Voilà

      Куникудзуши — просто маменькин сыночек, просто избалованный гандон, просто нелюбимый выблядок, просто существует, а рядом с именем Мико даже мысленно не выходит поставить это богомерзкое «просто». Мико — мамина секретарша, личная феерия боли из-за гниющих язв, взрыв чувств в разгар съёмок артхаустной фантасмагории, вырванные лёгкие, и из оборванных артерий хлещет кровь, отстукивая жалобное «ну люби меня, люби-люби-люби хотя бы ты, только ты».       Куникудзуши много капризничает и постоянно цепляется к Яэ — она смотрит на него как мама, смотрит как на выблядка, но всегда ухмыляется. Тонко так, по-лисьи, изящно так, чуть ли не по-блядски — и Куникудзуши всего ведёт.       Мико ему с детства чуть ли не жопу подтирала, потому что мама ей платит за это до сих пор — до крайностей не доходило, но доходило до того, что Куникудзуши в детстве прибегал к ней в слезах из-за ночной грозы и кошмаров.       Прибегал и рыдал, жался к ней близко-близко, рыдал громко, не мог двух слов связать, хотя в жизни ублюдок, которого не заткнуть — Мико утирала его слёзы, смеялась сонно, растирала кожу щек до красноты, смеялась с издёвкой, и между раскатами грома, между её хохотом различалось «какой же ты сопляк, Джуши».       Куникудзуши снилось, что мамочка оставила его. Отказалась. Бросила. Сказала: «Ты не нужен мне». Сказала: «Ты разочаровал меня, Куникудзуши».       «Зря Эи оставила такую размазню».       Куникудзуши до сих пор снится тётя Макото. Тётя Макото, что была как две капли воды с мамой — как оригинал Куникудзуши, сделанного из самых дешёвых материалов, которые только попались под руку. Лишь бы заполнить пустоту хоть чем-то.       «Ну и в кого ты такой нытик?».       Мико его ненавидит, и это не новость. Мико его ненавидит, но не как мама — мама ненавидит его до обжигающего холода, до приглушенного рёва по ночам, до «ты меня разочаровал, Куникудзуши». Мама лишний раз не смотрит на него, а Мико — всегда. Всегда смотрит — на него одного.       Лучше бы н-е-с-м-о-т-р-е-л-а.       Мико всегда вытаскивала его из дерьма, когда Куникудзуши, переполненный ненавистью к жизни, сбегал из дома и терялся в грязных переулках, заблудившись, как котёнок, которого вышвырнули на улицу.       Куникудзуши хуже, чем ненужный котёнок — он озлобленный детёныш антилопы, подброшенный семье гиен. Сытым гиенам, довольным гиенам — потому не кусают пока что, но смотрят уже с отблеском голода.       Куникудзуши чувствует себя так, словно его постоянно держат за горло, так, что он задыхается уже наяву, а не в кошмарах, и даже Аякс, этот ёбаный Аякс, пародия на друга, имитация счастливого ребёнка, крыса сбежавшая с утонувшего корабля-призрака, замечает что что-то не так.       Аякс считает, что он богатенькое хуйло. Считает и смеётся заливисто, словно шутит. Считает взаправду и справедливо — Куникудзуши мог бы купаться в роскоши его дорогой мамочки. Да только чувство, что искупаться он может только в собственном дерьме.       Про Аякса говорили — деревенский дурачок, иди копать картошку, пусть даже не Антошка. Аяксу шутили — рыжий-рыжий, конопатый, да убил дедушку лопатой. Аякс не терялся, говорил — а я дедушку не бил, а я дедушку любил.       Дедушку Аякс действительно любил. Аякс бил исключительно тех, кто много пиздел. Иногда тех, кто слишком много молчал. Куникудзуши остался единственным, кто вообще с ним разговаривает — или в принципе в состоянии разговаривать.       Мико говорит, что зря он с ним яшкается. Мико о многом говорит, что зря, а после смеётся, продолжает говорить: жизнь была бы скучной без этого «зря», нужно брать от этой бляди всё, что получается. Может, потому она берёт его. Ведь Мико мировоззрение не позволяет отказаться даже от мусора. Всему найдёт применение.       Мико его ненавидит — но руки у неё горячие, руки у неё почти что нежные, пусть иногда вредно царапает кожу, чтоб выблядок её дорогой Эи не забывался. А Куникудзуши всё равно забывается, теряется — Мико его первая любовь, Мико его первая женщина, и от этого так хорошо-хорошо-хорошо, что становится мерзко, боже, так мерзко, отвратительно, замечательно. Куникудзуши клянётся больше никогда не приходить к Мико — ни в грозу, ни в слезах, ни в бреду. Куникудзуши клянётся каждый раз, что это последний, точно последний раз.       И приходит. И плачет уже не от кошмаров — плачет от того, как желает настоящего тепла, настоящей любви и мамы, и Мико. Но больше всего он желает, чтобы Мико перестала на него смотреть.       Потому что она смотрит на него, как мама.       А мама всегда видела в нём лишь покойную Макото.