Voilà

      Жил-был солдатик, впервые открывший глаза и увидевший огромный мир.       Был он первой работой безутешной девы, что от горечи и печали решила вложить все свои чувства в создание кукол. Потратила она не один день и не одну ночь, чтобы солдатик сумел встать на ноги и сделать свой первый несмелый шаг.       Но гордости за него, как за собственное творение, как за собственное дитя, у безутешной девы не было.       Видел солдатик чужие сердца, и видел он, что сердце его создательницы, его матери, было полно сожалений и тоски. Старался он не печалиться и всё же по ночам, стоило пробудиться от глубокого сна, лил горькие слёзы, не зная, от чего ему было тоскливее — от собственного неосуществимого желания ощутить материнское тепло, или же от невозможности унять чужую боль.       И однажды солдатик треснул, переполненный своими чувствами, переполненный чужими чувствами. Пытался он скрыть надлом, но не сумел. Заметила это создательница.       — Подари мне сердце, тогда я сумею принять твою боль как собственную, смогу понять её, смогу выдержать, — говорил солдатик.       — Не нужны тебе собственные чувства, не нужно тебе собственное сердце, как и мне ты больше не нужен, — ответила ему создательница, навсегда отвернувшись от него.       Жил-был солдатик без сердца, который хотел всегда быть рядом с хитрой лисичкой.       Лисичка та была озорной и больше сытного обеда любила лишь забавы. Хозяйка её, создательница солдатика, совсем перестала обращать на неё внимание, потому лисичка сама развлекала себя, как могла.       Она приласкала солдатика, она подарила ему улыбку, она согрела его — впервые в жизни солдатика.       Не знал солдатик тепла, но чувствовал его, когда касался её густого хвоста. Не знал он любви, но чувствовал её, когда смотрел на неё. Не знал он, каково это, быть любимым, и не чувствовал этого, когда она смотрела на него.       Лисичка та была озорной и больше забавы любила лишь играть с чужими сердцами. Но хозяйка её, создательница солдатика, не дала ему сердца, потому лисичка была расстроена.       И ни слова не сказала, когда хозяйка забрала у неё солдатика, чтобы выбросить.       Видел солдатик чужие сердца, но сердце лисички, закрытое для других, спрятанное далеко от чужих взглядов, так и не смог понять, хотя своё собственное, будь оно у него, без раздумий вручил бы прямо в её когтистые лапы.       Жил-был сломанный солдатик без сердца, которого подобрал мастер игрушек.       Мастер игрушек подобрал его с пыльной дороги, отряхнул от грязи и, криво усмехнувшись, сказал ему: «не переживай, солдатик, починим тебя. Будешь как новенький». И солдатик поверил ему.       Мастер игрушек аккуратно залатал каждую его трещинку, да лишь одну так и не смог. Трещинку, что рассекала грудь солдатика, где не билось сердце. Заметив это, мастер подумал, подумал и, криво усмехнувшись, сказал ему: «не переживай, солдатик, создадим тебе сердце. Будешь как настоящий». И солдатик поверил ему.       Мастер игрушек создал ему сердце, живое, трепещущее, бьющееся, кипящее от злобы. Не осталось в солдатике боли, как и не осталось любви, был лишь гнев от мастера, его ненависть и презрение к миру. И солдатик принял эти чувства как свои собственные, смог принять их, смог выдержать, не расходясь больше трещинами.       И солдатик отправился странствовать по миру, принося за собой наследие, полученное от мастера игрушек, и не видел он в этом ничего плохого, желая угодить мастеру — единственному, кто протянул ему руку.       Видел солдатик чужие сердца, и видел он, что сердце самого мастера давно окаменело, не осталось в нём сочувствия к другим, как и не осталось любви. И всё равно верил ему слепо, подчинялся каждому слову, лишь бы мастер с каменным сердцем не бросал его.       Пока в один день мастер игрушек не увидел солдатика вновь упавшим в грязь — ради него, для него, из-за него. И тогда, криво усмехнувшись, мастер игрушек сказал ему: «ну и дела, солдатик. Ты мне больше совершенно не нужен». И забрал у солдатика последнее, что у него оставалось.       Жил-был солдатик, который потерял самое важное, что у него было — себя. Полного чужой злобы, полного чужой печали, совершенно чужого, но большего у него никогда и не было.       Потерянным, сломанным и лишившимся сердца его нашла девочка, что посмотрела на него, как на равного себе, а после с улыбкой спросила:       — Пойдёшь со мной, солдатик? Я покажу тебе мир, в котором ты сможешь найти нового себя.       И солдатик из последних сил встал, из последних сил вновь поверил кому-то, чтобы после узнать — он впервые сделал правильный выбор. Ведь сердце той девочки было чистым, точно у ребёнка, не лишённым сострадания, и никакая мудрость, познанная за долгие века, не смогла отнять у неё этого.