Via Dolorosa

Ночной осенний ливень отбивает незамысловатый ритм по карнизу, а, кажется, будто капает точно на мозг. Тэхён, уткнувшись взглядом в окно, наблюдает за тем, как колышутся жёлтые листья деревьев на ветру, а под гнётом дождевой воды опадают на асфальт, и остаются разодранным, грязно-рыжим пятном под ногами прохожих. Он ощущает себя этим же самым пятном, никчёмным и жалким, убитым жизнью и дерьмовыми обстоятельствами, ворочается стабильно каждые пять минут из стороны в сторону, пока Хосок за стеной давно мирно посапывает, обняв ногой одеяло (такую картину он застал недавно, когда заходил будить к завтраку своего нового сожителя), и чувствует, как клокочет глубоко внутри отвращение к самому же себе. Электронные часы на тумбе показывают, что время близится к четверти третьего ночи, но сон так и не идёт. Набатом в ушах стоит голос Чона, твердящий об истинности его мотивов нахождения на льду, а холодный, пробирающий до мозга костей взгляд является только тогда, когда Ким прикрывает глаза и снова их распахивает, не в силах вынести давления. Кажется, будто он вот стоит прямо возле его кровати, спрятав руки в карманы спортивных штанов, выжигает кратеры на и без того сожжённой душе, и твердит безостановочно одну и ту же фразу: «Не позволь себе разбиться». А что делать, если Тэхён и так уже разбит донельзя? На этот вопрос кто-нибудь даст ответ? Разве человек, потерявший всё в этой жизни, с тяжёлой психологической травмой из-за своего феноменального краха и склонностью к самоуничтожению способен называться «целым»? Тэхён не живёт – он лишь существует, пытаясь ежедневно укрываться от своих призраков прошлого. И как собраться воедино, когда нет смысла даже к существованию? С тяжёлым удручённым выдохом он переворачивается на спину и теперь взглядом исследует потолок. Белая плитка с витиеватым узором и вензелями не такая уж и привлекательная, она напоминает ему ту, что была в домике у бабушки, к которой он в детстве ездил на редкие пару недель, потому что некогда было прохлаждаться и отдыхать – тренировки никто не отменял и жажда льда с каждым проведённым на жаркой природе днём только усиливалась, – а теперь от воспоминаний бросает не в приятную дрожь своих мальчишеских годов, а в истеричный смех. Тэхён глушит его в подушке, уткнувшись в неё лицом, чтобы не разбудить Хосока, закусывает наволочку, терзая хлопковую ткань зубами, чтобы унять беспокойное сознание и неизвестно откуда взявшееся раздражение, и бьёт кулаком по постели возле себя. Может, Чонгук был прав? К чему Тэхёну вовсе возвращаться в фигурное катание? Что ему это даст? Построить карьеру уже не выйдет, потому что в его возрасте она, как правило, уже должна заканчиваться, а единожды выйти на лёд и что-то кому-то доказывать, пусть и самому себе, не имеет смысла. Со своим поражением, со своей никчёмностью и слабостью Тэхён давно смирился, так зачем теперь весь этот фарс? В мыслях снова пламенная воодушевляющая речь Чона о стойкости духа, упорстве и силе, целях и уверенности их достижения, а у Тэхёна нет ничего из вышеперечисленного. Он всего лишь бывший фигурист, с этой мерзкой, как выразился Чонгук, припиской «бывший». Стоит, конечно, задуматься: а почему это слово вообще главенствует в его определении? Бывших же не бывает. Музыканты, оканчивая свою карьеру, не перестают увлекаться своим делом, порой что-то пишут, только уже не для публики, что всё ещё вспоминает человека, бывшего когда-то у каждого на слуху, а для себя. Для души, для настроения. Для того, чтобы не утерять навыки. Напевают дома в кругу семьи свои песни, вспоминают яркие года популярности, купаются в былой славе, пересматривая видео со своих перфомансов. Художники тоже не бывают бывшими: они ведь порой рисуют, когда охватывает вдохновение, делятся своими эмоциями через краски в палитре, чтобы куда-то выплёскивать весь негатив. Не бывает и бывших актёров – им порой тоже приходится из раза в раз примерять на себя новые образы, чтобы ощутить себя собой в своих сотнях личностей, ставших родными. Невольно же они проживают жизнь своих персонажей, отдаваясь им сполна – Тэхён об этом слышал не раз. Да даже бывших друг другу людей не бывает. Завершив отношения, будь то на хорошей ноте, или на плохой, партнёры всё равно не остаются друг другу незнакомцами. Они полны совместными моментами свиданий, разделённых надвое эмоций: счастье, страх, волнение, тревога, страсть, любовь… Всё это же не выбросить по щелчку пальцев. Такое не забывается, что бы ни несла в себе история двух людей: первый взгляд, первые улыбки, первые слова, касания, поцелуи, секс, ссоры… Люди от этого не перестают быть друг другу близкими. Так отчего же Тэхён перестал быть близким со льдом? Из-за своего страха? Да. Из-за возможности вновь пережить кошмар после падения и более никогда даже не взглянуть в сторону арены? Тоже однозначное да. Из-за своей трусости и непринятия ситуации? Из-за того, что он катастрофически боится разбить и оставшиеся после себя осколки, измельчив их в стеклянную пыль? Да. Тэхён и так разбит донельзя, куда же ещё больше? Отчего-то в голове всплывает одна из многочисленных, но оттого не менее ценных фраз матери: «Человеку нужен человек», – и Ким задумывается о том, что будь у него хоть кто-то, кто поддерживал бы, не давал опуститься ещё ниже, чем есть, кто держал бы его уверенно за руку и вёл по этому тернистому пути, закрывая ото всех ненастий, то, может, он бы и справился. Может, не позволил бы слабости взять верх, преодолел невзгоды, вернулся бы в спорт даже после травмы, на годик взяв перерыв для восстановления, стал бы известным фигуристом и жил бы в своё удовольствие, вспоминая Сону, его любимую и единственную в жизни героиню, с тёплой улыбкой и нежностью в трепетно бьющемся сердце, а не со слезами на глазах и лезвием в пальцах, что с каждым новым приступом истерии вычерчивало на медовой коже глубокие полосы, оставляя после себя уродливые многочисленные шрамы, как напоминание о том, что Тэхён чёртов слабак. Жалкое бесхребетное ничтожество. Только оставшись в двадцать лет с несоизмеримой тяжестью в душе и болью в сердце, Тэхён не смог с собой совладать. Чимин в его жизни появился только спустя три года после разбившего на части события, но тогда уже было слишком поздно. Выбраться из водоворота дерьма не получилось даже с его пинками под зад. Стоит ли пытаться снова? Тэхён никогда не был упёртым. Никогда не ставил себя выше кого-то. Никогда не шёл до конца, преодолевая невзгоды, и в этом, несомненно, его главная проблема. Невольно лодыжка снова начинает ныть. Он отвлекается от навязчивых громких мыслей, переворачиваясь со спины на бок, и смотрит на серебряный блистер с обезболивающим. Таблетки лежат слишком близко, прямо на прикроватной тумбе, где лежит его телефон и электронные часы, показывающие без пятнадцати три. Дотянись до них рукой, положи парочку под язык и забудь к чёртовой матери о тревоге, усни беспокойным сном, а на утро проснись подавленным и с чувством собственной бесполезности. Всё так ведь просто. Просто избавиться от гнетущих переживаний. И это всегда было так легко. Но Тэхён продолжает смотреть на чёртов блистер, гипнотизирует его, словно он сейчас возьмёт и исчезнет, окажется миражом, как и вся его жизнь в принципе (этого хотелось больше всего), но из-за молнии, мелькнувшей в небе, он только подсветился, будто намекая, что ждёт, когда же его возьмут в руки, используют его содержимое по назначению, не зря же он здесь лежит и мозолит глаза, травя душу, а с ним и организм, нервную систему и прочее, прочее, прочее… Тэхён сдаётся. Боль в лодыжке – истинная или фантомная, – только усиливается, вынуждает морщиться и дышать чаще, чтобы ослабить спазмы, поэтому он закрывает глаза, в очередной раз коря себя за грёбаную слабость, тянет руку к блистеру, вынимает пару таблеток, кладёт их под язык. Рассасывает около пяти минут, претерпевая немного кислый привкус, и отворачивается спиной к окну, закрывая глаза. Сон настигает через пять минут – время действия анальгетика.

***

Как и предполагалось, утром – точнее в обед, когда Тэхён просыпается, – он чувствует себя выжатым. Лежит в кровати около пятнадцати минут, пытаясь прийти в сознание и понять, что происходит, неспешно поднимается и сразу идёт в душ. Раздевается, смотрит на своё отражение в зеркале, с горькой улыбкой принимая бледность кожи, залёгшие под глазами отвратительные сине-фиолетовые тени, сухие губы и шрамы на руках за что-то абсолютно нормальное в его-то состоянии, забирается под слегка тёплые струи, смывая с себя вызванную побочным эффектом анальгетика усталость. К слову, душ помогает не так уж и сильно, поэтому Тэхён выходит через десять минут на кухню, замечая, что Хосока уже дома нет (он обычно уходит часов в девять-десять из дома, а настенные часы в форме спасательного красно-белого круга – как ужасно, – показывают половину первого дня), и заваривает себе кофе, вынимая из холодильника вчерашние бутерброды, которые за ужином он так и не съел, сославшись на отсутствие аппетита. По телевизору снова идут новости, и именно, когда он надкусывает кусочек хлеба с ветчиной, на экране появляется Чонгук, а возле него та самая журналистка, что вчерашним днём вещала о предстоящем чемпионате. Ким так и замирает с куском хлеба во рту, рассматривая мужчину в чёрном классическом костюме с брошью в виде флага Южной Кореи на лацкане, под пиджаком красуется идеально белая рубашка, на шее чинно висит галстук, чёрные смоляные волосы уложены назад так, что ни один волосок не спадает от его частых движений головой и активной жестикуляции, пока он даёт девушке интервью, отвечая на её вопросы, выглядит мужчина весьма сосредоточенно, рассказывая о своих лучших четырёх фигуристах, что совсем скоро представят свои новые, уникальные программы, и что он непременно уверен в своих подопечных, потому что уделял им много времени, настраивал морально и те, несомненно, должны показать только выточенный профессионализм, закалку характера и грацию на льду. И отчего-то Тэхён ему верит. Он продолжает рассматривать Чонгука, пока журналистка задаёт ему вопросы о дальнейших планах после чемпионата, подмечая ровный тон лица, острые скулы, волевой подбородок, как и подобает человеку, предназначенному в этом мире стать лидером и вести за собой, оказывая своим спортсменам колоссальную поддержку, чтобы те и не думали расслабляться, и думается Тэхёну, когда он находит силы всё-таки проглотить несчастный кусок хлеба с ветчиной и запить его уже подостывшим кофе, что, наверное, именно такая личность, как Чон Чонгук, способна наставить его на истинный путь. Он ещё вчерашним вечером одной фразой уложил в глубине души крохотный кирпичик, а что будет, если он, Тэхён надеется, что подобное вообще случится, сможет взрастить в нём целый фундамент? Звучит так самонадеянно на самом деле, но почему и помечтать нельзя? За спиной Чона вдруг оказывается уже успевший надоесть за пару дней знакомства ассистент Мин в сером строгом костюме с такой же брошью в форме флага их страны и со своим проклятым блокнотом, от которого избавиться кажется недопустимым. Журналистка ловит и его, и он – прекрасно заметно по проскользнувшему закатыванию глаз, – вымученно улыбается, отвечая на пару вопросов. Чонгук же пропадает из кадра, а Тэхён выключает телевизор, отодвигает от себя тарелку с бутербродами и кружку с кофе и роняет голову на стол. Как же он ненавидит себя за свою слабохарактерность! Видимо, на нём сказалось детство, проведённое без отца. Именно тот период, когда требовалась жёсткая рука. Требовался тот, кто научил бы двигаться вперёд, несмотря на преграды, но в его жизни осталась лишь мать, а та тоже не отличалась силой духа. Лишь под конец своей жизни она передала сыну важные слова, твердила о будущем, о том, что важно не сдаваться, не поддаваться страхам, а идти твёрдой поступью, рассекая морозный ветер, но и тогда уже было поздно. Всегда, чёрт возьми, поздно! Тэхён поднимает тяжёлую голову и смотрит перед собой рассеянно. Чонгук предложил прийти после восьми вечера после чемпионата и дать ему честный (правильный) ответ на вопрос: «Чего же на самом деле ты желаешь?» – а за целую ночь, проведённую в смутных мыслях и желчи от себя же самого, он ответа так и не нашёл. Он у него один. По его мнению, единственно правильный: доказать себе, что я смогу преодолеть свои страхи и всё ещё чего-то стою. Другого и быть не может. Посчитает ли его Чон лживым (отнюдь не достойным) – уже не его проблемы. Только собирается он приехать не после восьми – едет прямо сейчас, перед началом чемпионата, собрав наскоро все нужные вещи в небольшой рюкзак и захватив с собой зонт: небо плотно затянуто тучами. Подъезжает он во втором часу дня. У главного входа не протолкнуться: недалеко пресса развернула штаб; журналисты вяло переругиваются с операторами, убирая подальше микрофон ото рта; кругом слоняются фотографы, желающие запечатлеть такое знаменательное событие в мире спорта. Тэхён не особо понимает как региональный чемпионат смог стать таким ярким пятном, что сюда сбежались все, кому не лень, но мысль о том, что, возможно, виной всему тренер Чон Чонгук, заставляет мягко хмыкнуть. Просочиться через гущу толпы сложно, идёт жуткая толкотня, шум и гомон у главного входа в ледовый дворец не стихает ни на минуту. Наверное, он приехал сюда зря, потому что даже не знает, сможет ли попасть на арену и спрятаться где-то в углу, но вновь давит в себе приступ паники и старается аккуратно, не привлекая внимания, пробраться ко входу. Как ни странно, но охраны у дверей он не встречает, и от того становится непонятно, почему ещё вся эта свора не заполонила холл, но ему-то это и на руку. Тэхён незаметно проскальзывает внутрь, где, первым же делом, натыкается на охранника в будке, который заведомо сверлит его недобрым взглядом (видимо, устал, или же просто невзлюбил Кима за прошлую его удачную попытку пробраться туда, куда нельзя), и осматривается. В холле не менее шумно, чем на улице, но нет столпотворения: мимо проносятся спортсмены – парни и девушки в прекрасных костюмах, от которых захватывает дух, кто-то из них наспех переговаривается с кем-то (наверное, со своими родственниками и друзьями, которые желают им удачи), бродит пара фотографов, и одна журналистка (та самая, из утренних новостей), а за ней хвостиком бегает оператор, по одному только взгляду которого видно, что он порядком подустал. Тэхён чувствует себя здесь лишним, пусть его и берёт сейчас приятная ностальгия от увиденного, но то, что сегодня все турникеты открыты, заставляет нехило воодушевиться. Он, натягивая рюкзак на плечо, смотрит на дисплей мобильного, подсчитывая, что чемпионат начнётся минут через двадцать, и уверенным шагом подходит к одному из мест прохода, но за руку его хватает тот самый охранник из будки и проговаривает грозно, хмурясь: — Сегодня арена закрыта. Тэхён кивает болванчиком. Он прекрасно осведомлён, но и пришёл он не кататься, а просто насладиться прекрасным зрелищем. Ким вздыхает, не решаясь вырвать руку из хватки грузного мужчины (мало ли, сломает ещё), и старается улыбнуться, чтобы не выглядеть чересчур уныло и подозрительно. — Я пришёл посмотреть чемпионат. Могу я пройти? — Вход только по пропускам, — прерывает любые попытки уже ненавистный охранник. — У Вас его нет, насколько я вижу, поэтому, попрошу покинуть дворец. Тэхён непонимающе хмурится, вспоминая, что во времена его чемпионатов не было никаких пропусков и прийти, чтобы насладиться выступлениями фигуристов, мог каждый желающий, но бьёт осознание, что все его выступления проходили в маленьком городке, где подобные мероприятия были что-то вроде местного развлечения, а здесь, судя по масштабу происходящего и непрекращающегося гула за дверьми, один из важнейших отборочных туров Южной Кореи, куда, и правда, не пустят каждого второго зеваку. Накатывает лёгкая грусть. Тэхён всё же в извинение кланяется, отходя от поста охраны, и понимает, что его поступок вновь идиотский (а он последнее время только такие и совершает), вздыхая. Почему-то подумать о том, что так просто его не пропустят, он и не догадался – не зря же Чонгук сказал приходить после восьми, – поэтому, откровенно стараясь не дать себе смачного леща за свой же кретинизм, он вновь присаживается на лавочку, где сидел прошлым днём, а взгляд вновь цепляется за белёсую макушку, что, натянуто улыбаясь, отвечает на вопросы очередного журналиста, тычащего нервному ассистенту микрофоном чуть ли не в нос. Наверное, тревожить и без того вечно дёрганного ассистента было бы верхом неуважения и наглости, но Тэхён вновь смотрит на дисплей телефона, понимая, что до начала чемпионата остаётся менее десяти минут, поэтому, как только он замечает, что бедный Мин Юнги уже чуть ли не бежит от настойчивых представителей СМИ, то подходит к нему. Юнги стоит к нему спиной, оттого его и не замечает, но непонимающий и слегка раздражённый взгляд журналиста, направленный на Тэхёна, вынуждает его обернуться. — Господин Мин, а подскажите, пожалуйста... — Прошу прощения, — Юнги уважительно кланяется, видно, что через «не хочу», и резко хватает Кима за локоть, — но мне нужно идти, а этот молодой человек как раз об этом напомнил, так что всего доброго! Журналист промаргивается, бросая взгляд на своего оператора, что тоже как идиот пялится то на Тэхёна, то на Юнги, но те уже медленно отходят назад, растворяясь в толпе. Ассистент толкает Тэхёна в спину, заставляя идти чуть быстрее, но как только они оказываются возле этих несчастных турникетов, Ким оборачивается и пялится на возмущённого Мина, одним взглядом выражающего громкое: «Какого хрена ты тут опять делаешь?». — Я спас Вас от этого мерзкого журналиста, ассистент Мин, — довольно улыбается Тэхён. — Не нужно на меня смотреть так, будто готовы сжечь на месте заживо. — Во-первых, — вздыхает Юнги, морщась, — я Вас не просил. Во-вторых, что Вы здесь делаете опять? Юнги и правда выглядит так, будто готов прямо сейчас вмазать Тэхёну своим прекрасным блокнотом. Кажется, у него даже дёргается глаз. — Мне нужно пройти на арену, — поднимает на него взгляд Ким, выглядя при этом абсолютно уверенно, хотя у самого уже чуть ли не трясутся руки из-за жуткого волнения. Юнги недовольно прыскает: — Что? Вы серьёзно? — Абсолютно, — кивает для уверенности Тэхён. — Послушайте, у меня нет на Вас времени, так что проваливайте и не мешайте. Мин прижимает к груди блокнот, собираясь уже удалиться куда подальше, лишь бы не видеть нахального лица незнакомца, достающего уже не в первый раз, но Тэхён встаёт перед ним, не позволяя пройти и складывает руки на груди. — Пожалуйста, ассистент Мин, — старается звучать он как можно дружелюбнее. — Вы сами себя сейчас задерживаете. — С чего я вдруг должен Вас проводить туда, куда сегодня вход воспрещён, так ещё и под свою ответственность? — вскидывает бровь Юнги от явного недовольства. Он разве что не скрипит зубами. Гляди, скоро эмаль сотрётся. — Уходите и больше не попадайтесь мне на глаза, пока я не позвал охрану. — Вы мне уже который раз угрожаете охраной, — подмечает Тэхён, не собираясь уступать. Оставалось не более трёх минут, если верить огромным настенным часам напротив. — Давайте просто договоримся, что я буду ниже травы, тише воды, и сделаю вид, что Вы тут ни при чём. Юнги закатывает глаза, нервно топая ногой, осматривается по сторонам, вылавливая пару фотографов, что уже направляются в их сторону, видимо, чтобы вновь докопаться и сделать пару снимков знаменитого ассистента Мин Юнги, являющегося правой рукой не менее знаменитого Чон Чонгука, и старается сохранять терпение изо всех сил, никого не убив хотя бы одним взглядом. Руки чешутся кошмарно. — Господину Чону сегодня не до Вас, — на выдохе произносит ассистент, прикрывая на секунду глаза. — Если уж Вам так невтерпёж, то можете приходить завтра ближе к вечеру, — почти сдаётся он. — До начала чемпионата осталось пару минут, и мне нужно вернуться к Чонгуку, пока он никого не прикончил. До встречи. Мин снова пытается пройти мимо Тэхёна, так и стоящего возле одного из турникетов, через который всё пытался просочиться ассистент, только Тэхён уже упирается поясницей в железные трубы, соединённые почти крест накрест, и смотрит с искренней мольбой, потому что у самого уже скоро начнёт дёргаться глаз, а то и что-нибудь ещё. Например, руки вновь начнут трястись. — Юнги, — просит он совсем жалостливо, теряя весь свой запал. — Прошу Вас, проведите меня до арены. Я должен был сегодня встретиться с Чонгуком после восьми вечера, но решил посмотреть чемпионат. Я клянусь, что не доставлю Вам проблем своим присутствием. — Боже, — Мин прикрывает лицо рукой, собираясь ею же зарыться в свои светлые волосы с серебристым отливом, но вовремя одёргивает себя, понимая, что испортит причёску, и просто опускает её вниз. Юнги снова осматривается по сторонам, нервно кусая губу, смазанную прозрачным бальзамом, и шумно выпускает из лёгких воздух. — Если я узнаю, что что-то из-за тебя пошло не так, — тычет он указательным пальцем в сторону Кима, — или ты принесёшь мне проблем, то уже клянусь тебе я – тебе придётся несладко! Тэхён чуть ли не светится, когда Юнги всё-таки отталкивает плечом в сторону и под удивлённый взгляд охранника проходит за ним следом, игнорируя то, что Мин перешёл с ним на личности. На самой арене шум превышает даже тот, что стоял возле входа в ледовый дворец. Тэхён невольно бегает глазами по толпе, понимая, что слишком сложно найти хоть одно знакомое лицо, а тут наверняка таких и нет, поэтому, когда Юнги, ещё раз предупредив о том, чтобы Ким был пылинкой и не подавал признаков жизни, провожает его на то же самое место под комментаторской рубкой, протискивая сквозь толпу, он садится, укладывая рюкзак себе на колени и молча смотрит. Наблюдает за тем, как по льду проезжаются фигуристы, проверяя поверхность на его пригодность (а их он насчитывает около двадцати человек), как кто-то что-то старательно выкрикивает, махая ладонью, чтобы на них обратили внимание, хотя в таком ажиотаже происходящего сделать это практически невозможно, кто-то с кем-то переговаривается прямо возле него (двое солидных мужчин в костюмах) и как Юнги спускается по ступеням вниз, оказываясь возле Чона. Отсюда он видит его плохо, иногда силуэт тренера пропадает за кем-то проходящим мимо, но он улавливает тот момент, когда ассистент что-то шепчет ему на ухо, а затем Чонгук оборачивается и находит взглядом его. Видимо, Юнги предупредил его вновь о нежданном госте. Они пару секунд смотрят друг на друга вот так издалека, и что думает по этому поводу мужчина узнать невозможно, потому что с расстояния он не видит чётко его выражения лица и глаз, по которым можно было бы понять хоть что-то, а когда по арене раздаётся громкий гудок, оповещающий о начале чемпионата, и голоса комментаторов начинают свою трель в виде: «Добро пожаловать на…» – он поджимает губы и сосредотачивается на льду, откуда уже поуезжали все фигуристы, готовясь к своим прокатам. И все часы, что он провёл, неотрывно изучая каждого, протекли абсолютно незаметно. Тэхён анализировал каждого, будь то девушка или парень, пусть и оцениваются категории совершенно по-разному, изучал движения, подмечал некоторые недочёты, будто это он тут судья, а не собравшиеся в первом ряду на противоположной стороне профессиональные критики; порой он проваливался в небытие, вспоминая себя, когда точно так же волновался, готовился, сто раз поправлял или причёску, или костюм, чтобы выглядеть неотразимо, но тут же возвращался назад, снова сосредотачиваясь на тех, кто сейчас блистал. Когда объявляли фигуристов под началом Чонгука, он невольно бросал взгляд на широкую спину мужчины, и, возможно ему казалось, но он чувствовал исходящее от него напряжение. Юнги стоял с ним рядом, изредка похлопывая по плечу, как старого знакомого (а, может, они таковыми и являлись, Тэхён ведь не знал о них обоих совершенно ничего), а порой и сжимал его руку в своей в знак поддержки. Тэхён же метал взгляды, изучая и мужчин снизу, и фигуристов на льду, а иногда даже совсем слабо хмурился, когда зрители на арене взрывались аплодисментами, но в их технике были явные недочёты. Ким не спешил называть себя профессионалом, но за пять лет пристального наблюдения и тщательного изучения разных выступлений, да и исходя из своего опыта он мог уловить не только видные даже матёрому взгляду ошибки, но и те, которые мог определить только знаток своего дела. Тэхён в те моменты вспоминал слова самого Чона о том, что он готовит из своих спортсменов настоящих профи, и отчего-то становилось даже слегка обидно. Быть может, от того, что Чонгук не настолько квалифицирован, насколько его расхваливают, а может, от того, что его прямо сейчас подводят его же фигуристы, выставляя дураком. Он может понять, что все их ошибки появляются из-за волнения, не понаслышке знает, как тяжело совладать с собственным телом, когда его от тревоги кидает из стороны в сторону, но раз уж Чонгук так нахваливал своих подопечных, то и они должны соответствовать званию? В итоге, к концу чемпионата и у Тэхёна не осталось ни одной способной функционировать нервной клетки. Конечно, он был слегка удивлён, когда двое фигуристов и четверо под руководством Чона заняли лидирующие позиции, с учётом их явных технических ошибок, но уж оспаривать мнение судей он и не думал. Это далеко не его ума дело. Чонгук, безусловно, горделиво поднимал голову, когда к нему подходили и поздравляли с победой, пусть и не абсолютной, и мягко улыбался всем, кто, так или иначе, пожимал ему руку. Юнги порой тоже прилетали благодарности – Тэхён это видел по тем же рукопожатиям, подаренным ассистенту, – и в те же моменты он бросал неоднозначные взгляды в сторону Кима, но, казалось, он его даже благодарил за то, что Тэхён, как и обещал, тихонько просидел всё это напряжённое время и даже не подал ни единого признака жизни, будто его в этот момент на арене и не существовало. В восьмом часу вечера с арены выпроваживали уже абсолютно всех. Некоторые покинули её после официального награждения, не считая нужным оставаться на послецеремониальное интервью и фотосессию, а тех, кто всё же растянул своё пребывание в стенах ледовой арены, стали выпроваживать уже после завершения всех мероприятий. К началу восьмого на территории возле льда остались только трое. Тэхён так и сидел под рубкой, сказав охране, что у него назначена встреча с господином Чоном, а если уж ему не верят, то могут лично убедиться в этом, спросив у самого Чонгука, а главный тренер и его ассистент стояли возле бортика, о чём-то переговариваясь. Стояла гробовая тишина, но даже так было невозможно услышать, о чём же разговаривали мужчины. Тэхён, сложив руки на своём рюкзаке, наблюдал за тем, как Чонгук стягивает с себя галстук, складывая его и убирая во внутренний карман пиджака, а Юнги глотал из бутылки воду, теперь уже зачёсывая непослушные локоны рукой назад – чемпионат закончен, а значит и выглядеть уже чрезмерно презентабельно не было необходимости. Только спустя пару минут Чон наконец поднимает взгляд на присутствующего помимо них с ассистентом человека и взмахом руки зовёт спуститься к ним. Тэхён поднимается на ноги, накидывая на плечо рюкзак, одёргивает тёмно-бордовый свитер и неспешно преодолевает небольшое расстояние. Юнги словно чувствует, что и в этот раз его попросят удалиться, сам кивает Чону и направляется к выходу, оставляя их одних, и, когда за Мином закрываются обе металлические двери, Чонгук оборачивается к нему, буравя острым взглядом. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он с лёгким недоумением, а Тэхён невольно замечает, что Чонгук на самом деле выглядит кошмарно уставшим. Белки глаз покраснели из-за лопнувших от сильного волнения капилляров, под ними залегли синие тени, которые с экрана телевизора было и не заметно (чудеса техники), в уголках залегли лёгкие мимические морщины (а ведь Тэхён и не задумывался, сколько ему лет, хотя выглядит он достаточно молодо), губы, с которых давно съеден весь бальзам, потрескавшиеся и бледные. — Вы же сами пригласили меня… — Я звал тебя после восьми, — не даёт он договорить. — А ты пришёл на начало чемпионата. — Это разве запрещено? — не понимает Тэхён. — Я не доставлял никому дискомфорта, так какая разница? Думаю, если бы Юнги Вам и не сказал, что я здесь, Вы бы меня даже не заметили. — Ты прав, — тем не менее кивает Чонгук. Он отходит чуть назад, упираясь поясницей в бортик и складывает руки на груди, отчего в бицепсах напрягаются мышцы, что даёт задуматься о том, что Чон в хорошей физической форме. — Но это нарушение дисциплины, ты в курсе? — Я не Ваш подопечный, — хмыкает Ким, так же складывая руки на груди в ответ. Просто защитный жест. — Пока что. — С такими погрешностями ты им и не станешь. — Так Вы подумали над тем, о чём я Вас попросил? — А ты подумал над тем, что сказал тебе я? — встречный вопрос не заставляет ждать. Чонгук вскидывает бровь, выжидающе рассматривая лицо Тэхёна, и смотрит неотрывно, словно гипнотизирует. От такого пристального взгляда кожа покрывается мурашками. — Подумал. — Я жду ответ. — Он не изменился, — пожимает плечами Тэхён. Он подходит к Чонгуку чуть ближе, преодолевая рябь на коже от холода льда, и старается смотреть так же проницательно в ответ, чтобы доказать, что ничего более разумного ему и в голову не пришло. — Вы говорили мне, что нужно найти истинную цель, но после долгих раздумий, — на самом деле ложь, — я пришёл к выводу, что «Я» и есть главная моя цель. Ради кого или чего же мне на самом деле бороться, если не ради себя? Тэхён, к удивлению, в своих словах уверен. Может, преподносит смысл сказанного немного не так, как планировалось, но это именно те слова, что вертелись на языке. Они, насколько известно, самые искренние. Взять искренностью – один из успешных ходов. Только не в случае с Чонгуком. На его лице прежняя маска безразличия. — Жаль слышать это, — а во взгляде и не намёка на разочарование. — Разве? — Тэхён откровенно не понимает его позиции. — Я говорил тебе вчера: для себя – не цель. Развлечение, не больше, — Чон отвечает уже даже со скучающим взглядом – не интересно слушать, поэтому он разворачивается, обходя Кима стороной и направляется тоже на выход, давая тем самым понять, что разговор на этом окончен, и вход отныне для Тэхёна в ледовый дворец закрыт. Только Тэхёна в одно лишь мгновение будто прошибает ударом тока. Волной накатывает гнев от несправедливости, поэтому он настойчиво смотрит Чонгуку в спину, когда тот почти ступает на первую ступень, ведущую наверх, и сжимает ладони в кулаки. — Да что Вы говорите? — не скрывая едкой язвительности, повышает голос Тэхён. Гнев в нём мешается с горькой обидой. — Тогда почему же Вы не объяснили это своим спортсменам, которые сегодня, видимо, катались «для себя»? — Чонгук замирает в проходе, но не оборачивается, а Тэхёна уже и не остановить. — Почему Вы не вдолбили им в головы, что они должны были показать свой профессионализм, о котором Вы с пеной у рта вчера распинались? Они же, по Вашим словам, лучшие! Чуть ли не чёртовы боги, а в итоге каждый из них сегодня допустил грубые ошибки! Недокрученный тройной аксель в два с половиной оборота, очень грязный лутц, множество спотыканий на зубцовых прыжках… А девушка в красном комбинезоне умудрилась Сальхов выполнить через правое внутреннее ребро, когда он выполняется с левого! Это знают даже новички, а Вы допустили такие оплошности, называясь лучшим тренером Южной Кореи?! Как же Вас конфедерация удостоила подобного звания, если Ваши хвалёные фигуристы проявляют всё своё разгильдяйство и выказывают Вам неуважение, подводя, пока люди за судейским бортом закрывают на это глаза и отдают первые места?! Вот такое поведение Вы называете истинным мотивом? Просто абсурд! — Тэхён взмахивает руками, не в силах сдержаться от порыва разорвать в клочья всё, что попадается ему на глаза (а перед ним исключительно Чон, что так и стоит на месте, не обернувшись, но точно слушая), а затем в два коротких шага подходит к мужчине со спины и фырчит ему чуть ли не на ухо, превозмогая внутреннее желание придушить его, пока есть такая возможность: — Может, Вы и готовите липовых профессионалов для того, чтобы проталкивать их на крупные чемпионаты и зарабатывать с их лживого успеха бабки, а я не удивлюсь, если в кругу именитых судей у Вас имеются знакомые, которые вот так вот закрывают глаза на все косяки Ваших фигуристов, но, когда на лёд выходил я, то действительно проявлял профессионализм, перед этим сутками до стёртых пяток и ломоты во всём теле торча на чёртовой арене, чтобы добиться честного результата и доказать, что никто может стать всем. Может, как Вы и сказали, в моём определении и есть мерзкое слово «бывший», но я, в первую очередь, фигурист, и был им до тех пор, пока надо мной не взяла верх слабость. Да, признаю, что это сугубо моя вина, но я, в отличие от Ваших псевдо-профи, смогу доказать, что чего-то действительно стою даже спустя пять лет своего абсолютного бездействия, а Ваши прекрасные подопечные, оставшись перед неподкупными судьями, сотрут и ваше, и свои имена в прах, если не научатся выкладываться на всю, чтобы не допускать таких идиотских ошибок, от которых зависит их же будущее. Даже если мне не светит дорога на пьедестал. Тэхён последнюю свою фразу чуть ли не рычит, выплёвывая слова вместе со всем разлитым по венам ядом, и, нарочито толкнув Чонгука плечом, первым направляется на выход. Что-то доказывать уже не хочет, бороться тоже пропало всё настроение. Да, он снова так жалко сдаётся, даже не попытавшись, но находиться под началом человека, с которым у него вовсе не совпадают взгляды на ценности сродни самоубийству. Ким подходит почти к дверям, когда Чонгук за его спиной совсем негромко хмыкает и трёт переносицу, скользя взглядом по спине Тэхёна задумчивым взором. — Завтра в девять утра жду в своём кабинете. Опоздаешь – получишь выговор. И захвати с собой документы. Будешь добиваться своей цели.