчас пойду. Хватит на сегодня. И завтра вставать рано.       – Ты хочешь в музей прямо к открытию припереться? – Кира смахивает со стола крошки от печенья, выбрасывает в урну пустую пачку из-под «Орео» и картонный стакан. Потом закрывает окно.       – Даже до открытия по возможности. Хочу вообще осмотреться там, и понять, почему нам, хм, указали на это место, – Зои выключает терминалы у стены и оглядывается – не забыла ли чего? Потом берёт со стола ключи.       – Логично. Хотя, зная тебя, я не уверена, что нам не предложили просто новое место для досуга. Держу пари, ты не уйдёшь оттуда, пока не перепробуешь все мастер-классы.       – Ха-ха, очень смешно, – Зои гасит в кабинете свет. – Давай на выход.       Дверь хлопает, и наступает тишина.              ***       Когда я была маленькая, то слышала от мамы рассказ про человека по имени Хони. Вообще-то этот самый Хони прославился как Хони-рисующий-круги, но в той истории говорилось о другом. Так вот, он увидел, что один человек сажает рожковое дерево – боксер – и удивился, мол – дружище, ведь когда это дерево вырастет и заплодоносит (лет через семьдесят), тебя уже и на свете-то не будет, зачем ты возишься? Это для моих детей, сказал тот человек. Сейчас я ем плоды с дерева, посаженного моим дедом. Потом Хони прилёг подремать, заснул, проснулся – и выяснилось, что прошло семьдесят лет. Он слонялся повсюду, расспрашивал про своих родных. Люди принимали его за сумасшедшего или шарлатана. Скоро Хони умер. Думаю, сюжет «Рип ван Винкля» содран именно отсюда. В истоке почти любой хорошей истории можно найти еврея.       Мне было тогда лет девять, и я даже не сомневалась, что всё рассказанное – чистая правда. В конце концов, я знала уже немало историй о ребе, которые оживляли мертвецов, превращали палки в живых змей и вообще вытворяли такое, по сравнению с чем семидесятилетний сон казался едва ли не будничным делом.       Удивительно во всём этом только то, что я считала себя немкой. Причём даже тогда, когда выяснилось, что другие так вовсе не считают. Я ходила в шул – молитвенный дом – и слушала все эти истории, и зажигала свечи, заслоняя свои детские глаза ладошками, и месила тесто для халы и думала при этом, что я – немка. Хотя даже мой лучший (единственный, по правде говоря) друг считал, что я унтерменш, а вовсе никакая не немка. Ты даже не человек, говорил он мне со смехом, поумерь-ка свои амбиции. Причём меня бесила именно часть про амбиции.       Впервые я почувствовала себя еврейкой только в гетто.       Хая, говорила мне мама, таких, как мы, называют людьми Писания, потому что у нас нет настоящей родины. Никак не привыкну, что формально это теперь не так.        Тот Эрец Исраэль из маминых историй, та Земля Обетованная, куда Моше привёл свой народ, и тот Бирушалаим, про который мы говорили друг другу торжественно, как самое счастливое пожелание: «В следующем году – в Иерусалиме!» – они не имели, честно говоря, никакого отношения к конкретной точке на карте. И уж точно – никакого отношения к светскому государству, политике и войне с арабами. Да вы что, шутите, что ли? Конечно, где-то там, далеко-далеко, существовала алия, а старики обсуждали книгу Герцля так, словно были лично с ним знакомы (некоторые и были, что только хуже всё запутывало), но всё же было ясно, как день, что Израиля просто не может быть без Машиаха. Так что ждём Машиаха, а там разберёмся по обстоятельствам.       Когда я была маленькой, иврит считался языком Бога, а употребить его в бытовых целях казалось настоящим святотатством. Дома мы говорили на идиш и на немецком, я ещё знала с пятого на десятое венгерский, немного хорватский и отдельные слова из румынского. Теперь есть страна – обычная, ни капли не волшебная страна с таможней, автозаправками, магазинами и почтой – где люди спрашивают друг у друга «Сколько стоит коробок спичек?» или «Можно взять газету, когда вы дочитаете?» на языке Бога.       До сих пор не знаю, как к этому относиться.       Ещё люди побывали в космосе. Не просто побывали – они высаживались на Луну, и чуть ли не кибуц на орбите устроили. Лежишь тут в своей кровати, а над тобой в небе космонавты играют в карты и уписывают варенье из тюбиков.       Когда я была маленькой, небеса были полны облаков, закатов и пролетающих ангелов. А где-то на самом верхнем этаже квартировал Бог. Когда я подросла, небеса состояли из самолётов, бомб, дыма и бесконечной темноты. Теперь небеса напичканы пассажирскими лайнерами, спутниками и прочим летающим железом. Что касается Бога – не знаю, что и думать. Возможно, он переехал. Он не отвечает на мои звонки.       Я бы тоже не стала на его месте.       Евреи верят, что каждый человек на время субботы получает дополнительную душу. Иногда я думаю – может, ангел разок ошибся, и вместо субботней души мне впихнули диббука, может во мне живёт вот такая злобная голодная тварь.       Или всё дело в крови. «Только крови не ешь, потому что в ней – душа». Наверное, у меня вовсе нет души, ни дополнительной, ни даже той, которая всем положена, вот и приходится всё время глотать кровь. Может я и есть диббук.       Думаю, в конечном итоге они и понятия не имели, что такое создали.       И очень надеюсь, что повторить успех тоже не получилось.       У них имелась какая-то штука – «препарат «Метаморфоза» (с таким названием она могла быть вообще чем угодно), и они кололи её детям. Дети умирали, и тогда они брали новых. Мы были первой подопытной парой, кто почему-то не умер от уколов. Вместо этого один из нас убил другого и удрал без оглядки из лагеря. По чистой случайности это оказалась я.       Возможно, конечно, что тут вмешалась не случайность, а судьба. Предначертание. Или проклятие. Нужен кто-то поумнее меня, чтобы разобраться в этом вопросе, но как о таком посоветуешься с ребе? Вот именно.       Кроме Израиля и людей в космосе было ещё множество вещей, поразивших меня, когда я проснулась.       Для начала – листва.       Я и раньше догадывалась, что между очередной смертью и очередным пробуждением проходит какое-то время, но впервые поняла, что это – долгое время.       Я открыла глаза, и увидела листья рябины, через которые просвечивало солнце. Пахло дивно – зеленью, свежестью и немного цветами. В прошлый раз вокруг была зима, и листьев не было. Более того – леса вокруг не было тоже.       Затем – руины. В смысле – они исчезли. Я запомнила разбомбленный дом, но сейчас едва могла разглядеть фундамент – заросшие мхом кирпичи, кое-где вообще заплывшие землёй. Это было ещё постраннее, чем лес, и мне сделалось немного не по себе.       Я встала, и поняла, что совершенно голая. Довольно долго я размышляла, что с этим можно поделать, но ничего особо не придумывалось. Так что я просто пошла через лес туда, где он казался светлее и реже.       И вышла на край поля.       По полю ездила Штука. В смысле это был трактор «Кировец» К-700, но тогда я понятия не имела, что оно вообще такое – спереди что-то вроде кабины грузовика-трёхтонки, сзади прицеплена какая-то ажурная металлическая конструкция, но главное – размер. Он был с двухэтажный дом, я не шучу. Как я позже узнала, нашлись люди, которые посвятили стихотворения и даже целые книги этой Штуке. И я их понимаю.       В небе я увидела парящее Нечто. У него не было ни намёка на крылья, зато имелись толстые выросты по бокам и длинный хвост. Нечто смахивало на летающий сарай, и было невозможно отделаться от ощущения, что сейчас оно приземлится прямо мне на голову. Про что-то смутно похожее я, кажется, читала в книжке «Робур-завоеватель». Так я и поняла, что очутилась в будущем.       Как выяснилось потом, Нечто называлось «вертолёт Ми-2». Сельскохозяйственная модификация. Не знаю, посвящал ли ему кто-нибудь стихи, но если нет – это явная недоработка.       Если я чему и научилась за то время, пока странствовала в кишках войны, убивая и умирая, так это терпению. Я не стала выходить на отрытое пространство; села в высокой траве, в тени на краю поля и принялась наблюдать за Штукой (Нечто в небе вскоре закончило свои таинственные дела и улетело) и ждать вечера.       Той же ночью я нашла детский лагерь. Просто лагерь, не концентрационный или трудовой. Он меня тоже поразил. Во-первых внутри двухэтажных бараков, выкрашенных в весёленький жёлтый цвет, спало никак не меньше трёх сотен детей. Во-вторых там был душ, а в душе – горячая вода. В-третьих, что самое удивительное, их форма не имела ничего общего с «Гитлерюгенд». Она немного походила на то, что я читала про форму скаутов, но шейные платки были красные.       Я украла там чьи-то шорты, рубашку, майку, странную обувь из брезента с резиной и кусок мыла. Мыло пахло ирисками.       Кроме того, я не тронула никого из спящих, хотя была очень голодна. Зато я вымылась в их душе. Вытираться пришлось майкой, потому что украсть полотенце я не додумалась.       Мне следовало бы уйти сразу, поискать укрытие и передремать до новой ночи, но я не ушла.       Всё дело в том, что я обнаружила море.       Смешно сказать, но я никогда в жизни до этого не видела моря. Оно было как Бог. Или как небо. Или как та штуковина, которая летала в небе. Огромное. Немного жуткое. Прекрасное.       Я села прямо на песок и стала смотреть на море.       Там он меня и нашёл.       Это был высокий парень, ужасно тощий, белобрысый. Из таких обычно вырастают настоящие красавчики. При виде меня он очень удивился и сказал:       – Sveiki! Ty iz kakogo otryada?       – Доброе утро, – брякнула я наобум. Ещё один загадочный язык, ну разумеется. Но мальчишка неожиданно посветлел лицом.       – Доброе утро, фройляйн! – эта фраза выскочила у него на одном дыхании, но дальше дело пошло туго. – Ты из «синего» звена?. А на линейке я тебя не видел, – произнёс он медленно, явно с трудом подбирая слова.       – Я не знаю, – ответила я беспомощно. Он покивал с таким видом, будто это всё объясняло, и уселся на песок рядом со мной, локоть к локтю.       – Из ГДР, да?       – Да, – я уже почти жалела, что заговорила с ним. Знать бы ещё, что за место такое «ГДР». Если это вообще место.       – Здорово.       На это я не придумала, что сказать. Мы помолчали.        – Меня Ваня зовут, – сказал он спустя какое-то время, глядя на меня искоса. – А тебя?       «Два-три-семь-два-семь», – чуть не ответила я. Ну, и как же мне было назваться? Все мои имена умерли.       – Либхен, – решила я наконец. Пока пусть так.       – Здорово. А сколько тебе лет?       – А какой сейчас год?       Он решил, что это розыгрыш, и от души посмеялся. У него был хороший смех, очень искренний.       – Нет, серьёзно?       – Ну, семьдесят шестой, – он явно ожидал продолжения шутки. Я его не разочаровала.       – Пятьдесят.       Он снова прыснул.       – А на самом деле?       Я подумала.       – Четырнадцать?       Он обрадовался.       – Мне тоже.       А я попросила:       – Принеси мне какую-нибудь газету.       Он сделал эдакое понимающее движение бровями:       – В кусты приспичило?       Я не сразу поняла о чём он – всё-таки его немецкий был довольно неуклюжим.       – Нет! Мне почитать.       Он поскрёб кончик носа. Нос у него был обгоревший, и мочки ушей – тоже.       – Может лучше журнал тогда? У меня есть «Костёр».       Я пожала плечами.       – Как хочешь. Но лучше всё-таки газету.       Газету он мне действительно принёс – «Пионерскую правду». И журнал. И даже словарь – со строгим наказом обязательно вернуть в библиотеку, «а то он на меня записан».       Я взяла эту газету с собой и читала её весь день, полагаясь в равной степени на словарь и интуицию. Оказалось, что я ужасно отвыкла от слов, напечатанных на бумаге. Это помимо того, что русский – язык был русский – представлял собой настоящие грамматические дебри.       Некоторые заголовки показались мне забавными, но в целом чтение вышло довольно скучным. Про войну в газете не было ни слова.       В сумерках я напала на какого-то пьяного мужчину, спавшего на одном из пляжей, но не убила его.       Ночью я снова пришла в лагерь и нашла библиотеку. Не только для того, чтобы вернуть словарь.       Обувь называлась кеды. Лагерь назывался пионерский лагерь. Страна называлась Союз Советских Социалистических Республик. Море называлось Балтийское. Место называлось Юрмала.       Война закончилась в сорок пятом. Немцы проиграли, фюрер покончил с собой. ГДР – это другая страна, часть бывшего Рейха. Не все евреи умерли, хотя очень многие. Над нацистами устроили суд, и почти половину казнили, но Менгеле сбежал. Американцы придумали бомбу, которая разрывает атомы, потом такую сделали себе и все остальные. Из-за этих бомб теперь люди боятся воевать. И правильно.       На Северном полюсе построили научную станцию. В земле просверлена дырка глубиной семь километров. Изобрели думающие машины, которые не только считают в миллион раз быстрее человека, но к тому же способны играть в шахматы и писать стихи. Научились поворачивать вспять реки, передавать изображения по воздуху и делать ткань из нефти. Белóк умеют получать искусственно. Человеку пересадили чужое сердце, и он выжил. Есть машина, способная заменить лёгкие, и другая, которая заменяет почки. Ещё появилась штука, похожая на эбонит, но легче и лучше; её назвали пластмасса, и она теперь повсюду. Новые ручки пишут вообще без чернильниц. Дельфины, скорее всего, разумны.       Прочтя всё это, я подумала: «мне срочно нужны носки».       И ещё – выяснить чем, чёрт побери, они тут в будущем вместо зубного порошка чистят зубы.              ***       

[15 августа 1998 года,

суббота,

7.40 утра]

             Стоя через дорогу от крыльца Детского музея искусств, Зои сосредоточенно рассматривает фасад, покуда Кира, издавая смутно неприличные звуки, угощается молочным коктейлем. Наконец соломинка издаёт прощальный булькающий всхлип, и Кира, разочарованно взболтнув пустой стаканчик, швыряет его в урну. Вспугнутый голубь ошалело срывается с места, делает круг и приземляется на карниз музея. Зои трёт подбородок.       – Ты видишь то, что вижу я?       Кира бросает взгляд сначала на спутницу, потом на здание перед ними. В чисто отмытых стёклах отражается голубое ясное небо, светло-розовые кирпичи кажутся особенно нарядными в свете раннего утра. Входная дверь закрыта и, должно быть, ещё заперта.       – Понятия не имею. А что ты видишь?       Зои тычет пальцем вверх, в сторону крыши.       – Расстояние от верхнего ряда окон до кровли какое-то слишком большое. Что у них там – чердак?       – Технический этаж, – Кира тоже задирает голову. – Уже с таким сталкивалась. Интересно, а подвал есть?       – Наверняка. – Зои щурится, засовывая руки поглубже в карманы толстовки. – Это же музей. Им, по идее, нужна уйма подсобных помещений. Запасники, всякое такое.       – Ну вот. – Оптимистично подытоживает Кира. – С них-то и начнём. Пошли?       Держась локоть к локтю, словно идущие на штурм солдаты, они пересекают улицу.              ***              Безудержно зевая, Айвен разглядывает щит с висящими на гвоздиках ключами. Каждая связка снабжена истрёпанной бумажной биркой. Кроме прибитого к стене щита в помещении охраны, узком как гроб, имеется застеленный клетчатым пледом топчан, накрытый драной клеёнкой столик с электрическим чайником и радиатор у забранного решёткой окошка. Грязно-зелёные стены в потёках масляной краски довершают сходство с тюремной камерой.       – Что такое «ТЭ»? – Айвен дотрагивается до одной из бирок.       – Технический этаж, – отвечает охранник. На вид ему под пятьдесят, если не больше, но, несмотря на уже наметившееся брюшко и абсолютно седые усы, его фигура с бычьей шеей ещё хранит следы спортивного прошлого. Может быть – бывший рестлер, может – футболист. Не боксёр точно – у тех уши обычно расплющены как блин, и нос похож на хобот от бесконечных переломов. – Уборщики туда не заходят.       – Однако ключи у них имеются? – Айвену не впервой вести такие беседы, и он уже знает, как нужно задавать вопросы.       – Нет, все ключи здесь, – седоусый для наглядности даже показывает рукой. Айвен кивает, продолжая рисовать на полях блокнота сложный абстрактный узор.       – Ключи, которыми пользуются уборщики, тоже здесь?       – Да.       – А когда вы делаете обход, вы запираете дверь?       – Да.       – А если уборщикам нужны ключи в ваше отсутствие, они могут их взять?       – Нет, я же запираю дверь.       «Болван», – думает Айвен, нежно улыбаясь, а вслух говорит:       – Что ж, я хотел бы взглянуть на этот технический этаж, если не возражаете. Провóдите?       Его собеседник без энтузиазма пожимает плечами.       – Да пожалуйста. Вам сколько времени надо?       – Как получится.       – Тогда я открою и спущусь, а вы как закончите – найдите меня.       Да уж, безопасность действительно на высоте. Айвен снова растягивает губы в вежливой гримасе.       – Конечно, как скажете.       Вместе они покидают пост охраны, пересекают холл и поднимаются по лестнице. Дверь здешний неусыпный страж действительно запер перед уходом. На щеколду.       Где-то между пятым и четвёртым этажом Айвен интересуется:       – Во сколько обычно приходят уборщики?       – В восемь, – отвечает охранник. Он слегка запыхался.       – Сегодня дежурит Бенджамин? Бенджамин Тодд?       – Наверное. Я не слежу.       – У вас в холле висит график.       – Наверное, – повторяет седоусый с нажимом, и звенит связкой ключей.       Последний лестничный пролёт заканчивается маленькой тупиковой площадкой с перилами. Больше ничего тут нет, только выкрашенная в чёрный металлическая дверь с висячим замком. Отперев его, вахтёр кивает Айвену.       – Ну вот.       – Спасибо, – благодарит тот. От улыбки, кажется, скоро сведёт щёки. – Будьте любезны, скиньте мне сообщение на пейджер, когда уборщик появится. Вот номер. Я должен задать ему несколько вопросов.       Охранник с видимым неудовольствием принимает из рук Айвена визитку. На его лице большими буквами читается: «навязался ты на мою голову под конец смены». Утвердительно хмыкнув, он прячет кусочек картона с номером в нагрудный карман и ссыпается по лестнице вниз, пока докучливый коп не удумал ещё чего-нибудь нового.       Проводив его глазами, Айвен поворачивается и тянет на себя грубо приваренную железную скобу. Дверь отворяется неожиданно легко и тихо. Изнутри тянет чем-то затхлым с явной примесью гниющей органики и – внезапно – бензином. Темно.       Айвен входит.              ***              Закуток охраны пустует. Кира, независимо пожав плечами, перелезает через турникет на входе. Зои, чуть помешкав, следует её примеру. Вообще-то над застеклённым окошком, где полагалось бы находиться вахтёру, висит видеокамера, однако прямо сейчас на монитор явно никто не смотрит, а будет ли кому-то дело до записи – и вовсе неясно. Это если, конечно, запись вообще ведётся.       Вымощенный чёрно-белой плиткой холл погружён в полутьму. Слепые глаза касс задёрнуты бельмами жалюзи. Вдоль стен стоят голубые стулья с пластиковыми сиденьями, жёсткие даже на вид. Пустой гардероб щетинится рогами вешалок. Вправо и влево уходят два коридора, рядом с кассами широкая лестница ведёт на второй этаж. Незваные гостьи всё ещё оглядываются по сторонам, когда сверху доносится эхо приближающихся шагов.       Переглянувшись, девушки взбегают по ступеням на второй этаж и шмыгают в один из двух парных коридоров. Свет на этаже не горит, кроме лампы, освещающей лестничный пролёт. Стоя тихо, как две тени, они наблюдают за спускающимся охранником. Когда он скрывается за поворотом лестницы, Кира первая покидает укрытие и возобновляет подъём. Зои хвостиком пристраивается сзади.       Добравшись до тупиковой площадки в конце лестницы, Кира присаживается на корточки перед единственной здесь дверью, и на минуту-другую задумчиво замирает с приоткрытым ртом, время от времени широко облизываясь. Её ноздри дрожат, словно у дикого животного, взгляд неподвижен и сосредоточен. Зои молча наблюдает за ней, ожидая вердикта.       – Ну, – наконец выдаёт Кира, вставая, – в подвал можно не ходить. Наш ублюдок гнездится именно тут. – Она перекидывает косу через плечо и накручивает концы волос на палец. – Да, кстати, мы…       Дверь вдруг бесшумно распахивается.       – …тут не одни, – заканчивает Кира. – Доброе утро.       Сердито выдохнув, Айвен опускает пистолет.       Зои выглядывает из-за плеча Киры и машет ему рукой.       – Сюрприз!              ***              «Глок» исчезает в наплечной кобуре так быстро, как будто вовсе примерещился. Айвен, сделав шаг назад, страдальчески закатывает глаза и скрещивает руки на груди. За его спиной открывается унылый коридор с голыми бетонными стенами, освещённый тусклой люминесцентной лампой. Вдоль коридора бегут многочисленные трубы, по потолку проложены пучки толстых кабелей, небрежно измазанных побелкой заодно с самим потолком. Откуда-то слышится непрерывный тихий гул, навевающий мысли о работающем через два этажа пылесосе. Айвен открывает рот, явно собираясь выдать возмущённую тираду, но неожиданно широко зевает и тут же кашляет, смутившись. Зои подавляет невольный смешок.       – Ну, и какую же байку вы скормите мне на этот раз, – вопрошает Айвен, вернув лицу строгое выражение. – Опять программа подсказала, а сообщить никому не решились? Дамы, это ни в какие рамки, честно говоря. Мисс Шульц?       – Можете не верить, – отвечает Зои, выходя из-за Кириной спины, и приваливается к дверному косяку в нарочито развязной позе: ноги скрещены в лодыжках, руки в карманах джинсов, плечи опущены, – но мы вообще-то сюда на мастер-класс по керамике пришли. Я обожаю музеи, кого хочешь спросите.       – Это правда, – с готовностью подтверждает Кира.       – Какие выставки сейчас идут в Мете? – быстро спрашивает Айвен.       – Рембрандт и самурайские доспехи. Пытаетесь подловить? – Зои невесело улыбается собеседнику. Да уж, в этот раз отмазаться будет намного труднее.       – Пытаюсь понять, как можно прийти на мастер-класс за два часа до открытия.       – Обещала подготовить глину для занятия.       – Мы волонтёры, – вставляет Кира.       – А здесь что делаете? – Айвен движением головы обозначает технический этаж, в дверях которого утвердился, точно архангел с огненным мечом на страже Эдема. – Глину собрались копать?       – Мы пришли, а охранника нет. Когда вернулся, сказал, что полицейский его отвлёк. – Терпеливо разъясняет Зои с самым честным выражением лица. – Стало любопытно, что тут делает коллега, и что за повод для визита вообще.       – Мы же не знали, что это вы здесь шаритесь, – снова вворачивает Кира, и переходит в наступление. – А кстати, что за повод, действительно? Вас тут видеть более чем неожиданно, знаете ли.       – Допустим я тоже люблю музеи. – Признав техническое поражение, Айвен пробегает пальцами по волосам и суёт руки в карманы брюк. Вдруг становится очень заметно, какой у него на самом деле усталый вид.       – Допустим я – розовый опоссум. – Кира подаётся вперёд и вслед за Зои облокачивается на косяк, согнув руку в локте. – Давайте перемотаем ту часть, где вы ломаетесь как дочка пастора. Мы уже здесь, и мы готовы помочь, если надо. Айвен? – впервые назвав коллегу по имени, она вдруг смотрит ему прямо в глаза так открыто и дружелюбно, что это невольно подкупает.       – Подруга Дэвис, сотрудница музея, опознала парнишку из «Полночи». – Сдаётся Айвен. – Я стал копать, выяснилось, что этот персонаж не только работает уборщиком и тут, и там, но вдобавок у него отпечатки совпадают с «пальцами» вашего телефонного шутника. Плюс до конца не ясно, как его на самом деле зовут – везде под разными именами.       – Собираетесь допросить? – Кира слушает, покусывая губу. Зои хмурится.       – Пока предварительно опросить, – уточняет Айвен, – но дело к тому идёт. Он наш единственный кандидат, зато очень перспективный – в любом случае как-то привязан минимум к двум эпизодам.       – А здесь решили пошарить, чтобы было чем давить ему на психику? – спрашивает Зои полуутвердительным тоном. – И чтобы знать, что он может подорваться прятать после вашей беседы?       – Есть ли ему вообще что прятать, – кивает Айвен. – Я тут понял, что быть уборщиком чертовски удобно: ему доступны ключи от всех помещений, в том числе – скрытых от глаз…       – …и на него самого никто не обращает внимания, – заканчивает Зои. Кира хмыкает.       – Да, он как невидимка.       Повисает короткая пауза, в которой трое полицейских усиленно размышляют, искоса поглядывая друг на друга.       – К слову, он уже должен бы быть здесь, – Айвен задирает манжет рубашки, обнажая циферблат часов. – Я просил охранника предупредить, когда явится.       – Опаздывает? Тем лучше, – бодро заявляет Кира. – Когда придёт, мы можем разделиться – кто-то продолжит осмотр, кто-то будет с ним разговаривать. Давайте начнём пока?       В качестве неозвученного согласия Айвен освобождает наконец проход, и девушки вслед за ним ступают в полутёмный коридор.              ***              Три из семи прорезающих стены коридора дверей заперты и опечатаны. Одна даже заколочена наглухо. За четвёртой обнаруживается источник гулкого гудения – установки кондиционирования воздуха. Тут же находятся и распределительные щиты, все облепленные наклейками – «руб.зал», «гл.сил.», «верх» и прочая криптография. За пятой дверью – выход на кровлю. За шестой…       – Матерь Божья, – с чувством проговаривает Кира, шаря по сторонам глазами, и зовёт:       – Эй, ребятки, сюда!       Подоспевший первым Айвен ищет на стене выключатель, не находит, и чертыхнувшись, спрашивает:       – У кого-то есть фонарик?       Так сложилось, что все в гражданском, и фонарик, как быстро выясняется, есть лишь у Зои – крошечный брелок на ключах. В его жиденьком свете содержимое низкой комнаты без окон кажется нарочито зловещим – будто кадры из низкобюджетного фильма ужасов.       – «Не угроза», мать твою, да? Тут повсюду – ты, – шипит Кира на ухо Зои. Завладевший фонариком Айвен, тихонько присвистнув, светит на потолок.       – Вы только гляньте.       Оба замечания более чем справедливы.       Все стены – буквально все, живого места нет – закрыты наклеенными друг на друга бумажками: тут и листы плакатного формата, и совсем крошечные клочки; бумага тоже разнится по цвету и качеству. Всё это – рисунки. И все они с минимальными вариациями в ракурсах изображают одно и то же лицо – лицо Зои. Несмотря на местами дрожащую руку художника, не признать сходства просто невозможно.       Словно бы для того, чтоб устранить последние сомнения, у дальней от двери стены в углу находится укутанное в рваный полиэтилен возвышение, на котором, будто икона на аналое, помещён старенький полароидный снимок. Вокруг него толпятся разнокалиберные свечи, лавиной спускаясь по складкам пластика и потёкам застывшего воска к самому полу.       На снимке – Зои. С волосами до плеч, одетая в красное платье в горох, она сидит под деревом, обняв колени, и без улыбки смотрит в камеру.       Под фотокарточкой среди свечей лежит на блюдце страшненький засохший бутерброд.       На полу, точно по центру комнаты, чёрной краской жирно намалёвана какая-то многоугольная фигура, испещрённая хвостатыми завитками и заключённая в круг – нечто вроде пентаграммы, но на порядок сложнее. В точности такая же «живопись» красуется и на потолке. И троих присутствующих только Зои теоретически могла бы опознать раскиданные вдоль пересекающихся линий причудливые буквы – но не спешит просвещать спутников. Вместо этого она осторожно берёт в руки фотографию.       На обороте простым карандашом выведено:       «Wir haben nicht geweinet,       Die Tränen kamen hintennach»       Подписи нет.       Зои садится прямо на пол, словно её вдруг перестали держать ноги. Пока она вертит в трясущихся пальцах фотокарточку, Айвен, методично обходя помещение по периметру, светит на стены. Стократно умноженное лицо Зои глядит на него со всех сторон. Впечатление это производит очень странное.       – Что ж, теперь, по крайней мере, ясно, почему он звонил вам, а не мне. – В луч фонарика попадает особо выразительный портрет. Айвен задумчиво трогает выведенный тушью контур. – Не хочу пугать, но, похоже, вы – его «золотой билет». – Он снова сцеживает непрошеную зевоту в кулак.       – Я? – переспрашивает Зои механическим голосом. Она всё никак не может оторвать взгляда от фотоснимка.       – Это довольно очевидно, – усмехается Айвен, крутанув фонарём.       Кира, нагнувшись, выуживает из-за «алтаря» дешёвую пластиковую зажигалку. Открыв рот, она начинает:       – Мне каж… – Как вдруг перебивает сама себя, встрепенувшись и вскинув ладонь. – Тихо!       В наступившем молчании, разбавленном только ровным гулом за стеной, одновременно происходят две вещи.       Во-первых, на поясе у Айвена звучно срабатывает пейджер.       Во-вторых, из коридора слышится отрывистый лязг хлопнувшей металлической двери.       А сразу вслед за тем – звук торопливых шагов.              ***              Зои, моментально смахнув оцепенение, взвивается на ноги, продолжая при этом машинально стискивать в ладони фотографию. Кира, полусогнув колени и сгорбившись, принимает странное подобие бойцовской стойки; зубы у неё ощерены в совершенно безумной усмешке. У Айвена в руках будто сам собой оказывается пистолет, нацеленный на дверной проём. Полсекунды спустя в комнату врывается бегущий человек и застывает на пороге – резко, словно ударившись о невидимую стену.       Двое из присутствующих видят его впервые, но узнают – все, и сразу же.       Это субтильный на вид мальчишка, не старше восемнадцати, очень похожий на фотографию Аллена Шрайбера. Одет он в поношенную синюю спецовку поверх тёмной футболки, на подбородке – шрам. Узрев поджидающей его компанию, он расплывается в неверящей улыбке, как фанатик, завидевший Царствие Небесное.       – Пора? – говорит он.       – Полиция! Стоять! – говорит Айвен.       – Verdammte Schieße! – говорит Зои.       – …ть твою мать! – говорит Кира.       Поскольку они произносят всё это одновременно, их голоса сливаются в общее возбуждённое восклицание, за которым следует пауза, длящаяся не больше одного вдоха.       – Руки! – командует на сей раз никем не перебиваемый Айвен. – Живо!!!       Не уделив ему даже крошечной толики внимания, юноша делает шаг вперёд всё с тем же зачарованным видом.       – Вот и всё, – выговаривает он тихо и даже как-то напевно.       Зои вздрагивает.       – РУКИ!!! – орёт Айвен.       Кира вдруг широко раскрывает глаза и поворачивается к Зои.       Одновременно с этим мальчишка решительно лезет за пазуху, приоткрыв рот, будто собирается ещё что-то сказать.       Айвен спускает курок.              ***              Выстрел в замкнутом помещении кажется оглушительным. Юноша, от случая к случаю именующий себя то Дэмиеном, то Бенджамином, пошатнувшись как от хорошего тычка в плечо, опускает удивлённый взгляд на собственную пробитую насквозь ладонь. Вместо слов из его полуоткрытого рта толчком выплёскивается кровь. Айвен зорко следит за раненым, продолжая целиться. Его лицо сведено в напряжённую гримасу, глаза блестят.       – Иисус-Мария-Иосиф, – бормочет Кира. Дыхание у неё частое и поверхностное, руки дрожат.       Дэмиен-Бенджамин слепо шагает в сторону и тут же неловко валится набок. Зои делает движение вперёд, но останавливается, внезапно обнаружив у себя в руках фотокарточку. Она суёт снимок в карман.       Айвен, не снимая пальца со спускового крючка, в два широких шага подскакивает к упавшему и носком ботинка откидывает его руку с груди. Только убедившись, что непосредственная угроза отсутствует, он возвращает «Глок» в кобуру и, присев на корточки, принимается обшаривать торс лежащего. Зои присоединяется к нему, встав на колени. «Скорую!», – кричит она; Кира, отрывисто кивнув, срывается с места.       Раненый быстро и коротко дышит, странно ворочая нижней челюстью, словно хочет зевнуть. Обнаружив входное отверстие от пули, Зои сдирает с себя толстовку и, скомкав, прижимает к его груди. Рану на руке она игнорирует, сочтя второстепенной. Айвен, против ожидания, не матерится вслух, но беззвучно шевелит губами, заканчивая обыск. Ощупав поверженного врага вплоть до ботинок, он упирает локти в согнутые колени, держа кисти рук на отлёте, чтобы не запачкать кровью костюм.       Оружия он не нашёл. Зато нашёл три удостоверения личности – все на разные имена, но с одной фотографией – водительские права, связку ключей на цепочке, скотч, нейлоновый шнур, рабочие перчатки и двугорлый хвостатый пакет, в котором плещется с пинту тёмно-красной жидкости. «АВ-», – гласит этикетка, а снизу, буквами поменьше значится «цельная кровь». При виде последнего у Айвена на лице на секунду появляется совершенно по-детски обиженное выражение.       Раненый вдруг давится особенно сильно и совсем затихает. Зои в сердцах наподдаёт ему кулаком:       – Дыши, чёрт тебя дери! Ну!       А затем командует:       – Держите. Вот так.       Айвен, перехватив у неё пропитанную кровью тряпку, в которую превратилась толстовка, продолжает зажимать рану, пока Зои изображает в одно лицо комплекс мероприятий по сердечно-лёгочной реанимации. Резкие точки и энергичные выдохи заставляют пациента булькнуть ещё раза два или три, но на этом всё и заканчивается. Зои упрямо удваивает свои усилия.       Металлическая дверь в конце коридора снова громко хлопает.       – Уже едут, – сообщает запыхавшаяся Кира. Выбившиеся из косы волосы прилипли к её лбу беспорядочными завитками. – Помочь?       Повинуясь взмаху Зоиной руки, она присоединяется к импровизированной реанимационной бригаде.       – На счёт три, – говорит Зои и снова вдувает воздух в оскаленный рот лежащего человека.       Кира сцепляет кисти рук, с силой надавливая на его неподвижную грудь. Они с Айвеном очень мешают друг другу, сталкиваясь ладонями, но тут уж ничего не поделаешь. Айвен душераздирающе вздыхает, поглядывая на пакетик с кровью. Кира пытается вытереть потный лоб о собственное плечо, но получается это плохо. Зои фыркает, чтобы избавиться от влезшего на язык волоса.       – Ну не охренеть ли, – жалуется Кира, вбивая слоги в паузы между ритмичными толчками, – заколебёмся же теперь отписываться.       Согласное молчание, полное дружного пыхтения, служит ей ответом.              ***              – Да что за… порнография опять, – Айвен устал и раздражён сверх всякой меры. Давящая сонливость, с которой, к сожалению, не под силу совладать никакому кофе, голод, настойчиво напоминающий о себе ещё с вечера, а также события в высшей степени бурного утра заставляют его сжимать челюсти покрепче, чтобы не наброситься на кого-нибудь. Или хотя бы наброситься лишь словесно. Он с силой топит кнопку пейджера.       – Что такое? – Зои тоже в дурном настроении. Плюсом во всей этой истории служит то, что погибший, совершенно очевидно, не восстанет из могилы наподобие неё самой. Минусом служит то же самое – оставшиеся вопросы задать больше некому. Мучительное чувство незавершённости похоже на ощущение от шатающегося зуба – страшно мешает сосредоточиться на чём-то ином.       Айвен суёт ей под нос крохотный монохромный экранчик.       – Вот, полюбуйтесь. Я думал, что это охранник скинул сообщение, как мы договаривались, а на самом деле тут вообще какая-то муть. Что это за язык? Немецкий?       Зои послушно пробегает глазами короткий текст на устройстве и качает головой.       – Не знаю, – говорит она тихо. – Наверное, кто-то номером ошибся. Уверена – это ничего не значит.       «Die Mise singen, die Katzen springen bei uns im Ort. Doch du must fort», – гласит сообщение.       – Смит, поднимись – тебя Робинсон ищет, – кричит Кира с верхней площадки лестницы, перегнувшись через перила. Айвен забирает пейджер из рук Зои и цепляет обратно к поясу.       – Побудьте здесь, – инструктирует он, – постарайтесь поймать охранника. Нам нужны записи с видеокамер. И, ради всего святого, пусть запрут входную дверь. Нам только толпы школьников тут не хватало!       Зои кивает. Айвен, развернувшись на каблуке, взбегает по лестнице. Навстречу ему, несомые двумя парамедиками, спускаются носилки с чёрным мешком на них.       В холле за спиной у Зои истерически захлёбывается звонком телефон.       Подойдя к висящему на стене аппарату, она снимает трубку.              ***              – Сыграем в игру?       – Ну давай. А в какую?       – Закрой глаза. Представь, как будто мы с тобой потеряли друг друга.       – Мне уже не нравится. Не хочу в это играть.       – Нет, хочешь. Не глупи – в конце игры мы найдём друг друга обратно. В этом весь и смысл.       – Правда?       – Конечно. В конце концов я обязательно нахожу тебя. Иначе и быть не может, поверь мне. Мы ведь должны всегда быть вместе.       – Ладно. Ну, вот, мы потерялись. Как теперь найтись?       – Я отправлю тебе послание.       – Что за послание?       – Секретное послание, разумеется.       – Как я узнаю, что оно от тебя?       – Ты узнаешь. Это будет легко. Мы ведь с тобой – одно целое. Мы – одинаковые.              ***              – Добрый день. Могу я услышать мисс Шульц?       У Зои уходит несколько секунд на то, чтобы узнать голос.       – Хайнрих?! Ой, то есть мистер Миллер, здравствуйте. Шульц у телефона. Не ожидала вас услышать, простите. Кто дал вам этот номер? – Зои напоминает себе говорить громко и медленно, ведь старик глуховат.       Она на всякий случай бросает взгляд на свои руки и пытается припомнить, как очутилась там, где находится. Звонок в музей от Хайнриха Миллера настолько сюрреалистичен, что происходящее вполне могло бы оказаться сном.       Тем не менее, судя по всему это не сон.       – Какая-то любезная барышня в вашем Департаменте, – даже по голосу слышно, что старик улыбается, – если я правильно запомнил, её зовут Терри. Она сообщила, что вы на выезде, и дала этот телефон.       – Ясно, – ничерта не ясно. Во-первых, Зои сходу не может припомнить никого по имени Терри, не говоря уж о том, что в отличие от коллег она сидит в кабинете одна – а значит, никто не мог снять трубку в её отсутствие. Во-вторых, даже дозвонись Хайнрих в Департамент, никто не подсказал бы ему местонахождение Зои – ведь официально она сейчас не на службе. У неё выходной.       – Извините за любопытство, – говорит Зои в трубку,– Пожалуйста, продолжайте. Зачем вы звоните?       – Видите ли, – смеётся мистер Миллер, – тут очень странная история приключилась… Мне только что доставили конверт на ваше имя.       – Кто доставил? – перебивает Зои.       – Почтальон, разумеется. Кажется, «Ди-Эйч-Эл» – бело-синий такой фургон. Я подумал сначала, нет ли какой ошибки, но меня заверили, что всё точно. Даже расписаться в получении пришлось.       – Как выглядит конверт?       – Конверт? – переспрашивает Миллер. – Обычный конверт. Здесь стоит мой адрес и помечено: «Зои Шульц, лично в руки, срочно». Не просветите, что это такое? Давненько со мной не случалось ничего настолько занятного. Знаете, у меня ведь даже нет телефона – пришлось идти звонить в кафе…       – Вы открывали? – снова перебивает Зои. Невежливо, но у неё сейчас нет терпения на светскую болтовню. – Конверт? Открывали?       – Конечно нет, – обижается старик, – он ведь адресован вам.       – Пожалуйста, откройте. Мне нужно знать, что внутри. Обещаю, я всё вам потом объясню.       – Да уж, потрудитесь, – Миллер снова приходит в смешливое расположение духа, – а то я чувствую себя героем шпионского романа. В мои-то годы…       – Мистер Миллер. Я, честное слово, лично приеду к вам, мы сядем, потолкуем, выпьем кофе со штруделем как нормальные люди, всё обсудим, я всё расскажу. – Зои переводит дух. – Но сейчас. Пожалуйста. Откройте конверт!       На том конце провода шуршит бумага.       – О. Хм. Тут, – говорит старик.       – Что «тут»? – не понимает Зои.       – Просто – «тут». Одно слово.       – И всё?       – Да, только написано как-то странно. Буква «R» перевёрнута.              ***              Она часто думает – насколько же люди невнимательны. Поразительно, на самом деле. Каждому, кто хоть немного похож на неё, должны неизбежно приходить в голову мысли о том, до каких пределов можно дойти – и всё-таки не вызвать тревоги или подозрений. Такая вот своеобразная избирательная слепота. Иногда это раздражает, но по большей части это просто…       Удобно.       Она кивает охраннику на выходе и улыбается. Небрежный ответный кивок не выдаёт ни тени беспокойства – да и с чего бы, её здесь прекрасно знают в лицо – как знают и тот факт, что она зачастую приходит и уходит в неурочное время. Никто ни разу не сделал попытки проверить документы – даже обидно немного, она ведь готовилась к такому повороту событий.       Дверь неказистого пятиэтажного здания хлопает за её спиной, и стекло на секунду-другую ловит в отражение акварельно-голубую вспышку ясного неба. Она расправляет капюшон толстовки.       Сложнее всего было, конечно, с девочкой-волчицей. Сказать, что она удивилась, когда поняла, что та собой представляет – значит ничего не сказать. Вслед за удивлением пришло чувство восторга, смешанного с предвкушением. Подумать только, какие возможности тут открываются! Однако забава с новой игрушкой может подождать – прежде всего это означает, что нельзя попросту скинуть её с доски, чтобы не мешалась. Действовать надо аккуратно – брать хитростью, импровизировать, выкручиваться. Что ж, она это умеет.       Но всё же было чертовски трудоёмко каждый раз предпринимать меры против собачьего нюха – тем более что она не знала толком, насколько чувствителен этот нюх в человеческом облике. Возможно, она и перестраховывалась слегка, но лучше так, чем недобдеть. Тщательный душ, одежда с чужого плеча, старательно прокуренные волосы и тайком подмененные стельки из ношеной обуви – пришлось поломать голову, ведь духáми никто из этих двоих не пользовался. Впрочем, куда опаснее были разговоры, поэтому она по мере сил избегала столкновения «в лоб», а если таковое и случалось – оно действительно случилось, даже дважды – то спешила под любым более-менее благовидным предлогом покинуть комнату, а затем и здание.       Да, тут пришлось повозиться, зато с остальными было даже чересчур просто.       Особенно с той, ради кого всё и затевалось.       В какой-то момент стало понятно, что принять её за призрака и при этом практически никак не отреагировать может только тот, кто привык сталкиваться с призраками и видит их практически на постоянной основе.       Или, возможно, одного вполне конкретного призрака.       Отгаданный со второй попытки пароль («девятое_ава» – ожидаемо, на самом деле) окончательно убедил её в последнем.       Она улыбается, покручивая на указательном пальце колечко с ключами в переднем кармане джинсов.       Что же, остался последний ход.       И сделать его предстоит уже совсем скоро.       Она поправляет лямку рюкзака и ускоряет шаг.              ***       

[15 августа 1998 года,

суббота,

3.20 дня]

             «Таких страстей конец бывает страшен….»       Пытаюсь сосредоточиться на тексте рапорта, но только без толку – почему-то настойчиво лезет на ум Шекспир, да к тому же перебравший адреналина мозг подкидывает бессвязные, но яркие картинки. Вот я выхожу на улицу, руки все в засохшей крови. Вот выстрел, в темноте видна вспышка, дёргается затвор, и гильза отлетает вверх – у «Глока» гильзы выбрасываются совершенно по-дебильному, прямо в глаз. Вот фонарик освещает стоящую среди свечных огарков фотографию. Вот из внутреннего кармана синей холщовой куртки вываливается пакет, мелькает этикетка – «четвёртая отрицательная».       «…их гибель ждёт в разгаре торжества…»       Ну же, соберись. Не время сейчас для сантиментов. Позже – сколько угодно, позже засядешь за свой дневник, р-р-романтический герой, рыцарь печального образа, и по полной изольёшь сомнений и тоски тяжёлый груз. Позже.       Гильза летит и, словно в замедленной съёмке, плавно переворачивается в воздухе…       О, дьявол.       «...и, учитывая сложившуюся обстановку, позволяло предположить наличие оружия у подозреваемого. После того, как подозреваемый, игнорируя неоднократные требования оставаться на месте и показать руки, предпринял попытку приблизиться, одновременно совершая угрожающие жесты, мною был произведён прицельный выстрел из служебного пистолета Глок-19 (серийный номер РНК425), приведший к ранению подозреваемого в область грудной клетки. Действия, предпринятые офицерами К. Грей и З. Шульц по оказанию первой доврачебной помощи, несмотря на их правильность и своевременность, не были эффективными…»       Ещё одна оборванная ниточка, ведущая в никуда.       Нажимая на спусковой крючок, я думал… Неважно уже, что я думал. Ошибка, просто глупая надежда, сиюминутный порыв ничем не оправданной веры.       «Кто слишком поспешит – опаздывает, как и тот, кто медлит».       Всё сходится на том, что этот парень – обычный неудачник, мочившийся в кровать недоросль, который взял в руки нож только чтобы хоть как-то сладить с неразрешимым внутренним конфликтом. Они почти все таковы, эти пародии на истинного хищника в человеческом обличье: ни настоящей фантазии, ни подлинной изворотливости, ни крупицы изящества. Их послания миру – просто грубые, неразборчивые каракули. И даже кровь…       Да, кровь, казалось, доказывала, что я, вопреки всему, на верном пути. Однако это была ошибка – из тех, что так часто совершаешь только оттого, что сам обманываться рад. И вот – насмешка, грубое подобие. Если экспертиза подтвердит совпадение по следам зубов на теле Пирсонса – можно считать дело закрыто.       И это хорошо, это отлично, нужно только грамотно составить черновик текста для пресс-релиза – новый жирный плюсик в и без того безупречное личное дело – и можно будет заняться остальными висящими на руках расследованиями, а там и в отпуск попроситься наконец-то, но…       Проклятие.       Я бы простил тебе весь этот цирк, веришь? Я бы придумал, как выпутаться, одиннадцать с половиной лет в полиции – это тебе не кот чихнул, знаешь ли. Мы бы всё уладили, окажись ты…       Настоящим.       Если бы только ты оказался настоящим.       Но ты был подделкой, и ты сдох, превратился в падаль, в бесполезный кусок мяса, а я – я снова один.       Я до смерти устал быть один.       Так. Хватит. Кузнецов, хватит, слышишь? Рапорт.       Что я там вообще за бред писал, вспомнить бы… Ах да.       «…и прибывшие парамедики констатировали смерть на месте. В ходе дальнейшего осмотра места происшествия криминалистами были обнаружены: 1) хозяйственный нож с лезвием 9.3 дюйма длиной и пластиковой рукоятью (проба на наличие крови – положительная); 2) рулон упаковочной плёнки «EazzyPack» (вскрытый и частично использованный); 3) отрезок полиэтилена…»       В окно кабинета настойчиво лезет солнце. Душно.       Надо сходить за кофе, вот что. И закрыть заодно проклятые жалюзи.              ***              – …находясь во внеслужебное время в здании Детского музея искусств, который намеревались посетить с целью… э-э-э…       – С целью организации культурного досуга.       – Спасибо. Досуга… Так. Узнав от уже находившегося на месте детектива А. Смита, старшего следователя отдела раскрытия насильственных преступлений, об итогах собеседования с охранным персоналом, предложили свою помощь в предварительном осмотре технического этажа здания и задержании Бенджамина Тодда, скобка, он же – Дэмиен Торн, он же, предположительно – Бертрам Шрайбер, далее, в кавычках, подозреваемый, скобка… Господи хреновый Боже, кто только придумал всю эту муть?       – Заткнись и пиши. Немного уже осталось.       – Я бы в понедельник написала, честное слово.       – Верю. Но лучше сейчас. Давай, не ной. Раньше сядешь – раньше выйдешь.       – Мы пойдём сегодня в кино?       – Нет, не пойдём.       – А в «Чак-И Чиз»? У меня стресс, между прочим.       – У меня тоже, поэтому без кутежей. И вообще, пиши, хватит отвлекаться!       – Мисс Зануда.       – Кир, ну хватит. Давай просто закончим и пойдём домой.       – Если вас с Айвеном поженить, то можно будет вывести маленьких вулканцев.       – Грей, заткнись, ты бесишь.       – Маленьких, зелёненьких занудных вулканцев. Не хотите попробовать?       Издав звук, очень похожий на рычание, Зои привстаёт со своего места и замахивается степлером. Кира молниеносно прячется за ксероксом. Секунду поразмыслив, Зои всё-таки швыряет свой снаряд по крутой навесной траектории. Судя по стуку и ойканью – цель успешно поражена.       – Слушай, неужели вот так вот всё и закончится? – спрашивает Кира, вынырнув из своего ненадёжного укрытия. Её настроение резко меняется от игривого до задумчивого, почти мрачного. – В смысле, я рада, что не пришлось его упокаивать как в каком-нибудь ужастике, но, чёрт – только мне кажется, что всё как-то слишком просто?       – Ну, найти его было не просто. Если бы искали обычными методами – вообще хрен бы нашли, – Зои поднимается из-за стола, разминая плечи, и задумчиво делает круг по кабинету, не забыв подобрать по дороге степлер. – Хитрый ублюдок. Был.       – Это да, – Кира пожимает плечами и, как обычно в минуты волнения или раздумий, тянет пальцы к хвостику косы, – но откуда он знал о тебе столько? То есть просто дохрена, если вдуматься, правда?       – Так он же следил за мной явно, разве не очевидно? Ты же сама видела эту, прости Господи, картинную галерею, – Зои безрадостно улыбается собеседнице, прислонившись бедром к своему столу. – Наверное, много недель – даже месяцев, возможно. И домой ещё ко мне влазил, фотографию вон стащил…       – Ну а считалки эти? На немецком?       – При желании и это можно узнать. У меня дома есть книги на немецком. Хайне, например. Гёте. Да и вообще, кто-то мог проговориться, что это мой родной язык. Не то, чтобы я это сильно рекламировала, но всё-таки…       – Так-то у тебя, конечно, гладко получается, – недовольна Кира, – но два дня назад ты кипишевала будь здоров, если не помнишь. И лично я до сих пор думаю, что всё это жуть как подозрительно.       – Паника, – Зои небрежно поводит одним плечом, – не лучший советчик. Ну и, да – я согласна с тобой. Тоже не отказалась бы задать этому типчику несколько вопросов. Но это, увы, уже невозможно.       – Так-таки невозможно? – щурится Кира.       – Посмотрим, – Зои делает строгое лицо. – Прежде всего давай, ради Бога, уже закончим рапорт.       Кира испускает долгий мученический выдох и опускает руки на клавиатуру.       – При обнаруживании…       – Обнаружении.       – При обнаружении в одном из помещений технического этажа значительного количества рисованных изображений, скобка, портретов…              ***       

[15 августа 1998 года,

суббота,

7.37 вечера]

             Она сидит на перилах декоративного мостика, глядя в темноту. Ночь опустилась на город тяжёлым ватным одеялом – жаркая, душная, кутающая с головой. Тьма загустела вокруг как кисель, и пение невидимой чёрной реки становится настойчивей и громче, словно в ответ сумраку снаружи. Скоро нужно найти еду. Ещё не сегодня.       Где-то за кустами тренькает велосипед. В зоопарке Бронкса рычат львы, со стороны железнодорожной станции доносится перестук поезда. Ветер шуршит листьями яблонь.       Шагов не слышно. Вместо этого сразу, без предупреждения, раздаётся тихий сипловатый голос – тот самый, что только недавно перестал разговаривать с ней в её голове, тот самый, который она всё ещё слышит в своих снах, тот самый, что мог бы заставить её расплакаться, если бы слёзы давным-давно не высохли навсегда.       Этот голос говорит ей:       – Здравствуй, Хая.              …кто из них придумал эту игру? вначале она казалась довольно весёлой: маленькая тайна для них двоих; тогда она ещё ничего, в общем-то, не имела против тайн…       …это – хорошая часть, но потом она видит саму себя, лежащую жалкой кучкой окровавленных тряпок – хотя нет, конечно же не себя, вот в чём главный ужас…       …мне иногда кажется, – вздыхает круглощёкий мальчика, бесцельно стругая деревяшку перочинным ножом, – что в тебе сразу два человека…       …она держит в руках расколотое надвое зеркало и старается не думать о том, что у неё очень, очень дурное предчувствие, не имеющее никакого отношения к поверью о разбитых зеркалах…       …да нет же, – медленно произносит Кира и озадаченно хмурит брови, – ты сама и рассказала…       …она открывает одну дверь за другой, ища среди одинаковых тел в серых робах то самое, единственное...       …это сделала ты, милая, – говорит мёртвая девушка, и нежно улыбается окровавленными губами, – ты разве не помнишь?       …вместо реки – гигантское зеркало; когда она пытается заглянуть в него, зеркало разлетается на тысячи кусочков…       …в окружении разнокалиберных свечей, будто икона на аналое, покоится фотография…       …записывайте – вызов из телефонного автомата, номер аппарата два-один-два, четыре-девять-два, три-семь-два-семь…       ...позавчера, ты хотел сказать? я к тебе заходила в понедельник, с Кирой...       …нас ведь было всего двое – удачных; а потом осталось то, что осталось…       … видите ли, тут очень странная история приключилась…       …я пришла; ты сидела, что-то печатала, и сказала…       …ну да, возвращаюсь с работы – она там тусит…       …ведьма Минка, котик Пинка…       …лучше бы они сожгли тебя, а не маму...       …не плакали, прощаясь…       ...кто увидел мышку…       …сыграем в игру?       …отлично! – улыбается симпатичный молодой офицер, похожий на киноактёра; форма очень идёт ему, – отлично! Близнецы! – и взмахом руки показывает – направо. Она поворачивается, и смотрит в испуганные глаза своего точного отражения.              Целая вечность – около десяти секунд – уходит на то чтобы обернуться.       – Здравствуй, Эстер.              ***       

[октябрь 1944 года]

             – Выпустите меня! Умоляю!!! Пожалуйста, выпустите!       Маленькое, высохшее от голода тело в сером платье-балахоне мечется, словно в агонии.       Блок Б – медицинский. Здесь нет нар – только никелированные кровати в два ряда. Настоящие одеяла. Еда намного лучше.       Никого это не радует.       – Со мной что-то происходит, я чувствую… Пожалуйста!!! Пожалуйста, кто-нибудь… Со мной что-то происходит, мне плохо, пожалуйста…       Вторая тощая фигурка, как две капли воды похожая на первую, наваливается сверху, из последних сил пытаясь унять чудовищные судороги. Она держит плачущую двойняшку за руки и бессмысленно бормочет:       – Тише, не надо, тише, пожалуйста, тише, не плачь, не надо, тише…       – Выпустите меня! – крик переходит в животный стон.       – …жила-была волшебница, которая хотела всех спасать, даже тех, кто об этом, может быть, и не просил. Каждый день она смотрела в свой колдовской кристалл, чтобы узнать – не заблудилось ли где-нибудь в лесу дитя, не выпал ли младенец из люльки, не свалился ли с плота рыбачащий мальчишка… – Трясущаяся ладонь гладит по волосам.       – Пожа… а-а-а!!!       В тот самый момент, когда её глаза распахиваются, мир до краёв затопляет тьма.              ***       

[15 августа 1998 года,

суббота,

7.45 вечера]

             На самом деле можно было догадаться сразу же. Это действительно было так просто.       Кто мог легко узнать мельчайшие детали расследования? Кто беспрепятственно проходил бы за жёлтую полицейскую ленту? Кто чувствовал бы себя как дома на её рабочем месте? Кто без труда мог получить ключи от квартиры, сколько ни меняй замки? Кто знал её настолько хорошо, что отгадал бы любой пароль за пару-тройку попыток? Кто играл бы с ней, искусно водя по кругу и твердя считалочку? Кто ещё, наконец, придумал бы этот смехотворный ребус – «НЕЯЕ».       «Я тут».       Ответ до безобразного очевиден.       – Думала, ты спросишь что-нибудь.       – У меня так много вопросов, что не знаю, с какого начать.       «Я думала, ты умерла», – хочет сказать она, но тут же понимает, что в точности знает, каким будет ответ.       «Я умерла. Также как и ты».       – У тебя на той фотографии длинные волосы.       – Да, пришлось постричься. Но мне даже нравится, что ты носишь короткие. Нам идёт. Ты не это хотела спросить.       – Верно, не это. Почему сейчас?       – Ja, du bist elend, und ich grolle nicht.       – Ты злишься на меня?       – Ты сломала мою игрушку. Впрочем, я ещё раньше сломала твою, так что мы квиты. И я уже не злюсь. Я же сказала.       – А на то, что я тебя убила?       – А ты?       – Да, очень.       – Может быть, пора прекратить.       – Зачем ты… зачем вообще всё это?       – Тебе не понравилось моё послание?       – Нет. Я вообще не люблю мертвецов.       – Как лицемерно. Брось, они ничего не значат.       – Конечно значат! Твои игрушки – живые люди! Тебе что, вообще всё равно?       – Всего лишь люди. Мы с тобой – существа иного порядка, понимаешь? Мы… боги, наверное.       – Скорее чудовища.       – О, а это не одно и то же? Подумай как следует.       – Почему сейчас? Почему не раньше или…       – …или никогда. Я хотела – никогда. Но потом оказалось, что ничего не получится. Потому что мы должны всегда быть вместе.       – Ты тоже не знала? Что я жива.       – Я не знала. Мы перебрались в Америку в разное время, судя по всему.       – Я – в восемьдесят первом.       – Я – в шестьдесят девятом. Вот видишь. Кстати, ха-ха, технически я теперь старше. Забавно.       – Да уж. Животики надорвёшь.       – Не будь букой.       – Когда узнала?       – Догадайся.       – «Полночь».       – Да. Мне понравились твои песни. Но было всё-таки обидно, что ты меня даже не ищешь.       – Что ты сделала с – Бертом? это его настоящее имя? – в общем, с ним. Почему он был… таким? Не как мы, но…       – То же самое, что ты сделала со своими игрушками, конечно. Не притворяйся тупой.       – Я ничего не делала!       – Да ладно врать-то. У тебя же есть ещё целых две – тот смешной русский мальчик и эта девица с косой. Кстати, как ты сделала её волчицей? У меня ни разу такого не получалось.       – Так он русский?! Нет, погоди. Боже мой. Она сама была волчицей, я ничего не делала. Мы познакомились – она уже такая была.       – Как интересно…       – Нет! Нет. Не смей её трогать, поняла?       – Хорошо-хорошо, что ты какая нервная. Я не сломаю, я только хочу понять…       – Не. Вздумай. Так. Что насчёт Айвена?       – Ну, ты обратила его.       – Нет.       – Ну а кто тогда? Я этого точно не делала.       – Я даже не знаю, как это делается.       – Чем ты вообще все эти годы занималась?!       – Не этим.       – Ладно, чтобы обратить ты должна была дать ему свою кровь, убить и накормить. Не бином Ньютона, могла бы и догадаться.       – Я не… Господи. Может быть. Я не уверена.       – Ну вот видишь. Но ты не спросила главное.       – Что теперь будет?       – Да, именно.       – И что же теперь будет?       – Закрой глаза. Давай сыграем в игру. Представь, что ты потерялась. Что случается дальше?       – Ты отправляешь тайное послание. И находишь меня.              ***              Когда я пробуждаюсь от своего сна – она рядом. Всё так, как она и обещала мне когда-то: я прошёл долиною смертной тени – и тень смерти осталась позади.       Десять долгих лет я служил ей, чтобы умереть за неё сегодня. И никогда не боялся, потому что знал: смерть лишь сон, и я восстану вновь, как восстала она, когда я сумел позвать её обратно.       Только кровь дарит жизнь.       И она дала мне свою кровь.       Только умерев, можно обрести бессмертие.       И я умер, чтобы жить вечно.       Госпожа моя, царица моего сердца, повелевай мною. Я исполню любой приказ – охотно, с радостью и любовью.       В её руках больше нет пакета с кровью. Теперь в них пластиковая канистра. Она отвинчивает крышку.       Я знал, что рано или поздно этим закончится. Ещё тогда, в первый раз увидев её, сидящую в тени старого явора в нашем приютском саду, я сразу же понял, что пропал.       И мне не грустно. Правда. Это по-своему прекрасно.       Её руки пахнут шоколадом. Я различаю это даже сквозь испарения бензина. Её глаза блестят, как драгоценные камни в оправе слёз. Возлюбленная моя госпожа, позволь мне поцеловать тебя. Хотя бы на прощание. Я так долго этого ждал.       И она целует меня – так нежно, как не целовала даже мать, когда ещё была жива. Она целует меня в лоб и говорит:       – Теперь пора, дорогой. Пора.       Она наблюдает за мной.       Я знаю это, я это чувствую. Чувствую, как её взгляд скользит по моей коже, весомый, будто прикосновение, разжигающий меня. Он рассыпается в затылке тёплыми льдинками.       Мне не страшно. Это – время искупления. Всё возвращается к тому, с чего началось.       Госпожа моя, я верю, что снова вернусь.       А у тебя в запасе достаточно времени дождаться меня.       Ведь океан Вечности – он весь лежит у твоих ног.       Она смотрит на меня так внимательно, что я не могу не улыбнуться, зажигая спичку.              ***       

[17 августа 1998 года]

             Утро понедельника начинается с писанины.       Помимо подготовленного в субботу рапорта требуется накатать детальный отчёт о применении в ходе расследования новейшей компьютерной разработки, то бишь их с Кирой детища – «Ориона». По возможности это описание должно быть ещё и правдивым; с последним есть определённые сложности.       В половине десятого у Сэмюэлса ломается принтер. Отдав ему свой, Зои некоторое время героически ковыряет пациента отвёрткой, пока не извлекает на свет Божий попавшую внутрь скрепку. Вот они, издержки повторного использования бумаги – ну а что делать, если закупают её столько, что даже начальство вынуждено периодически печатать на черновиках.       В одиннадцать десять появляется Кира с пончиками и кофе. Надолго, впрочем, они не засиживаются – ланч приходится свернуть, как только звонит телефон – кинологи требуются на осмотр подозрительной сумки, забытой в метро. Оставленная в обществе трёх несъеденных пончиков Зои открывает окно и идёт курить.       Вернувшись, она обнаруживает на телефоне пропущенный вызов.       – Мисс Шульц, – говорит предельно серьёзный Айвен, когда она перезванивает, – разрешите заглянуть к вам на несколько минут? Вы сейчас свободны?       Солнце жарит с убийственной силой даже через окно.       Кажется, снова будет гроза.              ***              Завидев пончики, Айвен первым делом спрашивает:       – А где мисс Грей?       – На вызове, – отвечает Зои. – Через полчасика вернётся. Вы хотели поговорить с нами обеими?       – Нет, вовсе нет, – Айвен нервно пробегает пальцами по волосам. Он кажется взволнованным и подавленным одновременно, синяки под глазами за выходные не исчезли, а кажется стали только глубже. Тем не менее, одет аккуратно – значит, ночевал всё-таки дома. Бессонница, что ли, замучила?       – На самом деле я как раз хотел поговорить именно с вами. Наедине.       Вступление экстраординарное, но и после него Айвен, против обыкновения, отнюдь не торопится перейти к делу. Вместо этого он, подойдя к окну, поднимает руки и вцепляется в жалюзи так, словно это – последний оставшийся на плаву обломок после кораблекрушения, а сам он вот-вот безвозвратно сгинет в пучине. Помедлив ещё какое-то время (молчание уже становится по-настоящему неловким) Айвен тяжко вздыхает. И опять не говорит ни слова.       Зои не выдерживает.       – Такое впечатление, что вы мне предложение делать собрались. Чтобы сэкономить время – нет, я сейчас не заинтересована в отношениях.       – Почему? – Айвен благодарно хватается за протянутую ему соломинку. – Что не так с отношениями?       – Кончаются.       В комнате вновь повисает тишина, наполненная только тихими звуками работающей компьютерной техники.       – Мисс Шульц, – выдавливает наконец Айвен после паузы настолько длинной, что Зои начала гадать, не уснул ли он там стоя. – Скажите – вы… Как вы относитесь к мистике?       – С подозрением, – до Зои потихоньку доходит, о чём у них сейчас пойдёт разговор. Лучше бы действительно посватался. – Мне кажется, по большей части то, что принимают за мистическое – в действительности или обман, или самообман.       – По большей части, но не всё? – Айвен по-прежнему смотрит в окно, а не на собеседницу. Жалюзи, похоже, придётся чинить. Или вообще менять.       – Как знать. Недостаточно данных. Но даже если бы что-то эдакое действительно существовало – я думаю, от него нужно было бы держаться подальше. Любая чертовщина – это сплошные проблемы, как ни крути.       – Да, вы правы, вероятно. – Снова глубокий тоскливый вздох, точно у приговорённого перед казнью. – Мисс Шульц, Фоерштайн упомянул как-то в разговоре, что вы изучаете фольклор…       – Он правда так сказал? – изумляется Зои.       – Я… надеялся обсудить это с вами. На досуге, знаете. Видите ли, это и моё хобби тоже… – Ужасно не похоже на Айвена так мямлить. Он и сам это прекрасно осознаёт – вон как скрипит зубами в паузах. – А что, вы хотите сказать, он ошибся?       – Вообще-то да, – Зои даже улыбается, глядя на эту агонию. Не очень красиво, но, к счастью, Айвен её улыбки и не видит. – Я не интересуюсь фольклором. Вообще сказки не люблю.       – О. Ну что ж. Очень жаль.       – Удовлетворите теперь и моё любопытство, пожалуйста, – Зои горбится во вращающемся кресле, поставив локти на подлокотники, и складывает руки под подбородком.       – Гм. Да, конечно, – удивительно, сколько печали и разочарования можно излучать спиной.       – Скажите, вас когда-нибудь сбивал мотоцикл?       – Какой странный вопрос… Было дело, да. Много лет назад. – Айвен пожимает плечами. – А что?       Зои поднимается со стула, подходит к Айвену сбоку и тихонько берёт его за руку. Тот, кажется, от неожиданности забывает дышать.       – Айвен, – говорит она проникновенно, – вы фантастический болван.       И вслед за тем, моргнув, обнажает клыки.              ***              – …вот так примерно оно и случилось, – заканчивает Айвен. Он восседает верхом на стуле, вцепившись в его спинку, и непривычно активно жестикулируя. Несчастному предмету мебели уже крепко досталось от Айвеновых эмоций, но Зои великодушно не обращает на это внимания. – Я… к счастью, у них был приготовлен второй пакет для переливания, и я, хм, употребил его быстрее, чем смог толком сообразить, что делаю. Ну а найти банк крови было довольно легко – там везде подробные указатели.       – И персонал вас не остановил? – Зои сидит напротив Айвена за столом для совещаний, подперев подбородок ладонями. Ей трудно объяснить даже себе, что она чувствует – но это, в любом случае, совсем не то, что она ожидала ощутить, когда наткнётся на подобного себе. В течение многих лет это было одним из её кошмаров. Но сейчас страха нет. Она испытывает… любопытство? И может быть – только может быть – нечто вроде умиления.        – Или, дайте угадаю – вы очень-очень захотели, чтобы вас никто не заметил, и так оно и случилось? – хмыкает Кира.       – Откуда вы… а, ну да. Именно. – Айвен смущённо трёт переносицу. Присутствие Киры его явно нервирует – настолько, что он перестал стесняться Зои.       – Потом я долгое время считал это какой-то очень странной дурной привычкой, вроде как грызть ногти, понимаете. У меня не было необходимой информации, чтобы понять суть происходящего. Я просто чувствовал, что мне становится лучше, когда я, ну… но никаких выводов я при этом не делал.       Плечи Киры трясутся от героической попытки сдержать хихиканье. Она болтает ногами, держась за край столешницы, на которой сидит. Очевидное веселье, вызванное его словами, заставляет Айвена сильнее выпрямить спину.       – Сейчас, конечно, смешно и самому, но тогда у меня было такое сумеречное состояние сознания: подавленность, угнетённость, некая… – он пожимает плечами, бессильный как следует объяснить при помощи слов, – …тоска; будто падаешь в бесконечную чёрную воронку.       – Да, у меня тоже подобное было, – вставляет Зои. – До такой степени, что я даже… в общем, пыталась покончить с собой.       Кира ахает, моментально растеряв весь смешливый настрой.       – Ты не рассказывала! – она не хочет, чтобы это прозвучало ревниво и обвинительно, но именно так это и звучит.       – Я не люблю об этом вспоминать, – пожимает плечами теперь уже Зои. – В общем, думаю – я вас понимаю.       Айвен откашливается.       – Я действительно не мог ясно мыслить, страдал от апатии и, по сути, прятался от всего мира. Но в какой-то момент чисто случайно узнал, что именно со мной случилось – на самом деле из кино, и вот это действительно забавно.       Никто не смеётся.       – Собственно, в тот момент и произошёл некий… толчок. Я сумел мобилизоваться, занялся поиском информации, заново обустроил свой быт и прочее в том же духе. Начал новую жизнь. – Айвен складывает руки на спинке стула, прямо над вмятинами от собственных пальцев.       – То есть, поправьте меня, если я ошибаюсь, – начинает Кира с самым постным выражением лица, склонившись вперёд, поближе к собеседникам, – жертвой вашей первой охоты в качестве высшего хищника стал… пакетик       Зои изо всех сил старается не расхохотаться. Не получается.       Айвен бросает на неё очень выразительный взгляд, без слов говорящий: «рассказать всё вот ей – это, по-вашему, действительно хорошая идея?». Кира истерически хрюкает над собственной шуткой, согнувшись практически пополам и уткнувшись лицом в колени.       – Это многое объясняет, – добавляет она, отдышавшись.       Айвен делает вид, что ничего не слышал.       – Ну а в дальнейшем у вас не случалось, м-м, эксцессов? – осторожно спрашивает Зои.       – Она пытается узнать, вы всё-таки хоть кого-нибудь угрохали, или вовсе… травоядный, – любезно переводит Кира.       – В вашей классификации – да, – Айвен играет желваками на скулах, – практически вегетарианец.       – О, это так ми-и-ило… – Кире явно нравится испытывать его терпение.       – Ради Бога, заткнись, – пихает её рукой Зои. – Это очень, очень, правильный подход, я целиком и полностью его одобряю. Да.       Кира скрещивает руки на груди.       – Да что с вами не так? – жалуется она. – Вы, оба, не знаю… как волк, пытающийся есть брокколи. Вы, чёрт побери, должны убивать, чтобы жить. Вы так устроены.       – Не начинай, – морщится Зои, и переключает внимание на Айвена. – Скажите, у вас не бывает недомогания после приёма донорской крови? Честно говоря, они меня очень беспокоят.       – Ну, – Айвен чешет бровь, – у меня на несколько часов развивается что-то вроде гемофилии – кровь вообще не свёртывается. И это действительно неудобно, но я уже привык. Стараюсь в такой период просто не пораниться ненароком, ну и ношу с собой жгут. Неприятно, но не критично.       – О, – Зои глубоко задумывается.       – Срань Господня, да скажи ты ему уже, – фыркает Кира. – Айвен, пакетики – это неестественный способ. Вампиры едят людей. Зои тоже ест людей. – Зои испепеляет её взглядом, но Кира только поднимает брови. – Что? Я только что сэкономила нам не меньше получаса. Сил нет смотреть, как вы мучаетесь.       – Это… нормально. – Айвен, видимо, не может решить, что именно должно выражать его лицо. – Я вполне могу с этим справиться.       – Ну что вы, – сочувственно кивает Кира, – никто и не думал, что вы какой-нибудь слабак.       – Я тебя убью, – грозится Зои сквозь зубы. – По-настоящему, клянусь. Убью, расчленю и сожгу. Прекрати хоть на десять минут выстраивать иерархию в стае, ты!..       Айвен раздувает ноздри.       – Нет-нет, Зои, не стоит одёргивать мисс Грей. Очевидно, что контролировать своё поведение ей не под силу. Мы должны уважать потребности особенных людей, не так ли?       – Так! Оба! Брейк! – Зои для вящей убедительности хлопает ладонью по столу. – Господи, дай мне сил. Айвен, да, к сожалению я не могу употреблять донорскую кровь – но не потому, что не хочу. Возможно, с вашей помощью мы узнаем нечто, что позволит мне последовать вашему примеру. Кира, нет, ты не будешь разводить мистера Смита на «слабо» и пытаться заставить его кого-то травмировать, если он не хочет. Кивните молча, если поняли.       Когда сильно разозлится, Зои действительно может выглядеть грозной, несмотря на свой небольшой рост и скромные физические кондиции.       – Мне, честно говоря, очень обидно, – начинает Айвен после общей паузы, – что во всех книгах и фильмах новообращённые сразу получают всю необходимую информацию. То есть всегда находится некий орден, организация, на худой конец – мастер, который растолкует, что к чему. На редкость неэффективно собирать знания эмпирическим путём.       – Орден, говорите, – вздыхает Зои. – Боюсь вас расстроить, но мы в своё время оказались в такой же ситуации. Никто, знаете ли, не выдавал инструкций.       – Нет, ну вот что ты сразу, – с подъёмом возражает Кира. – Айвен, мисс Шульц сгущает краски. Ваш тайный орден – перед вами. Добро пожаловать в клуб.       – Кстати, – чопорно поднимает брови Айвен, – разрешите поинтересоваться, на каких правах в этом клубе состоите вы?       Зои прячет лицо в ладони. Кира широко и радостно улыбается.       – Вы не поверите…