упокоение души твоей

Минхо не появился ни на следующий день, ни через два дня, ни через неделю. Он не вернулся за книгой, которую забыл забрать, не пришёл даже на встречу с отцом Джисона. Хан находил это странным, но отчасти понимал, почему так происходит. Он пытался подавить непрошенное чувство, разгорающееся у него внутри, где-то под кожей, не дающее ему спокойно существовать. Вина. Теоретически, он понимал, что не виновен в том, что задел своего нового приятеля, сам того не понимая, надавил туда, куда не следовало. Он же не мог знать наперёд, что всё настолько серьезно. От воспоминания о том, как холодные руки цеплялись за его футболку, требуя быть рядом, будто бы они не были знакомы два дня, Джисона охватило непонятное оцепенение. Он не любил прикосновения. Злился, когда кто-либо тянулся к нему своими чуждыми руками, будь то родители, люди со школы, даже друзья. Он редко позволял касаться себя Феликсу, потому что этот ходячий кусок тактильности порой мог в трубочку свернуться, если бы не обнял его. Но по какой-то причине в тот вечер Джисон сам проявил инициативу, сам прижал его к себе, позволил цепляться за себя, положить голову на плечо. Хан был в полной растерянности. Он ходил по дому, слонялся по узким коридорам школы, сидел на занятиях, бродил по опушке леса около их улицы, и всё время размышлял, почему он так поступил. Думал, почему его это вообще волнует. Обычно ему было глубоко насрать, на горе чужих людей, пусть это и звучит грубо. Он не проявлял сочувствие к тем, с кем не знаком очень близко. Но, когда Минхо бросил на него беглый печальный взгляд перед уходом, когда его лицо было мокрое от слез, местами покрасневшее и помятое; губы слегка опухшие и алые-алые — внутри что-то надломилось. Хан готов был поклясться, что видит в его глазах что-то отдалённо знакомое, отдающее болью и сломленностью, смутной печалью. Он знал этот взгляд. Знал, потому что раньше видел его очень часто, насколько это можно представить. В зеркале. Мотивы были разные, но результат один. Разбитость. Тошнота. Полный беспорядок мыслей. Незнание куда себя деть, к кому податься, чтобы не видеть, что происходит вокруг. Сейчас этого нет в его жизни, но кто сказал, что воспоминания когда-нибудь отпустят? Глаза этого грёбанного парня пробудили в нём то, что он отчаянно пытался зарыть поглубже. Теперь, идя по школе, он опять чувствовал эту адскую смесь. Чувствовал на себе эти взгляды, пропитанные осуждением, пренебрежением, отвращением и брезгливостью. Хан пытался объяснить сам себе, что это всё чушь собачья, но злостная паранойя не отпускала, разливаясь по венам, словно наркотик. Зря он вспомнил всё то дерьмо. Джисон постоянно ходил в капюшоне, почти не поднимая глаз, не заговаривая ни с кем, пресекая все попытки знакомств со стороны одноклассников, держался с каменным выражением лица, надеясь, что люди прекратят обращать на него какое-либо внимание. Он опять был один. Ему было это нужно. Наверное. Больше всего его тревожила одна очень наблюдательная парочка и белокурый учитель. Если последний только и делал, что бросал на Джисона пронзительные взгляды, будто бы говоря, что он прекрасно понимает происходящее у него в голове, то парочка одноклассников постоянно пытались влезть и поломать его тщательно выстроенные границы. И тот, и те бесили одинаково. Ким Сынмин и Ян Чонин. Что знал о них Хан? Поначалу это были лишь маленькие заметки, сделанные чисто из наблюдения. К примеру, что эти двое очень близки, ведь друг от друга не отходят, дальше чем на метр. Постоянно о чём-то оживлённо болтают, очевидно в шутку раздают друг другу подзатыльники, поддразниваются, и в дополнение — сидят вместе. Везде. Обыкновенное дуо лучших друзей. Ничего занимательного. Но потом стало происходить что-то странное. Они начали проявлять к нему излишнее внимание. Началось всё с той стычки в туалете с Сынмином, далее последовали приветствия со стороны обоих, вопросы ни о чëм, подсаживания к нему в столовой и на перемене, хотя Хан был уверен, что уходил достаточно далеко от чужих глаз. Его удивляло даже не то, что двоим друзьям потребовался третий(лишний), не то, что это был он, а то, что они были настроены вполне "серьёзно". Хан не проявлял никакой ответной инициативы. Он изредка отвечал на их вопросы, скорее даже отмахиваясь, как от назойливых мух, слабо махал рукой в ответ, не говорил практически ничего. Когда они подходили, застав его на заднем дворе школы, на крыльце, в туалете — он утыкался в книгу, либо же в учебник, не обращая на них никакого внимания. Их это, как видно, не особо волновало. Парни чувствовали себя комфортно, несмотря на напряжение, которое волнами исходило от Джисона, постоянно болтали обо всём на свете, но большую часть всё же препирались. Иногда они пытались втянуть Джисона в разговор, но каждый раз друзья терпели неудачу. Они радовались каждому произнесенному слову Джисона, и он находился в искренном замешательстве от этого. Сынмин и Чонин прилипли к нему, как липучки, но не наседали и не вытягивали клешнями из него слова и взгляды. Если Хан предпочитал игнорировать их большую часть времени — то пусть оно будет так. Почему? Для чего они это делают? Другие бы на второй попытке давно устали иметь дело с таким нелюдимым придурком, как он. Хан всерьёз задумался, что мог бы поконкурировать в эмоциональности с бревном. Впрочем, прошло больше недели, и он стал недовольно замечать, что напряжение потихоньку начинает сползать с его плеч, находясь в компании двух парней. Они сидели в столовой за самым дальним столиком, без окружения людей, так как их уроки уже закончились. Хан решил зайти выпить чаю, потому что до дома идти далековато и терпеть ноющий живот в дороге не было сил. Там он встретил своих неизменных компаньонов, чему даже не удивился, ведь люди были на редкость с припиздинкой. Как иначе объяснить тот факт, что вместо того, чтобы дружно пойти домой, они припёрлись в столовую и скупили половину остатков сегодняшнего буфета? — О, Джисон, а ты тут что делаешь? Хан незаинтересованно глянул на Чонина из-под капюшона, взял остывший чай и какую-то булочку, попутно положив на стойку деньги. Буфетчица отошла куда-то, как он думал, надолго. Парень прошёл к дальнему столу, разложился, достал очередную книгу и даже бровью не повёл, когда парочка подсела к нему. Благо места было много, и ему никто не мешал заниматься своими делами. За окном начинало темнеть, сумерки надвигались на суровые улицы, а ветер гонял небольшие кучки пожелтевших листьев по дорогам — всё говорило о наступившей осени. Дома его всё равно никто и ничто не ждёт, так что можно застрять тут ненадолго. Вечно спокойный и собранный Сынмин выглядел сейчас ещё более расслабленным. Лёгкая улыбка украшала его вытянутое лицо, глаза, обычно цепко прищуренные, были немного прикрыты, что следовало о хорошем расположении духа. Чонин же, как всегда, был энергичен, не переставал кривить рот в ухмылке и смеяться с мелочей. Он сел по одну сторону с Джисоном, в то время как Сынмин приземлился напротив. — Это всё, конечно, изумительно, но скажи на милость, нахрена нам столько еды? Зачем ты скупил весь долбаный прилавок? — По-моему, это очевидно. — Ян раскладывал перед ними все разновидности булочек, хоть было и не особо густо с выбором. Сынмин приподнял бровь и изобразил на лице притворное снисхождение. — Очевидно это лишь для тебя, придурок. Я не экстрасенс, чтобы гадать ход твоих мыслей. Чонин закатил глаза и, закончив аккуратное раскладывание еды, торжественным жестом раскинул руки в стороны. — У нас сегодня дегустация, — его губы растянулись в широкой улыбке, — разве это не гениальная идея? Повисло молчание. Даже Хан, до этого переодически тихо попивающий чай, оторвался от книги и недоуменно глянул на соседа. Ким же уставился на него, как на полного идиота. Устало вздохнув, он потер пальцами переносицу. — То есть ты хочешь сказать, что притащил меня в школьную столовку для того, чтобы продегустировать еду, которую уминаешь здесь каждый божий день? — в голосе Сынмина не было слышно раздражения или злости, лишь нотки смирения и никакого удивления. Кажется, не в первый раз Ян творит подобную хрень. — Ты не понял суть моей мысли, — обиженно проговорил Чонин, — идея в том, чтобы сравнить весь ассортимент булочек прямо сейчас, не торопясь, как это обычно происходит, и понять, какие из них действительно заслуживают покупки. Мы можем выделить несколько кандидатов и наслаждаться ими во все последующие дни. Сынмин театрально ударил себя ладонью по лбу и начал причитать что-то о том, с кем он вообще общается, но Хан знал, что это притворство. Потому что через минуту они уже принялись вкушать эти безнадёжные булки, будто ели зарубежные деликатесы, попутно разглагольствуя о тонкостях вкуса начинки. Хан еле удерживался от того, чтобы закатить глаза. — Я думаю, что черничная определённо лучше всех. — У тебя совершенно нет вкуса, раз ты так думаешь. — С какого? — С такого, что черника там, будто растянутая резина, болван. Самые лучшие булочки — с заварным кремом. — Чего? Этот крем жидкий и переслащенный, не понимаю, как он может тебе нравится. — А я люблю сахар, это намного лучше, чем химозные ягоды.. — А ты что думаешь? — обратился с Джисону Чонин. Хан сначала не обратил внимания, но спустя минуту выдержанного молчания, не поднимая взгляда, отчуждëнно бросил: — Мне всё равно. Ян уставился на него так возмущённо, как не смотрел даже на Сынмина, когда тот покрывал дерьмом его черничные булочки. — Как? Не может такого быть. У всех есть вкусовые предпочтения, даже у тебя. — Даже? — Хан глухо хмыкнул. — Да, даже. Хотя я начинаю в этом сомневаться. Кажется тебя привлекают только страницы из мёртвого дерева с напечатанными буквами. Сынмин незаметно пнул его под столом. — Прекрати язвить, Чонин. — А что? Ему будет плевать на всё, что я скажу, будь уверен. Даже взгляд не поднимет. Хан почувствовал, что начинает закипать и, с силой захлопнув книгу, наконец поднял взгляд на обоих. — В этом и вопрос, — он выглядел изрядно напряженным, брови сведены к переносице, кончики его губ изогнулись вниз — улыбка "минус", — Почему вы до сих пор не отвалили от меня, несмотря на постоянный игнор с моей стороны? Я ясно дал всем понять, что мне не нужны товарищи. Чонин озадаченно почесал затылок и посмотрел на Сынмина. Поняв намёк, тот неспеша заговорил, будто боясь спугнуть дикого зверька. Зверёк, впрочем, уже быстро собирал вещи и хотел смотаться. — Не пойми нас неправильно, но в подобных местах лучше не двигаться в одиночку. Не то, чтобы тебе угрожала какая-то потенциальная опасность, но всё равно.. — Я не нуждаюсь ни в чьей защите и покровительстве. — резко оборвал его Хан. — Окей, дело даже не в защите, хотя она не помешала бы. Мы хотим узнать тебя, — Сынмин пристально глядел ему в глаза с толикой надежды, — Хотим подружиться. Ничего плохого и ничего необычного. — А я нет. — незамедлительно выплюнул Джисон.— Повторю вопрос, почему вы всё ещё не отвалили от меня? — Я подумал, — Ким замешкался всего лишь на долю секунды, — Что ты из серии особых случаев. Поэтому пытался дать время привыкнуть к нашему обществу, не давя на тебя, просто окружал нашим присутствием и лёгкими разговорами. Хотел, чтобы напряжение спало, и в последние дни начал замечать проблески. Хан про себя усмехнулся и подумал, что Сынмин на самом деле довольно умён и проницателен, коим и кажется с виду. Но всё же его выбесил факт того, что кто-то решил обходиться с ним, как с диким котом, будто бы приручая к своим рукам. Неприятно. Напоследок бросив на него затяжной тяжёлый взгляд, сам говорящий за себя, Хан быстрым шагом удалился из столовой. Шестерёнки так и крутились у него в голове с бешеной скоростью, вызывая ещё больше злости, которая как обычно накапливалась внутри от постоянного сдерживания. Она грозилась выйти наружу в самом неподходящем месте. Хан пролетел вниз по лестнице за считанные секунды, не стал выходить через передний ход, так как не хотел наматывать лишние круги, и пошёл через задний. Этот выход вел на небольшое обшарпанное крыльцо, которое обычно служило убежищем для различного сброда старших классов. В основном второгодок — сомнительных компаний. Джисону стоило бы об этом задуматься, но под пеленой раздражения и ярости мозг отказывался действовать адекватно. Он просто хотел побыстрее выбраться отсюда и дойти до своей комнаты, где мог запереться от всех нежелательных лиц. Вылетев пулей за дверь, он быстрым шагом спустился по ступенькам, стараясь не обращать ни на кого внимания, но вдруг сильно задел кого-то плечом. Хан попытался было проскочить незамеченным, но не тут-то было: чья-то грубая рука схватила его за запястье и повернула в обратную сторону. — Совсем страх потерял? Кого ты тут толкать вздумал, кролик? Последнее брошенное слово ещё больше распалило и так взбешенного Джисона, но он предпочитал думать о последствиях, прежде чем делать, поэтому с ледяным спокойствием ответил: — Я нечаянно. Просто шёл мимо. Парень всё ещё держал его за запястье, что нехило нервировало. Мерзкое тепло чужой плоти чувствовалось так сильно, что Хан хотел сдаться и надавать тому по роже. Но вокруг собрались остальные члены "компании", так что он бы не вышел отсюда целым. Если бы вообще вышел. Долговязый нагнулся к его лицу, так как был выше примерно на голову, и растянул уголок губ в противной, не обещающей ничего хорошего, ухмылке. — За нечаянно бьют отчаянно, знаешь? Если я не преподам тебе урок сейчас, кто знает, что ты выкинешь в следующий раз, щекастый? — гнусаво пропел он ему на ухо. По хлипкой толпе пронеслись смешки. Хан почувствовал себя гадко. Он впервые за несколько лет ощутил тошнотворную опасность, которая должна была сковывать всё его тело, с головы до пят, но она этого не делала. Он не боялся их. Джисон понял это, но не слишком обрадовался. Он должен был испытывать страх, хотя бы потому что был один против враждебно настроенной компании из семи здоровых идиотов, имеющих в своей черепушке лишь опилки и никакого намёка на мозги. Но Хан чувствовал лишь глухое раздражение и растущую ярость. Он просто хотел выйти за пределы школы, и никто — ни один, блять, человек — не должен был мешать ему. — У тебя проблемы со слухом? Я сказал, что сделал это нечаянно. Объяснить, что это значит? Неспециально, случайно, не имея никаких намерений — так понятно? — всё тем же ледяным тоном, в котором не проскальзывало ни единой эмоции, проговорил Хан, смотря собеседнику прямо в глаза, — Отпусти мою руку. Присутствующие замолчали, вероятно ожидая, что хилый новенький будет оправдываться, поджав хвост. Старшеклассники переводили взгляд с лица Джисона на лицо, очевидно, главы их шайки, ожидая их следующих действий. Один, выбиваясь из толпы, звонко присвистнул и подошёл чуть ближе. Он был, на удивление, приятной наружности, но Хан знал, что скрывается под этой непринужденной маской. — У кого-то слишком длинный язык, не так ли, Лиëн? Не находишь это забавным? — насмешливо протянул он, — Может мы сможем найти ему применение? — Заткнись, Джихун, — мимолётно бросил Лиëн, всё ещё смотря прямо на Джисона, — Извиняйся. Хан приподнял брови — это всё, что он мог позволить, чтобы не навлечь на себя ещё больше гнева оппонента. Каждой клеточкой своего тела Джисон ощущал его ненависть, это было заметно по тому, как изменилось его лицо: след насмешливой ухмылки исчез, предоставляя место более ожесточённой и неприязненной; рука на его запястье сжалась ещё больше, грозясь сломать кость к чертям собачьим; глаза прищурились, а ноздри стали сильно раздуваться. Его разозлил твёрдый тон Джисона, его колкие слова, якобы унижающие его перед всей компанией, потому что очевидно — Лиëн был главным мерзопакостным ублюдком школы. Хан был бы идиотом, если бы не вспомнил обрывки чьих-то сплетен, где ни раз всплывало это имя. Он не знал, насколько сильную тот представляет угрозу и что вообще творит. В классе с ним не учился, в коридорах не сталкивался. — За что? — непринуждённо спросил Хан. — Не прикидывайся идиотом, щекастый, — громко рявкнул тот ему в лицо, наклонившись ещё ближе, так, что Хан чувствовал на себе несвежее тягучее дыхание, — Я не буду повторять два раза. Хан скривился от неприятной близости. Ему удалось сильно задеть этого пришибленного, хотя он даже не старался. Он мог бы извиниться, мог бы уладить ситуацию даже без извинений, мог бы начать пресмыкаться перед ним, но, увы, не стал этого делать. Джисону было, честно сказать, всё равно на то, что с ним сделают. Гордыня не позволяла помыкать собой, остатки самоуважения пробудились, перемешиваясь со злостью, когда он процедил в ответ: — И что ты мне сделаешь? В миг перед глазами всё закрутилось. Он ощутил стальную хватку на втором запястье перед тем, как его сумка свалилась на землю. Спустя секунду спина Джисона вжималась в кирпичную стену с бешеной силой, и ему на миг показалось, что удар раскроил череп. Он крепко зажмурился от сильного наплыва боли, свинцом растекающейся по затылку, рукам, и ещё где-то. Он пытался понять, откуда исходит сигнал, но всё тело, словно онемело. Наконец открыв глаза он обнаружил, что Лиëн одной рукой сдавливал его шею, а другой прижимал к стене. Его руки свободны. — Я сказал тебе извиниться, кролик, но ты не захотел. Теперь ты получишь от меня сполна, — всё ещё яростно, но заметно расслабившись из-за чувства власти и превосходства над ним, прошипел он. Хан чувствовал, что задыхается, и это немудрено, так как Лиëн душил его крепко, словно хотел убить, а не припугнуть. Он подумал об этом, и тут же начал сомневаться в своих мыслях. Не было возможности вырваться, не было надежды, что кто-то остановит этого отбитого мудака, так что эти мысли он отмёл сразу же. Всё было неважно. Ведь его руки свободны. Он никогда бы не полез в это дерьмо, не имея туза в рукаве. Оставалось надеятся, что это сработает. — Где ты хочешь иметь первый синяк? Я считаю, что для сначала сойдёт твоё смазливое личико, если ты не.. Он резко умолк и застыл, как каменное изваяние. — Эй, у тебя всë в порядке? — звонкий голос, наверняка принадлежавший Джихуну, маячил где-то на фоне, не имея абсолютно никакого смысла. Ничто не имело смысла в данный момент, когда Хан Джисон приставил к животу своего оппонента острый конец перочинного ножа. Хватка на шее ослабла, но руки он не убрал, только застыл в изумлении, смотря на Сона широко раскрытыми глазами. Тот, в свою очередь, глядел на него исподлобья, остро и злостно, давая понять, что он не побрезгует умыть свои руки в крови, если понадобиться. Лезвие упиралось уже в кожу, сделав небольшую дыру в лёгкой ткани футболки Лиëна, создавая опасную близость. Он почувствовал небольшое жжение, прежде чем в панике отшатнуться от Джисона, лихорадочно проверяя себя на предмет возможных порезов, то и дело переводя взгляд на него. Последнее чего хотел парень — это упускать новенького из виду. — Ты, грёбанный псих, какого чёрта размахиваешь ножами перед людьми, а? — Лиëн вопил, не то от страха за свою жалкую жизнь, не то от ярости, пока Хан не отлепился от стены, и не начал движение по кругу в его сторону. Холодное оружие было сжато в руке мёртвой хваткой и направлено прямо на обидчика. Быть может, его и могли как-нибудь зажать все вместе и выбить его из хановых рук, но люди Лиëна стояли в безмолвном оцепенении, словно последнее, что они ожидали увидеть в руках у новенького — это складной ножик. Тем временем Хан обошёл паникующего и кричащего всякую чушь Лиëна так, что теперь тот находился у стены, а он напротив. — Э-эй, а вы чего стоите, идиоты, может поможете своему товарищу по старой друж.. Джисон метнул лезвие со всей приложенной силой, так что оно теперь торчало в удачной выемке стены в миллиметре от уха Лиëна. Последний стоял крепко зажмурившись и не дыша, судя по тому, что его грудь перестала вздыматься в какой-то момент. Хан сделал несколько призрачных шагов, прежде, чем оказаться вплотную, хоть это и было для него отвратительно, он должен был закончить своё представление. Выдернув застрявшее лезвие, он легонько прислонил его к подбородку обидчика. — Если ты ещё хоть раз дотронешься до меня своими мерзотными руками, я не промахнусь, — отчеканил он тем же ледяным тоном, не проявляя ни единой эмоции, не позволяя им скользить по своему лицу. От этого Лиëн затрясся чуть заметной мелкой дрожью и сжал губы. — Кивни, если понял. Добившись от него нервного мотания головой, Хан быстро отпрянул, сложил нож одним ловким движением руки, схватил валяющуюся на земле сумку, и молниеносно выскочил с заднего двора за калитку. Лидер группы еле разлепил веки и не смог сдержать облегчённого выдоха, вырвавшегося из груди. Он хотел было спросить, какого хера за него никто не вступился, но парней и след простыл. Лишь один Джихун стоял в стороне, нервно теребя нижнюю губу и нахмурив брови. Он в ответ на красноречивый взгляд просто пожал плечами. Никто не заметил две пары глаз, выглядывающих из-за распахнутой настежь двери, находящихся здесь с самого начала. — И что это, блять, сейчас было? Сынмин тихо усмехнулся, не глядя на друга. Он продолжал смотрел вслед Джисону, будучи ни капли не озадаченным.

***

Ветер неутомимо трепал его отросшие волосы, раскидывая в разные стороны, когда он неторопливо подходил к калитке. Поначалу Хан чуть-ли не бежал по середине дороги с бешеной скоростью, дабы усмирить свой пыл. Он не гордился тем, что сделал, но утешал себя тем, что выбора особо то и не было. Хан мусолил мысль о том, как можно было бы выйти из этой ситуации, не упав лицом в грязь или не угрожая тому придурку ножом, но ничего не приходило на ум. Факт того, что этим двоим ничего не стоит, чтобы переврать всю ситуацию целиком, выставив его чудовищем, и рассказать какому-нибудь учителю или вообще директору — не сулил ничего хорошего. Лишь одни проблемы. Джисон с ноющей болью в голове осознавал, что они не оставят его в покое, пока не отомстят. Скорее всего до самого выпуска. Он не хотел разбираться с этим. Не хотел ничего подобного. Надо было просто промолчать. Сказать что-угодно, лишь бы оставили впокое. Почти впервые он ненавидел чувство собственной важности. На самом деле, момент заключался даже не в гордыне, он мог бы безразлично промямлить то, что от него требовали, и пройти мимо, как делал почти всегда в своей жизни, сколько себя помнит. Это было одним из его главных поведенческих правил, придуманных и записанных где-то на подкорке мозга ещё в детстве. Не обращать внимания на глупцов. Не тратить свои силы и время. Смотреть на них спокойно, снисходительно, но так, чтобы это не было заметно для них. Но иногда мозг давал сбои и отвечал агрессией на агрессию, как подобает таким глупцам, как они. Проблема в том, что он плоховато контролирует себя в подобных вещах. И Хан ненавидит себя за это, за эту черту характера, доставшуюся ему то-ли от дяди по маминой линии, то-ли от Богом забытой прабабки — это не имеет особого значения. Он не должен позволять себе подобного поведения, не должен опускаться до их уровня, язвить и угрожать в ответ. Это низко. Он не хотел рефлексировать всё последующее время, так как знал, как это выматывает и делает из него выжатую тряпку, ходящую с тупым выражением лица, не способную воспринять то, что происходит вокруг. Чан всегда первым улавливал это настроение и пускался в расспросы, смотря на Джисона так пронзительно и понимающе, будто видел шестерёнки, бегающие у него в голове. Для парня это всегда было сложно и тяжело, в отличие от других людей, когда он погружался в себя, то уходил буквально полностью, будто превращался в невидимку. Это происходило в особо сложные моменты его жизни, в основном связанные либо с проблемами в семье, либо с очередной апатией, взявшейся из ниоткуда (это он так наивно думал). Последняя зараза преследовала его, как казалось, всю жизнь, так что Хан перестал понимать, всё с ним нормально или же нет, где ощущается та грань между плохим и хорошим настроем, и есть ли она вообще? Или же всё в его жизни серое и унылое. Никакое. И лишь изредка появляются неконтролируемые вспышки гнева. Хан лежал в кровати, время летело сквозь. Вдоволь насладившись виной за своë поведение, он вновь почувствовал, что ему всё равно. Игнорируя все вопросы родителей, которые успели прилететь в его спину, когда он спускался за чаем, Джисон лениво размышлял о том, какую подлянку подкинет ему Лиен, и поможет ли ему в этом случае жалкий ножик. Хотелось провалиться в жуткий подвал, из которого он несколько недель назад выскочил, как ужаленный. Всяко лучше, чем выходить за пределы ненавистного дома. Он до сих пор не привык к нему. Даже собственная комната не была близка и уютна, парень воспринимал её как временное убежище, просто помещение, где он может поспать и сделать обыденные вещи. Единственное, что ему немного нравилось — это сидеть на подоконнике возле распахнутого окна. Смотреть на тихую тёмную улицу по ночам вошло в привычку. Иногда он просто пялился в одну точку, пытаясь собрать мысли воедино, иногда предавался мечтам — пытался делать вид, словно они у него есть. Порой глазел в зашторенные окна дома напротив, изредка улавливая глазами силуэт учителя Хвана. Последний же, в окна никогда не выглядывал, поэтому Хан не боялся стать замеченным. Когда это произошло, он занимался как раз таки последним. Умиротворенная атмосфера расслабляла конечности и вечно напряжённую грудную клетку. Тихо до невозможности, слышно лишь тихий щебет птиц и колыхание пушистых деревьев. Ресницы трепетали под каждым дуновением ветра, обветренные губы покрылись противной красной корочкой. Щипало глаза от перенапряжения. Хан совсем перестал спать, страдал от этого, но всё равно не мог ничего поделать. Он глядел в окна напротив, где всё ещё горел яркий свет. Кто вообще по ночам сидит с таким идиотски-ослепляющим освещением? Хан злостно усмехнулся себе под нос, поняв, что неспроста в первый день поставил вопрос об адекватности Хван Хёнджина. Чем он постоянно занимается? Проверяет херово написанные контрольные? Или его тоже мучает бессонница? Джисон не хотел признавать, но его немного заинтересовал образ учителя. В плане, какой он человек? Чем увлекается, с кем дружит? В два раза больше он хотел задать эти вопросы парню, не так давно разбиравшему вместе с ним коробки с вещами, но тот так и не появился с последнего визита. Мысли о нём иногда проскальзывали в голове Джисона, вызывая не то безразличие, не то чувство некого тепла в груди. Оно было мимолётно, почти неуловимо. Хан поздно заметил явные признаки жизни за светлыми шторами, отдернутую в сторону занавеску и острый взгляд Хвана, почему-то точно впившийся в него, будто он знал, что за ним наблюдают. Джисон сидел смирно. Он не мог видеть выражение лица учителя, но ощущал тяжесть взора на себе. Вдруг, глаза напротив соскочили с его сгорбленного силуэта куда-то за спину. Случилась странность. Хёнджин резко отпрянул назад, отшатнувшись на добрых пару метров, сильно потянув за собой штору, и упал на пол вместе с ней. Джисон начал тихо и злорадно посмеиваться, ровно до того момента, как не услышал позади себя резкий грохот. Встрепенувшись и вскочив на подоконник с ногами, он стал яростно впиваться глазами в темень комнаты, обнаружив лишь несколько упавших на пол книг со стеллажа. Грудь ходила ходуном и казалось, что его скачущее сердце слышно даже на первом этаже. Парень громко выдохнул и спрыгнул на пол, потеряв какое-либо внимание к соседу напротив. Первым делом он подошёл к двери, подергал ручку — было заперто. Хорошо. Книги просто упали, такое бывает, если неправильно расставить их на полке, не соблюдая весовые категории и размеры. Наверняка они стояли неплотно, он пару раз задел шкаф, они покосились и произошло небольшое происшествие. Он задумчиво покрутил голой пяткой и поднял с пола тот самый детектив в зеленоватой обложке, заинтересовавший Минхо. Нахмурился и, положив его обратно на пол, обессиленно лёг в кровать лицом вниз.