Касается только двоих

      Сизый дым вырывается вверх. Карие глаза расфокусированы, прикрыты тяжёлыми веками. По тонкой шее — медленные поцелуи. Чередуются с пленительно ленивыми укусами.       Курить на любовнике — особенный кайф. И в том, что в потаённом мире на двоих слова становятся крайне инертной субстанцией…       Сегодня он буквально украл её после работы. Гермиона даже не успела опомниться, как попала в неизвестное ей место и в уже известное забытьё…       Сидит сейчас на нём сверху. Оба — в чём мать родила…       Драко «Нарцисс» Малфой. Ему нравится любоваться собой, и наслаждаться обнажённостью для него, определённо — дело привычки.       А для Гермионы такой комфорт совсем не в её духе. Такое чувство безопасности очень, очень сильно в новинку — чтобы ощущала себя каждой клеточкой тела сексуальной, довольной, красивой, и понимала при этом, что это объективная правда. Ей кажется даже, что именно так должна проистекать её настоящая жизнь.       Убила совесть, и та лежит теперь где-то ненужным балластом. Просто любить себя без условий — вот в чём самое-самое удовольствие. Вдыхает этот дурман глубже в лёгкие… — Ты могла бы не думать обо мне на работе? — задаёт он неожиданно странный вопрос. Полушёпотом, не отрывая губ от её кожи. — Могла бы? — нехотя отвечает Гермиона, снова выдыхает дым и смотрит, как он медленно растворяется. — Конечно да, я могу и не буду, — ведёт пальцами по его волосам на затылке. — Не переживай. — Хорошо, — говорит он ей на ухо, прикусывает мочку. — Это важно. Пусть ни у кого не будет проблем.       Гермиона прекрасно знает, что особая магия в стенах Министерства делает мысли людей трудно скрываемыми, потому и отточила свои навыки окклюменции до совершенства. А он наставляет её, как глупого новичка. Зачем? — Самомнение, Малфой, — говорит она дальше с недоброй ухмылкой. — Есть вещи которые не меняются. Благо, со временем начинаешь относиться к ним по-другому. Это даже забавно…       Драко чуть отстраняет Гермиону, чтобы посмотреть ей в глаза. Его пальцы на её подбородке. — Конечно, дорогой, я сделаю так, как ты говоришь — вот правильная форма ответа. — Ведет большим пальцем по её измученным ласками губам. — Или просто честно признаться, что это тебе не по силам. Сложно?       Дорогой? Ещё чего!       Она качает головой, улыбаясь. — Ну конечно же я не буду думать о тебе, — обводит легко овал его лица расслабленным пальцами. — Это не обсуждается, потому что очень даже по силам. Я всегда именно так и поступаю. Дела есть дела, и постельным шалостям там не место… — И добавляет, облизнув губы: — Я достаточно удовлетворена, чтобы не думать о сексе во время работы. — Удовлетворена тобой, ты хотела сказать. Детали важны, ты же помнишь. Не стоит их опускать в разговорах… Кстати… Вот она, эта деталь… — она издаёт смешок, когда пальцы Драко касаются её нижних губ, чуть раздвигают, собирая тёплую влагу. — Обожаю это.       Хорошая девочка в Гермионе даже дёргается, чтобы встать, приняв его действие за намёк пойти в душ, но Драко быстро останавливает её, властно обхватив рукой за талию. — Знак принадлежности, — продолжает он. Легко шлёпает ладонью, красноречиво выгнув бровь. — Кому, угадай…       Тебе, скользкий гад. В данный момент точно.       Её щеки розовеют сильнее, когда она понимает, что на секунду не может спокойно посмотреть ему прямо в глаза, и это нельзя объяснить… — Я хочу сам стереть свою метку, — он коротко целует её, прежде отобрав сигарету. — Чтобы потом поставить ещё одну… — Как, скажи мне, — улыбается она, — можно быть таким извращенцем?       Драко встречает её взгляд, чуть сощуривается, уворачиваясь от дыма. — На это я могу ответить только одно: ещё и не так можно…       Он делает так, чтобы она открыла рот и слизала всё с его пальцев. Гермиона исполняет покорно — почившая совесть совершает в своем тайном гробу двойной переворот.       Уже вечер, и совсем скоро он войдёт в категорию «поздний». И если Драко Малфой выглядит совершенно безразличным к часам, то Гермиона, наречённая Уизли, способна начать волноваться, даже если прямо сейчас ей хорошо в этих дымных объятиях.       Мне пора, Драко. Время не ждёт, — уже крутится близко. И он как по заказу поднимает её на руках и несёт в ванную…       Жёсткие струи горячей должны возвестить о том, что пора начать смывать эйфорию, все свидетельства пребывания в раю на двоих, отменить абсолютно всё, что произошло этим вечером.       Должны бы…       Но Гермиона блаженно обнимает себя, отдаваясь на волю воды и ласк с улыбкой дурочки… Он бережно моет её, руками — неспешно, чувственно, не упуская ничего из виду — что похоже на воплощение каких-то розовых девичьих фантазий. И то, что это перед ней сейчас на коленях именно Малфой, а не кто-то другой — и вовсе тянет на запредел.       Отменить бы ещё желание увидеться вновь. Настоящее, исконное желание унести все отпечатки этой чарующей сладости, что теперь есть в её жизни. Или лучше послать всё это «нужно», «так будет правильно» и прочую разумную ересь.       Гермиона открывает глаза широко. Вот оно — снова поймала себя на этом безмолвном признании: Драко был немножечко прав, когда говорил об обречённости её супружества с Роном.       Только в подсчётах ошибся. Её брак пережил назначенный срок.       А она — будут ли верны её цифры?       Чётыре месяца… Говорят, ровно на столько люди остаются любовниками. И после расходятся без сожалений, легко…       Легко?       Он рядом, стоит прямо сейчас, направив лицо в сторону «дождя» с потолка. Тесное пространство, но для двоих его предостаточно. Прямо сейчас ей, затуманенной, кажется, что в этом есть что-то жизненно важное — в этих потёртых границах, в единении и откровении тел.       В близости по умолчанию.       Вода, что стекает по его светлой коже, снова путает планы. Четыре месяца уже через неделю, и это пока, очевидно, не имеет никакого значения. Потому что одна её рука уже невольно на его ягодице, а вторая хватает с полочки шампунь, и Гермиона щедро льёт мыльную жидкость на его грудь, высунув язык от удовольствия…       Драко опускает взгляд, смахнув с лица воду. В серых глазах немое недоумение, которое сменяется улыбкой через долю секунды, когда она надавливает на флакон и выпускает очередную густую струю. — Понимаешь, да? Что я тебя только что пометила… — и тут же улыбается, размазывая мыло по его мокрому телу. — Теперь ты мой…       Никогда ведь не была настолько беспечной, о Годрик! И вот, здравствуй глупость и девчачий задор.       Очаровательно.       Драко вне себя от вида Гермионы, которая кутает его в белоснежную пенную шубку. Просто немыслимая способность к лёгкой игре. При том, через секунду она может цинично пригвоздить бетонной плитой и наступить сверху ногой, привыкшей в твёрдой земле! Она стерва, и сделает это, но в данный момент она похожа на маленькое мокрое чудо. Это вяжет Драко тугими верёвками.       Она жадная. До жизни, до знаний, до власти, до страсти. Она не любит, когда ей не дают то, что она хочет. Совсем как Малфой. Она вселяет мысль о том, что где-то за фасадом и он сам может быть просто собой.       Дома её заждались, а она не торопится. Хихикает весело, играясь, пока он не разворачивает её и не прижимает к стене. Как истинный Малфой, он обязан сказать своё последнее слово. Чтобы хватило на отказ любимому мужу. Чтобы, возможно, она передумала приземляться сегодня по своему обыкновению жёстко и больно. — Хулиганка. Не боишься, что я отшлёпаю тебя как следует по твоей сладкой заднице?       Она смотрит на него, как ребёнок: — За невинное баловство? — Я говорил, что шутить со мной нужно весьма осторожно. Быть может, я против. — Быть может, и я против быть припёртой к стене.       Чушь! Ты хочешь. Драко знает это, чувствует, что сегодня её «штормит» особенно сильно… Её лунный цикл говорит сам за себя. Он знает об этом слишком много, к счастью или сожалению. — Тиран, — пытается прорычать Гермиона, когда он ставит её так, как ему удобно.       Да. Радуйся… — Не думай обо мне, — повторяет он шёпотом, склонившись над её ушком. — В любом контексте. И не скучай. Потому что я не уверен, что мы увидимся скоро.       И вставляет в неё член, не церемонясь. Сука знал, что она абсолютно не против. Она только за такое бесстыдство — стонет тут же, как пропащая женщина. Совсем тронулась своим умом золотым. Стёрла испарину с зеркально-глянцевой плитки, уставилась на отражение. Её щёки румяные, волосы мокрые, губы воспалены и прекрасны. Открыты, и дыхание между ними исходит тяжёлое.       Его длинные пальцы на её горле, сдавили слегка, веки прикрыты, с длинной чёлки стекает вода. В нём такая манящая ярость, и чувствуется, как он желает дать волю зубам. Он чертовски красив в этот самый момент, когда ловит кайф, имея её. Скользит плавно по её телу своим, и поднимает свой взгляд в отражении…       Ну просто никак не оторваться от этого вида. Обоим.       В светлых радужках вспыхивает жгучее пламя — от этого Гермиона выгибается кошкой.       Он зол и не способен это скрывать.       Не будет она думать. Конечно! Придаток к несчастливому браку — браво! Отличный образ, Малфой. Никакая не личность, тупо радость для тела. Раздражитель её иррациональных эмоций.       Он меняет угол «атаки» и начинает трахать её жёстко и звонко, стиснув плечо.       Ноги Гермионы слабнут, трясутся, но она знает, что он не даст ей упасть. — Не думай обо мне, — снова произносит он эти слова, остановившись на миг. Гермиона распахивает рот, когда его рука оказывается на задней стороне её шеи и давит с силой. И после мощный толчок заставляет её глаза пьяно закрыться. — Как скажешь, дорогой… — эти слова выстанываются куда-то в стену, звучат так тихо, что едва ли он слышит. Драко так увлечённо бьётся об её тело, шум воды добавляет препятствий.       Так теряются вдвоём в клубах горячего пара. Ловят последние острые вспышки их встречи — словно солнце разбилось и режет осколками парочку тел. На веки Гермионы снова кто-то давит тяжёлыми пальцами. Сама выбита, выжала, изогнута дугой. Мокрые локоны скручены в мужском кулаке. Она вскрикивает, когда он вбивается неё в последний раз. Лицо — в стену, и медленно сползает на дно. Вся насквозь пропитанная удовольствием.       Всё-таки оба привязались к этому, и, кажется, намертво. Нет сил говорить. Нет сил думать.       Нехорошо. Беспечно. Очень, очень кайфово.

°°°

      Большое совещание в кабинете министра — повод быть ещё собраннее, чем обычно. На повестке дня как раз её любимый проект.       Сейчас выступает Эрнест Хоукворт — почетный член комиссии, старейший из судей Визенгамота. И его речь не нравится Гермионе с первых же нот.       Очередной старый пень, мыслящий шаблонами. Она почти слышит, как начинают скрипеть её зубы. Каждое слово до ужаса предсказуемо. Хочется заткнуть уши или перебить его, чтобы завалить тщательно подготовленными аргументами. Но нельзя. Нужно сидеть изображая почтение, и ждать своей очереди. Как леди — уважать всех и терпеть. — Традициям магического мира сотни лет, и впредь не было нужды подражать маглам… — брюзжит «многоуважаемый» маг. Гермиона покорно выдерживает эти нападки. Чуть приподнимает уголки губ.       Забавно. Даже ненавидящие маглов чистокровные снобы способны оценить их творения — Гермиона вдруг вспоминает изгибы «Мессии» в длинных пальцах Драко, тот прозрачный смычок… С какой любовью и трепетом он держал инструмент. — Создание Университета Волшебников требует колоссальных затрат. Вы уверены, что оценили их и возможные выгоды, и вторые действительно перевешивают?       Ей вопрос, разумеется. И на это в её голове пробуждается музыка скрипки — спасает Гермиону от занудства её оппонента. Тебе просто лень шевелиться, пень. Она чуть улыбается поддаваясь внутренней лирике, которая неожиданно заставляет почувствовать лёгкость. Рука ложится на листок — на нём давно всё расписано чёрным по белому. Будет тебе, зануда. Береги нервы.       Просто зануда — Малфой тоже назвал её так. Очевидно он не знает этого старого брюзгу, раз посмел…       Не думай обо мне, Гермиона…       Она закрывает на секунду глаза, касаясь пальцами лба. Надо же — она смеет нарушать своё слово. Вот чёрт! — Смелые заявления молодых волшебников хороши, как мы знаем, обычно только в теории…       Гермиона почти не слышит этих противных слов. Малфой бесцеремонно завладевает её мыслями — как одним ударом лассо — и она захвачена в плен. Она вдруг понимает, что они не договорились о будущей встрече, как раньше. Это вызывает нечто, схожее с паникой: а что, если у них и правда всё кончено? Четыре месяца. Эти шесть дней пройдут незаметно, и дальше…       Захочет ли она отпустить? Чтобы больше не падать с ним в пропасть в обнимку, не сбегать тайно, не закидываться грешной связью, как дозой. Шесть дней, и она больше не захочет услышать своё имя тем дивным полушёпотом, почувствовать его руки, его губы… Не захочет почувствовать, это…       Боже…       Кажется, она возбуждается от мыслей. Прямо сейчас, в этот важный момент! Знакомые импульсы поднимаются вверх по позвоночнику, кровь бежит в венах быстрее.       Гермиона дёргается на стуле чересчур резко, пара слушателей даже поворачиваются в её сторону.       Она, чёрт подери, совершенно точно ощущает, как между ног касается нечто — нежно и мягко. Стискивает бёдра, что есть сил, чуть трясёт головой, чтобы скинуть с себя наваждение.       И это не помогает. Всё скептичное ворчание так и летит мимо ушей, пока единственная девушка в зале пытается безуспешно договориться с собственным телом. — Каждый юный волшебник так или иначе находит свой путь. Это делалось многие поколения до сего дня без ненужных новшеств и лишних усилий многих, многих людей…       Одновременно с этой репликой её локти утыкаются в стол. Громко. Гермиона закрывает своё краснеющее лицо, проклиная происходящую с ней чертовщину, Малфоя, себя и всех остальных. Старается заставить свои ноги не дёргаться силой мысли, но у неё не выходит. — Что с вами, мисс? — деликатно спрашивает младший помощник министра Оливер Стамп, сидящий с ней рядом. — Вам плохо?       Она вертит головой слишком активно.       На это старый пень замолкает. Все смотрят на неё, как назло. Гермиону передёргивает от всего сразу. — Извините, — её голос похож на лепет. — Я просто разволновалась. Знаете, так люблю этот проект, что…       Господи, помилуй. Кингсли кивает, давая ей слово прямо сейчас, внеурочно. Она поднимается и еле стоит, и, кажется, всем видно, отчего именно. Грёбаный стыд. Лучше бы сидела, дура.       Но отступать глупо. Говорить сейчас важно и нужно, и потому она попытается.       Гермиона делает глубокий вдох, выдыхает с едва слышным, но всё же стоном: — Зачем придумали аппарацию, если есть мётлы, как средство для перемещения, — её голос странно вибрирует, а мысли как назло совершенно не те, что она заготовила. — О, Мерлин помилуй… И кстати, зачем придумали мётлы, если можно ходить пешком по земле… Ох…       Она резко кладёт руку на стол, чтобы ноги не подкосились. Её глаза предательски уплывают под веки, и когда возвращаются, то ловят ошеломлённый взгляд мужчины напротив. Честер Дэвис сидит открыв рот и его рука красноречиво теряет перо. — Да, мне нравится прогресс, — говорит она томно, проводя рукой по лицу и призывая глаза начать смотреть трезво. — Очень, ммм, очень нравится, и я за него. О да…       То, как она звучит можно охарактеризовать одним словом — пиздецово. Благоразумная, бодрая и чёткая девушка обернулась блядью и пытается мыслить как будто впервые за всю свою жизнь.       Внизу живота все просто адски горит. Гермиона изгибается, стиснув зубы. Видит, как Кингсли охуевает, глядя на неё.       Рука Гермионы скользит по гладкой столешнице, пальцы сжимаются в кулак, и она поднимает голову чересчур резко, взмахнув хвостом. Она не видит себя, но кажется из глаз сыпятся искры. Томное придыхание исчезает усилием воли, и вместо него Гермиона начинает рычать: — Зачем скитаться и искать нужное в разных местах, собирать по крупицам… — легко ударяет рукой по столу. — Искать вслепую, пробовать разное, теряя годы… Просить… Если можно прийти в одно место, и тебе дадут то, что тебе нужно… С заботой, любовью, но крепко и строго, без жалости… — Она закрывает глаза на пару секунд. Голова, грудь и живот наполнены волшебством. Оно пульсирует и стремится наружу вместе с совершеннейшим бредом. Её голос снова слабеет и становится тише. — Представьте место, где вы познаете себя, — выдыхает она, — откроете в себе новые грани, новые стороны. Раскроетесь, как цветок. Поймёте, почувствуете свою силу, которая получит развитие — то самое, которое нужно только вам… — Ей хочется вскрикнуть, стиснуть зубы, выскочить вон. Глаза увлажняются от бессилия. Блять, ей чертовски нужно собраться! — Да, это моя мечта… — она почти переходит на стенание, напрягается всем телом, дрожит. — Я люблю свою мечту! Я не оставлю её. Я буду бороться… Потому что она… Она принесёт счастье.       Дюжина мужских взглядов замирает в тишине, когда она понимает, что больше не может говорить. Закрывает глаза снова. Тяжело дышит.       Гермиона пылает. Стоит, шокированная происходящим, не понимая, что делать дальше. Ладони вспотели, и не только они.       Сникает на стуле, смотрит на свой документ, где чётко и ровно записана вся её сухая и разумная речь.       Вот список выгод, — хочет сказать она, поднимая бумагу в руке. Но не успевает, потому что слышит, овации.       Они улыбаются ей, благодарят за спектакль. Гермиона дует на своё не к месту покрасневшее лицо и мечтает раствориться прямо сейчас… — Простите министр, — говорит она слабо. Опускает взгляд от стыда, как примерная скромница. — Мне правда не здоровится. Позвольте уйти…

°°°°°

      Да, сбежала.       Сидела после в кабинке министерского туалета, курила прямо там, вопреки всем запретам, прогоняя удушливый дым волшебством. Сейчас идёт по парку. Уже второй час без остановки — и оттого шаг наконец-то замедлился.       Сигареты.       Гермиона вспоминает о них. Останавливается в укромном месте подальше от посторонних глаз. Достаёт заветную пачку, и позволяет себе, наконец, сесть и выдохнуть… — Не думай обо мне, Гермиона. Так я сказал.       Она резко оборачивается на этот до боли знакомый голос. И тут же вспыхивает, потому как на лице этого роскошного блондина в чёрном красуются спокойствие и невозмутимость. Но благо до последующей громкой вспышки она успевает набросить чар, чтобы их никто не услышал. — Не смешно, мать твою! Вообще ни разу! — выплёскивает она в сторону Малфоя вместе с дымом. Вскакивает на ноги. — Ты унизил меня. Играешь опасно. Так можно всё нахрен разрушить! Что это было за колдовство? — Извини. Сам не ожидал. Заклинание новое, созданное мной для тебя по твоей просьбе. Я задумал его так, чтобы ты получила удовольствие, подумав обо мне. Ты заверила, что всё будет в порядке, когда ты на работе. Я же поверил тебе. — Нет, Драко. Это неправда. Ты знал, что я нарушу свой принцип. И более того, ты специально сказал так, чтобы я… Мерлин, это был полный провал. Я так лажанула, что теперь не знаю, что делать.       Он улыбается сладко. Это покупает её с потрохами и одновременно бесит сильнее. — Провал? Ты видела эти лица? Они же просто все до единого были в восторге. Всех разнесла…       Гермиона вдруг осознаёт, что говорит с ним о том, о чём он не может ничего знать, и при этом никакого непонимания нет… — Стой! Откуда ты…       Он картинно потирает задранный вверх подбородок, фамильный перстень со змеем сияет на солнце так в тему. — Семейный фокус. Связь министерства и дома Малфой очень прочная и длится не одно поколение. Но не переживай, министр в курсе. Спроси у него сама, если не веришь. Он любит деньги инвесторов — мои или моих чистокровных друзей. Хороший министр. Мудрый. Правильный… — Драко делает шаг вперёд, сузив глаза. — Не смотри на меня так. Ты должна была давно понять, что я не совсем глава модного дома. — Я… догадывалась…       Конечно догадывалась, что он — настоящая власть. Гермиону передёргивает одновременно от страха и возбуждения. От того, что витавшая вокруг неё правда вдруг обрела чёткие контуры. — Да, я был там, — продолжает Драко. — Можешь не гадать, в чьей именно обёртке — это не важно. Я мог остановить всё, если бы ты вдруг не оказалась так очаровательна.       Ему смешно. Он смеется над ней с высоты. Гермиону одолевает двойная досада: от того, что не смогла с собой совладать и от того, что Малфой знает об этом. — Я… — Ты испугалась себя, верно? — говорит он внезапно ласково. — Но если что, себя боишься не ты одна, Гермиона.       Она опускает взгляд и её лицо заливает румянец. Совершенно нет сил скрыть это, потому что она и правда очень сильно волнуется. Хватает его за руку влажной от пота ладошкой, сплетает свои пальцы с его. — Драко… — произносит его имя слабым лепетом. — Соскучилась? — шепчет он. — Так быстро? Не ожидал…       Она качает головой, поднимает глаза. — Нет. Вернее… Я просто решила, что мы как-то не очень хорошо разошлись с тобой и… — Это почему же? — сверкает его взгляд. Тёплый и ледяной одновременно. — Разве ты не была удовлетворена? — И да, и нет. Вернее… Физически да, но морально… Я кажется позволила себе тебя обесценить… Забыла, что ты говорил про игры с тобой. Не вещь, Драко, а…       А кто? На счастье он говорит, не дождавшись, пока она придумает завершение фразы: — Рад, что ты это понимаешь, — его ответ настолько интимный, что Гермионе не по себе. — Я не воспринимаю тебя, как предмет для потыкать. И никогда не буду. — Ты чудо, — говорит она не менее тихо и смотрит в глаза. — Очень многое открылось мне с той нашей встречи. И я правда думала, как развестись. Всё, как ты говорил. Ты был прав…       Её пальцы на его лице. Гладят. Он готов замурлыкать, кажется — наблюдать это ни с чем не сравнимо. Она прижимается к нему немного робко, касается большим пальцем его губ. Хочет поцеловать.       И целует, с шумом втянув через нос воздух. Губы на губах плотно. Страсть рождается между ними в мгновение ока. Он, как и всегда, скор на возбуждение. И он сейчас добрый.       А Гермиона — нет. Серый кардинал, который завёл приближенную министра в любовницах из-за чувств — звучит слишком сказочно.       Она дура. Полная идиотка. — Так почему я? — шепчет она в его губы, прервав поцелуй, отстраняется, размыкая ладонь. — Задам тебе этот вопрос ещё раз.       Он пожимает плечами и, кажется, начинает немного понимать, почему она это спросила… — Не знаю. Судьба.       Нежность покидает Гермиону окончательно, и воительница внутри неё достаёт свой заточенный меч. Она готова сказать то, что решила. Эта задумка больно жжёт грудь, но она продолжает. — Судьба? Ты не веришь в неё, — её голос твёрд. — Ты веришь в выбор, как и я. Ты веришь в расчёт. Не надо изворачиваться и приплетать сентименты. Не верю! — Дарить тебе подарки — мой выбор.       Достаточно твёрдый ответ. Он что, пытается оправдаться? Она молчит. Губы поджала. Отходит назад. — Это слишком для тех, кто просто… … кто просто использует другого ради забавы.       И ей вдруг так холодно и неуютно, как никогда. От себя самой. На языке злоба, и она не в силах сдержаться: — Больше не вмешивайся. Это не шутки.       Тебя не должно быть слишком много! — Я… — последняя потуга Драко обрывается, и он заметно холодеет. — Не надо ничего говорить. — Я уеду по делам на пару недель, — бросает он сухо. — Хотел это сказать тебе. Не скучай. — Я поддерживаю твоё слово, и мы не увидимся ни скоро, ни… — она качает головой, бледнея у него на глазах. — Да, Драко. Пора завершать… Ты ведь тоже понимаешь, что всё зашло слишком далеко. Я выбрала карьеру — ты знаешь. — Она отходит и отходит назад, не сводя своего взгляда. — Ты чудо, и я для тебя наверное тоже, но при этом мы оба те, кто мы есть…       Двое утонули во лжи. А он ещё и посмел заиграться ценой её начинаний. Это слишком. Недопустимо. И потому…       Гермиона снимает барьер и за миг до появления слёз на глазах аппарирует.       Без слов и с твёрдым решением: больше не стремиться к нему.