Via Dolorosa

Конференция к чемпионату мира казалась Тэхёну заоблачной мечтой. В ранние годы, будучи ещё совсем юным ребёнком, видевшим в ледовой арене свой второй дом, он проводил долгие часы на ледовом покрытии, стремился стать лучшим, покорить когда-то невиданные ранее горизонты, добиться успеха, доказать семье, и в первую очередь отцу, что это его предназначение и ни на что другое свой смысл жизни он не променяет, и оказаться в резиденции министерства спорта спустя почти пятнадцать лет грёз, пять лет из которых проведены с тяжёлыми психологическими травмами и всепоглощающим отчаянием, оказалось волнительным до жути. Три тренировочных дня прошли в привычном темпе – стёртые пятки, пот и кровь; недовольство тренера, замечания, повторные движения, раз за разом, вновь и вновь. Тэхён не жаловался, старался этого не делать; его целью было не разочаровать, показать, что он готов бороться со страхами, как когда-то это сделал ныне известный на всю страну Чон Чонгук, подаривший ему шанс на восстановление, на исцеление от своих кошмаров, что покидать воспалённое изувеченное сознание не спешили; и он старался. Делал лучше, быстрее, пластичнее и грациознее. Чонгук его хвалил. Изредка подходил, чтобы похлопать по плечу или одарить скромной полуулыбкой, что никогда не оставалось незамеченным, и это уже давало огромную надежду на то, что он взлетит. Взрастит себе крылья, большие и пушистые, что поднимут ввысь, а может, огненные и рыжие, что воспылают, как у птицы Феникс и подарят перерождение. Вознесут гораздо выше, чем пьедестал. «Ты достоин большего». Фраза, стоящая на повторе в голове. Заевшая пластинка его голосом, помогающая двигаться дальше, поэтому перед конференцией Тэхён волновался гораздо сильнее, чем когда собственноручно решил проложить себе вновь тропу на лёд. Костюм пришлось одолжить у Хосока, что вертелся вокруг него юлой, откровенно надоедая своими расспросами, когда всё, о чём мечталось Тэхёну в этот вечер – минутка тишины и пара таблеток успокоительных; укладка была сделана на скорую руку – что-то приличное с копной непослушных волос сделать не удалось, их в принципе никогда не получалось привести в порядок без геля или лака, да в таких количествах, что макушка чуть ли не блестела, казавшись просто смазанной жиром, а потому решилось просто позволить каштановым волнам рассыпаться по лбу забавными завитками; но и лицо не осталось без макияжа. Хосок, как верный друг-товарищ, под раздражённое бурчание, наносил тональник и консилер, придавая лицу здорового сияния и чуточку румянца, и на более Тэхён не согласился. Выглядеть как декоративная фигурка не входило в его планы. Он был одет весьма прилично, а лишняя мишура только бы сделала из него клоуна, коим он и так ощущал себя, когда только переступил порог спортивного комитета. Чонгук вызвался забрать его лично. Это стало для Тэхёна весьма интересным жестом, своего адреса проживания он разглашать не спешил. Конечно, никакой сверхъестественной тайны оно за собой не несло, но отчего-то ему не хотелось вдаваться в подробности того, что живёт он фактически нахлебником в чужой квартире, потому что жить ему и негде вовсе. Только с Чоном спорить оказалось невозможно – весомыми аргументами мужчина выбил себе нужные координаты и уже около семи часов вечера ожидал у подъезда, облокотившись поясницей о капот чёрной мазды. Кто из них: машина или сам Чонгук, – выглядели красивее, разобрать Тэхён не смог. Привыкший видеть своего тренера исключительно в чём-то спортивном, будь то простые треники с водолазкой, или футболка, скрытая за фирменной олимпийкой, но в классическом костюме с чёрным широким галстуком он выглядел невероятно обворожительно. Тэхён не мог сказать, что он откровенно пялился или пытался для самого себя что-то там разглядеть, но на долю секунды всё же замер, потому что хотя бы простым человеческим взглядом он не мог не оценить того, что костюмы Чону шли больше, чем то, в чём приходилось его ежедневно видеть. Не засмотреться было невозможно. В салоне пахло тем же лаймом, свежестью и уютом, что ассоциировался у Тэхёна именно с этим ароматом – ароматом Чонгука, – и на время недолгой поездки до центра города удалось своё волнение унять. Чон рассказывал о том, кого предстоит на конференции встретить, объяснил, почему её назначили именно в вечернее время, когда обычно те проходят в середине дня (из-за загруженности перед предстоящим кубком мира по хоккею и другими не менее важными мероприятиями), одними словами пытался успокоить и попросил сильно не переживать из-за обилия камер и журналистов, что точно окажутся там в преддверии столь важного события, и временами поглядывал на Тэхёна, когда в салоне повисала тишина, и задумчиво что-то высматривал в его силуэте, останавливаясь на светофорах. Тэхён же в сторону мужчины и не смотрел вовсе, хотел, но удерживал себя от этой затеи, считая, что подобное поведение далеко не в его интересах – засматриваться на представителей мужского пола, и оттого он прятал глаза в отражении неоновых огней вечерней столицы, всё равно меж бликов улавливая точёный профиль и тень острых скул, что выделялись из-за падающих огней фонарных столбов и открытого лба. Волосы Чонгук уложил назад. Около восьми мазда остановилась возле огромного здания спортивного комитета, что более было похоже на городскую ратушу – высокое, с золотой приветственной табличкой у дверей, – и уже с парковки удалось разглядеть множество репортёров, слонявшихся туда-сюда, фотографов, что старались запечатлеть прибывающих значимых лиц, и журналистов, пихающих микрофоны гостям чуть ли не в рот. Такое столпотворение Тэхёну напоминало тот день, когда в ледовом дворце проходил чемпионат, и если тогда его вся эта какофония голосов, звуков и вспышек камер ничуть не пугала (от воспоминаний о журналисте, достававшего ассистента Мина, на губы невольно напросилась ехидная ухмылка), то сейчас желудок сворачивался в один громадный клубок, давивший на все органы так, что не представлялось возможным даже двигаться. В тот день все СМИ собирались только для того, чтобы заснять других фигуристов, самого Чонгука, известных представителей мира спорта и политиков; тогда им до Тэхёна не было дела, а сейчас он и есть одно из тех лиц, которое посадят за большой круглый стол и будут расспрашивать, и как развязать завязывающийся от волнения в узел язык, он не знал. В здание комитета Тэхён вошёл на негнущихся ногах следом за Чонгуком. Холл оказался просторным и светлым, с вывешенными флагами Южной Кореи, Евросоюза, гербом Сеула в форме округлой печати серого цвета, в которой заключена фраза: «SEOUL METROPOLITAN GOVERNMENT», а внутри располагались привычные глазу две полосы зелёного и синего цвета и красный круг на белом фоне, и уже вокруг этого постамента столпились многие представители прессы, общающиеся с прибывшими мастерами спорта и чемпионами разных лет. Во всём происходящем Тэхён чувствовал себя крайне неуютно, осматривался беглым взором, не зная, за что уцепиться глазами, задыхался от духоты, стоявшей в каждом квадратном метре, и неосознанно изредка хватался за рукав пиджака Чонгука, словно в такой атмосфере он находился впервые. Ранние свои соревнования Тэхён не помнит такими масштабными и многолюдными, и оттого приходилось передвигаться чуть ли не на цыпочках, следуя точно за спиной тренера, здоровающегося с женщинами и мужчинами, которых Ким не видел ни разу в своей жизни. Зал, в котором проходила сама конференция, выглядел не менее светлым и красивым, нежели холл. Кремовые плотные занавески на больших окнах, огромная хрустальная люстра точно посередине потолка с цепями, на которых нанизаны маленькие кристаллики, пара настенных бра с прозрачными плафонами, тёмный, вычищенный ковролин, пара массивных колонн, между которыми натянут ещё один флаг Южной Кореи, а в центре зала – шесть рядов стульев по десять штук в каждом для гостей, журналистов и прессы. Президиум располагал шестью местами, два из которых принадлежали Чонгуку и Тэхёну, как тренеру и его подопечному, удостоившемуся чести представить страну на чемпионате, что всё ещё казалось только вернувшемуся на лёд Киму чем-то рискованным и местами диким, и остальные распределились между председателем комитета, министром спорта Южной Кореи, и двумя именитыми фигуристами, о которых Тэхён слышал множество раз и столько же лицезрел их выступления на экранах телевизора и смартфона. До начала оставалось ещё минут пятнадцать, и первыми, к кому Чонгук соизволил отвести Тэхёна, оказались Ким Минсок и Ли Гухён – чемпионы мира, которые с уважением и со всей тактичностью отнеслись к будущему победителю, коим его провозгласили сразу же, что не могло не возродить где-то глубоко в душе, прямо под сердцем, приятный трепет и благодарность, потому что принимать столь тёплые слова от известных лиц оказалось чем-то чрезмерно лестным. С ними Тэхён проговорил минут пять, получив наставления и важные советы, после чего вместе с Чонгуком направился ближе к президиуму, познакомившись там с председателем и министром спорта, что ещё больше вызывало под рёбрами жгучее волнение. Приходилось даже жаться ближе к Чону, ощущая спиной его грудь, в которую он ненароком упирался лопатками, только в ней чувствуя толику успокоения. К такому количеству народа Тэхён не привык, ему некомфортно, голова немного кружится, но, когда перед самой конференцией Чонгук отводит его в сторону, куда не смотрят журналисты, и шепчет на ухо просьбу успокоиться и собраться, он кивает, натягивая вымученную улыбку, получает одобрительный кивок в ответ, и вместе со своим тренером занимает отведённые для них места, изредка поглядывая в его сторону из-под опущенных ресниц. Чонгук чувствовал себя как рыба в воде, это было отчётливо видно по его спокойному выражению лица, расправленным плечам и расслабленной позе. Он лучезарно улыбался папарацци, отвечал на вопросы, рассказывал о нём, Тэхёне, как о самородке, потому приходилось прятать чуть поалевшие щёки в ладонях, постоянно оказывающихся у лица из-за невозможности лежать спокойно, и только когда ему самому задавали вопросы о возвращении в большой спорт, подготовке к чемпионату, работе с Чонгуком и предстоящей программе, которой ещё и в помине не было, руки от лица приходилось убирать и отвечать дрожащим голосом в полной тишине, потому что в этот момент всё внимание концентрировалось на нём и взгляды, прикованные только к нему, сводили с ума, вызывая дикое волнение. Чон изредка незаметно поглаживал его по спине, бросал тёплые взгляды и под предлогом что-то сообщить, склонялся к его лицу, шепча, что он молодец и держится очень даже хорошо. К девяти часам конференция наконец-то подходила к своему логическому завершению. Все важные вопросы были заданы, ответы на них получены, фотографии для прессы сделаны в невообразимом количестве – они точно уже на следующее утро будут на многих новостных сайтах, – и пару интервью оказались в копилке довольных журналистов. Тэхён еле со своим стрессом совладал, под конец, уже никого не стесняясь, ходил за Чонгуком хвостом, подёргивая его иногда за рукав пиджака, и даже не пытался улыбаться на камеру, испытывая такое моральное истощение, что единственная мысль, посещающая его на пути к парковке, была той, что включала в себя тишину, единение и аромат лайма, дарующий небывалый уют. Почему именно он ассоциировался у Тэхёна с такими приятными моментами – он не знал, но стоило откинуться на спинку сиденья и прикрыть глаза, шумно вдыхая носом чарующие ноты цитрусового, наступило долгожданное умиротворение. Чонгук выезжать не спешил, сидел рядом тихо, постукивая пальцами по кожаной обивке руля, и лишь спустя пару минут повернул голову в сторону, улыбаясь уголком губ. — Горжусь тобой, — произносит Чон вполголоса, заставляя Тэхёна поднять веки и вылупиться как на восьмое чудо света. — Справился отлично. Признаться, думал, что ты будешь молчать, как невинная овечка, и хлопать глазками. — Язык-то у меня есть, — Тэхён не пытается спорить, он слишком устал, но вопреки состоянию, хмурит брови. — Но волновался я жутко, — признаётся он уже спокойно, возвращаясь в прежнее положение. — Я видел, — кивает Чонгук. На пару секунд повисает приятная тишина, и первым же её нарушает Ким, обращаясь к мужчине полушёпотом: — Спасибо, что поддерживали. Мне это было важно. Чонгук отвечает благосклонной улыбкой, проворачивая ключ зажигания, и, пристегнув ремень, плавно оставляет парковку позади. — Тебя отвезти домой? — спрашивает он, когда перед глазами уже мелькают высотки Сеула. — Желательно, — медленно кивает Тэхён. Его взгляд устремляется вперёд, на неоновые огни торговых центров, что стоят на каждом квадратном метре, и жителей, что спешат на автобусы и метро по мощёным тротуарам. — А я бы выпил кофе со вкусным малиновым чизкейком. Составишь мне компанию? Предложение заставляет Тэхёна обратить всё своё внимание на Чонгука, он поворачивает в его сторону голову, предполагая, что ему послышалось, но загорающийся красным светом светофор, на котором они остановились, даёт Чону посмотреть на Тэхёна в ответ, и когда он всматривается в глаза мужчины, то не видит и намёка на то, что эта фраза всплыла лишь в его голове. Принять его кажется чем-то неподобающим, потому что отчего-то в мыслях появляется одна глупая, рождённая из его собственных фантазий, что это может быть чем-то походящим на свидание, и её Тэхён гонит как назойливую муху – это неуместно, так по-идиотски, совершенно неразумно и наивно. Думать так опрометчиво, перед ним ведь его тренер, человек, пообещавший быть другом и наставником, мужчина, и что же такого случилось в его сознании, что приходится рассуждать об этом приятельском вечере как о свидании? Тэхён мотает головой, раскрывая рот в немых звуках, которые отчего-то не издаёт, избавляясь от таких глупостей, но соглашается. Дома ждёт шумный Хосок, он порядком устал от чьего-либо общества, но находиться рядом с Чонгуком нравится, с ним приятно, есть о чём поговорить, и, когда они заходят в небольшое уютное кафе недалеко от района Йонсангу, занимая один из дальних столиков, где освещения чуть меньше и не так сильно бьёт по ушам шум голосов остальных посетителей, Тэхён заказывает любимый латте на кокосовом молоке и малиновый чизкейк и позволяет себе полностью расслабиться. Чонгук не переходит границ, общается привычно, с холодинкой в голосе, иногда отмалчивается, но под тихую просьбу рассказывает о своей карьере, о всех кнутах и пряниках, терниях, через которые приходилось проходить на верхушку пьедестала, и звёздах, что сверкали в глазах во времена успехов; делился своим мнением о работе Тэхёна, открыто критикуя из-за ошибок, что проскальзывали до сих пор, и удовлетворённо отзываясь о видимых успехах. Полчаса прошли незаметно, их Тэхён не заметил, погрузившись в приятную атмосферу лёгкого разговора; он не спорил и не препирался, как делал это на льду во время высказываний, слушал внимательно, согласно кивал, прекрасно понимая, где его огрехи и слабые стороны, где он по-настоящему хорош и пластичен; и в эти недолгие тридцать минут ощущение уюта и комфорта не покидало ни на секунду: то ли дело в атмосфере кафе, то ли в установившейся дружеской атмосфере между ним и Чонгуком, но домой он вернулся в прекрасном расположении духа, поговорил недолго с Хосоком, рассказывая о конференции и новых знакомствах, принял горячий душ и уснул впервые за долгое время без тревоги и болей. Возвращение к тренировкам, теперь усиленным и крайне тяжёлым, выбивало весь обретённый хороший настрой. Уже через пару дней Тэхён вертелся на месте как юла, пока с него снимали мерки для будущих костюмов под пристальным взглядом Чонгука, будто он не фигурист, а главный кутюрье, которому не нравится, что его модель крутят туда-сюда как манекен, а ещё через день каждый проведённый час в зале сопровождался хореографом, ругающим хлеще, чем суровый тренер, наблюдающий за всем процессом постановки подобно именитому балетмейстеру самых известных театров. Тэхён не мог разобрать, под чьим взором кровь в жилах стыла быстрее. Хореографа, мужчину лет сорока пяти, он видел впервые в жизни, старался успевать за его темпом, потому что иногда казалось, что сорок пять здесь именно неповоротливому Тэхёну, в которого летели все гнилые яблоки раздора; и под конец каждого вечера, когда его гоняли ещё и по льду до пота на лбу, несмотря на прохладу, и еле сгибающиеся ноги, всего, чего ему хотелось – распластаться безжизненной массой и не двигаться ближайшие несколько лет. Чонгук его не жалел, по головке не гладил, смотрел сурово, привычно тяжело, со сложенными на груди руками, часто переговаривался с хореографом, соглашаясь с его замечаниями в адрес Тэхёна, а стоило тому уйти на перерыв или же сообщить об окончании тренировки, подходил и сверлил тёмными, будто грозовое небо глазами, отмечая каждую оплошность, допущенную в элементах. Тэхён не спешил спорить, но и радоваться тому, что каждый его шаг считали неверным, тоже не входило в его планы. Спустя неделю ежедневных нервотрёпок, он не смог справиться с сильным давлением и, с силой пнув носком конька металлический бортик, за два часа до конца тренировки ушёл со льда под невозмутимый взгляд хореографа и злой – Чонгука. Спрятаться ото всех пришлось в первой уборной. Коньки давили на ноги, глаза застилали слёзы, и не было дела до того, что о кафельное покрытие пола тупились лезвия, отражая в тишине коридора ледового дворца противные скрипучие звуки. Холодная вода в чувства не приводила ни капли, только ещё больше размазывала по щекам стыд от беспомощности; совсем немного тошнило, но тот малый ком в горле пришлось выблевать с собственным чувством гордости. Как и горькую слюну запить той же холодной проточной водой и упереться ладонями в края умывальника, опуская голову вниз. Чонгук нашёл его только минут через десять. Осёк режущим взглядом, встряхнул за плечи и за затылок поднял его голову вверх, вынуждая посмотреть на своё раскрасневшееся из-за слёз лицо. — Легче реветь как малолетняя истеричка, нежели встать и доказать, что ты профессионал, да? — прошипел он точно в самое ухо, расположившись за подрагивающей спиной Тэхёна. — Твой спектакль ни к чему. — Спектакль? — Тэхён сам не заметил, как его голос на последнем слоге сорвался на пару октав вверх. Чон прожигал глазами через отражение в зеркале самую душу; его рука так и покоилась на затылке, сжимала шею пальцами, чтобы лёгкая боль клином вышибла отголоски истерики, и голос сквозил бешенством, когда антрацитовый зрачок заполнил собой радужку, обливая цианидом без сомнений и жалости. — Иначе я не могу назвать это представление. — По-вашему, я малолетняя истеричка? — По-моему, ты взрослый мужчина и прекрасный спортсмен, который не обязан обращать внимания на каждый крик в свою сторону, потому что он заслужен. Заслужен, да, — медленно повторил Чонгук, заметив в заплаканных глазах разочарование от услышанного. — И чтобы добиться похвалы, нужно вставать и пахать, работать над собой, а не разводить, твою мать, мыльную оперу по заказам. — Вам легко говорить, — шёпотом отозвался Тэхён, поджав губы под новым давящим на лёгкие взглядом. — Зато работать с тобой не очень. Пришлось в хватке тренера развернуться. Слова неприятно ударили по рёбрам, будто одним точным замахом приложились металлической битой по хрупким костям, и то, что затылок горел от прикосновений чужих холодных пальцев к огненной коже, только сильнее распаляло в груди пламя обиды. — Так откажитесь от меня! — Тэхён всплеснул руками, не сдерживая больше рвущегося наружу голоса. — Я Вам доставляю одни проблемы, такой весь из себя зашуганный мальчик стою и истерю как малолетка, потому что не могу справиться со своими тараканами! — Чонгук на его выпад не реагировал, стоял и слушал молча, поскрипывая зубами от лёгкого раздражения, ждал, когда же цунами успокоится, но только Тэхён совсем уступать не желал. Что-то заставило его сделать один короткий шаг и почти уткнуться носом мужчине в подбородок; вздёрнуть вверх голову, чтобы с новыми слезами, собравшимися в уголках глаз посмотреть в антрацитовую бездну напротив, и прошипеть так же со злостью: — Если Вы такой весь из себя охуенный и сильный, то флаг вам в руки! А я устал, Чонгук, — выплюнул его имя, позволяя солёным с горечью и отчаянием каплям скатиться по алым щекам. — Устал, поэтому я ухожу, — уже на грани хрипа, — простите, что подвёл, господин Чон. Терпеть больше не было сил. Да, слабак – Тэхён этого не отрицал, – но и справиться с собой опять казалось ему самым сложным испытанием. Вся затея с самого начала казалась провальной. Недоразумение, вылившееся в абсурдную уверенность в собственных силах. А когда в своих силах он вообще был уверен? В далёком детстве, когда только впервые в жизни ступил на лёд и позволил себе нафантазировать светлое будущее? Глупец! Он – потерянный во всём этом сложном профессиональном мире котёнок, не способный устоять на ещё не окрепших лапах, только хотелось попробовать стать для себя приоритетом настолько, что он вовсе забыл о том, что не готов. Не может слушать критику, оскорбления и ярые речи о его беспомощности. Достоин большего? Не более, чем выдумка. Только выйти за порог уборной Тэхёну не дали: схватили за запястье, прижав спиной к кафелю, и вновь обожгли яростным взглядом, заставляя в немом крике раскрыть рот и застыть на месте. — А теперь слушай меня, — Чонгук обхватил его подбородок пальцами, вынуждая посмотреть в ответ и самую малость сдвинулся вперёд, объясняя вкрадчиво и тихо, акцентируя чуть ли не на каждом слове: — Ты сейчас прекращаешь все свои истерики к чёртовой матери и возвращаешься на лёд, — горячее дыхание обдавало каждый сантиметр лица. — И если я ещё раз увижу твои слёзы, то сотру их с лица вместе с твоей неземной красотой, потому что я сейчас в бешенстве, и мне категорически не нравится то, что ты пытаешься выставить себя жалким и никчёмным, когда при желании можешь утереть нос даже мне. Ты меня понял? — а Тэхён, как прикованный, стоял и двинуться лишний раз боялся. — Понял, я тебя спрашиваю? Кивок получился механическим, потому что утробный низкий голос других ответов и не ждал, и, стоило Чонгуку отойти на пару шагов и скрыться наконец-то за дверью туалета, Тэхён лишь снова ринулся к умывальнику, смывая со своего лица жар чужого дыхания, и через пару минут всё же вернулся на лёд, не обратив внимания на то, что самого Чона на арене не было.

***

В таком ритме прошли ещё две сложнейшие недели. Хореограф не отступал, требовал с каждым днём всё больше и больше, выматывал, прорабатывая с Тэхёном каждый элемент, каскад или переходные шаги, на которых он часто спотыкался, но в этот раз каждый свой всхлип усталости приходилось гасить в зародыше: Чонгук на него более не наседал, разговаривал сухо, иногда вообще и слова не произносил, только всё тот же взгляд заставлял работать, и уже под конец ноября готовую короткую программу на отборочный тур Тэхён катал очень даже прилично. Без каких-то заминок и редких падений не обходилось, но и хореограф, и Чон были результатами довольны. Идеальных прокатов после такого перерыва никто не ожидал, чистота исполнения хромала, кроме пластичности, что стала в разы лучше, но оба были удовлетворены, и крайняя перед тренировочной неделей в преддверии сборов в Пекин отработка впервые за долгое время прошла без едкого, острого взгляда «третьего лишнего», как про себя Ким называл невыносимого постановщика, и без привычных высказываний Чонгука, что в свою очередь не могло не радовать самого Тэхёна. — Я запнулся перед ойлером, из-за чего чуть носом не прочесал весь лёд, — подъезжая к бортику, Тэхён упирается в него руками и поднимает взгляд на Чонгука. Тот стоит точно напротив, нависая над ним нерушимой преградой, сложив руки на груди, и медленно кивает, смотря куда-то вскользь. — Думаю, ещё пара прокатов на следующей неделе, и я смогу это исправить. — Ты мог на шедшем за ним сальховом флипе переломать себе все ноги, — монотонно констатирует факт Чонгук. — Надо не исправлять когда-то потом, а смотреть под ноги. Ты на замахе цепляешь зубцами ледовое покрытие, поэтому тебе не хватает силы, когда ты отталкиваешься от поверхности, а следовательно флип у тебя вышел отвратительным. Поднимай ступню выше, чтобы только последний зубец касался льда, а не вся их плоскость. — Я знаю. — Не заметно, — цепкий взгляд наконец касается красного от усердий лица, и Тэхёну приходится потупить голову, потому что Чонгук привычно режет без ножа одними глазами. — Мне ещё раз прокатать? — на самом деле это последнее, на что он надеется. Икры кошмарно ноют, и сердце в груди отплясывает самбу, но если Чонгук сейчас скажет своё ёмкое «да», то спорить не будет смысла. Он усвоил урок. Чон окидывает его вдруг немного смягчившимся взором и отходит от борта, останавливаясь у скамейки. — Не сегодня. Поднимайся, я проверю твою лодыжку. — Это обязательно? — хватаясь рукой за калитку, Тэхён переступает порог, ощущая долгожданное нескользящее покрытие резины под лезвиями, и неспешно направляется в его сторону. — Ты морщился, когда на последнем в каскаде лутце приземлился на травмированную ногу. Вопрос исчерпан? — мужчина вскидывает бровь, одним своим видом показывая, что это даже не обсуждается, и потому Тэхён, смирившись, молча кивает и усаживается на скамейку, стягивая с ног коньки. Чонгук присаживается на корточки возле него, как не делал уже достаточно давно, отчего Тэхён вновь ощущает себя жутко неуверенно, и сам снимает с левой ступни носок, касаясь холодными пальцами горячей кожи. Дрожь пробегает по каждой клеточке тела; следом за ней и мурашки касаются каждого миллиметра, и когда Тэхён неосознанно дёргается, стоит Чону плавно начать разминать тыльные межкостные мышцы, он поднимает на него скептический взгляд. — Больно? — в голосе проскальзывает непривычная тревога, и это выбивает из колеи. Тэхён проглатывает вязкую слюну – ему бы по-хорошему осушить пару бутылок воды, – и мотает головой, упираясь краями ладоней в деревянную поверхность скамьи. — Нет. У Вас руки холодные просто, — отзывается он достаточно тихо. — Терпи, я не могу с этим ничего поделать. — Говорят, если у человека холодные руки, значит у него горячее сердце, — вполголоса говорит Тэхён. — Но у Вас и сердце холодное. — Правда? — Чонгук от удивления даже отрывается от созерцания местами покрасневшей от его касаний кожи, исподлобья бросая взгляд. — Может, я ошибаюсь, но это мои наблюдения, — пожимает плечами Ким. — И ты пронаблюдал за это время то, что у меня холодное сердце? — возвращается к своему занятию мужчина. — Да. Мама в детстве рассказывала мне сказку о маленьком мальчике, влюбившемся в ледовую королеву, — Тэхён невольно вспоминает тёплые вечера, когда Сону садилась на край кровати и чарующим голосом погружала его, совсем ещё маленького, в выдуманные миры. — Именно в ледовую, а не ледяную, — поясняет он. — Она говорила, что её заколдовал злой волшебник, и эта королева зазывала к себе таких непослушных детей, как я, — не может он сдержать доброй ухмылки от воспоминаний, — к себе в ледяное царство и давала проходить испытания, чтобы перевоспитать. Испытания были сложными, все дети из-за них лили горькие слёзы, умоляли королеву отпустить их, но она была непреклонна. Стояла на своём, метала в непослушных ребят ледяные искорки, заточала их в ледяных пещерах с драконами, что пугали своими дикими рёвами, а потом вот таких вот запуганных отправляла на испытания. Кто-то должен был ей добыть самый прекрасный цветок, кто-то помочь найти правду, от чего же злой волшебник так с ней поступил, кому-то она просто давала возможность проявить себя через уборку своего ледяного дворца, но каждый из детей либо терялся, либо отправлялся на ужин драконам, жившим в пещерах. А один из них в королеву влюбился. Ради неё он и цветок нашёл, и дворец её вычистил, с драконами подружился, принося им лакомства из королевских покоев, а когда королева, удовлетворённая тем, что этот самый мальчик выполнил все её указания, отпустила его обратно к родителям, но уходить он отказался. Хотел остаться с ней на всю жизнь, но так нельзя было, поэтому королева разгневалась, потому что её приказа ослушались, и превратила мальчика в ледяную статую. Поставила возле своего трона как трофей и любовалась им до скончания своих веков, заморозив его сердце в груди навсегда. А ведь злой волшебник её превратил в ледовую королеву за то, что она когда-то не смогла полюбить его, и он решил, что раз у неё такое бесчувственное холодное сердце, то и она сама достойна стать льдом, заточённом в своём собственном царстве. Чонгук смотрит на него, вздёрнув бровь. — Пугающая сказка для ребёнка, не находишь? — Мама никогда не учила меня тому, что жизнь наполнена радужными пони. — Но и ледовых королев не существует, — по-доброму усмехается мужчина. — Зато существуют короли. — И кто же? — Вы. И в голосе ни капли сомнения. Тэхён отчего-то вспоминал эту сказку голосом матери ни раз – она порой помогала заснуть, как в детстве, убаюкивала, даже иногда эхо родного голоса помогало избавиться от всех душевных болей, но с каждым разом образ красивой статной девушки менялся, обретал более мужественные черты, преодолевал раз за разом метаморфозы, и, в конце концов, она обрела уже знакомый лик. Пару раз за ночь Тэхён даже просыпался, когда на маленького мальчика в его воспоминаниях-сновидениях смотрел уже не голубой ледяной взгляд мрачной королевы, а обжигающий карий. Ассоциации сами по себе всплывали в подсознании. — Стало быть, раз я король, — Чонгук продолжает разминать медленно остывающую на холодном воздухе стопу, поднимаясь выше, к голени, а взгляда от лица Тэхёна не отводит, — то ты – мальчик, попавший в моё королевство в наказание? — Я не это имел в виду… — Влюбился в меня? — спокойно интересуется Чон. На его лице тоже сохраняется невозмутимое выражение, будто он интересуется погодой, что этим днём совсем не кажется солнечной и располагающей к хорошему настроению, но Тэхён возмущённо хмурится, распахивая веки, и мотает головой, не понимая, как подобные мысли вообще могли закрасться в голову. — Что? Нет! — выходит чуть громче, чем он предполагал, и эхо его голоса разливается по пустой арене. — С чего Вы взяли? — Провёл параллели, — Чонгук пожимает плечами. — Ты ведь сам сказал, что… — Я привёл Вам эту сказку в пример тому, что Вы с королевой похожи характерами: заставляете проходить испытания, за что-то поощряете, за что-то наказываете, – но я совершенно не имел в виду… — мнётся Ким. — Чувства мальчишки к королеве. Чонгук тихо хмыкает, наминая ногу чуть выше щиколотки, и возвращается обратно к стопе, когда Тэхён на него и не смотрит, смущённый руслом, в которое свернул их диалог. — Тогда в следующий раз говори сразу о своих мыслях. Я могу их неправильно понять. — В Вас влюблялись ваши фигуристы? — тихим шёпотом интересуется. На самом деле, Тэхёну бы язык свой в трубочку свернуть, чтобы он не задавал из раза в раз такие идиотские вопросы, но интерес берёт верх. Своим субъективным взглядом он разглядел, что, как мужчина, Чон красив, харизматичен, умён и достаточно силён, поэтому любой бы не упустил возможности проникнуться хоть какими-либо чувствами по отношению к нему. — Бывало, — спустя пару секунд отвечает Чонгук. — И что? — тем же шёпотом, так и не смотря в его сторону. — Тебя интересует, спал ли я с ними? Чонгук не шутит, не издевается – видно по глазам, стоит Тэхёну свои направить наконец-то на него, – и опять хочется прикусить язык, потому что любое слово, сказанное необдуманно и по неосторожности, кажется, может довести до нервного срыва. Щёки и так полыхают огнём из-за нелепости родившегося диалога, благо, можно списать румянец на температуру, придерживающуюся на границе минуса пяти градусов по Цельсию, а взгляд напротив точно не помогает исправить всю нелепость положения. Зачем он вообще раскрывает свой рот? — Н-нет, я… — от волнения звуки выходят сдавленными и нелепыми. — Я не сплю с фигуристами, Тэхён, — прерывает спокойным тоном Чонгук. — И фигуристками тоже, какими бы красивыми они ни были и сколько бы ни признавались мне в своих чувствах, — мужчина поднимается на ноги, закончив со стопой, о прикосновениях к которой Тэхён и забыл, полностью погрузившись в нелепость всех последних минут десяти, и опирается поясницей о бортик, возвращаясь в свою привычную позу. — В первую очередь, я тренер, а только потом уже мужчина со своими естественными потребностями, если тебя вдруг интересует тот факт, что я могу тебя трахнуть. — Что? — вспыхивает алым ещё больше Тэхён. — Боже, я имел в виду совершенно не это… Я… меня мужчины не привлекают, да и… Господи, простите, пожалуйста, — он в растерянности опускает голову, смыкая губы в тонкую полоску, и на мгновение перестаёт дышать. Усмешка заставляет посмотреть вновь перед собой. — Не извиняйся, я такие вопросы часто слышу. Сколько раз обо мне ходили слухи… Пальцев рук не хватит, чтобы сосчитать, — Чонгук смотрит на него без доли злобы, наоборот, с лёгкой смешинкой во взгляде, но того, что Тэхёну прямо сейчас хочется провалиться сквозь землю, это ничуть не отменяет. Ким наспех надевает на ногу носок, доставая из-под скамьи кроссовки, и принимается их, не завязывая, натягивать, дрожащими пальцами стараясь хотя бы противные шнурки спрятать под ступни. Чонгук с его нервозности немного забавляется, лицом оставаясь предельно спокойным, но стоит Тэхёну подняться на ноги и споткнуться на ровном месте из-за спешки, Чон ловит его за локоть, дёргая на себя, чтобы тот не упал, и тот упирается ему носом почти что в грудь, испуганно вскидывая голову вверх. — Аккуратнее, а то нос расшибёшь, — вполголоса просит мужчина, удерживая на месте. — С-спасибо, — всё так же испуганно шепчет Тэхён, упираясь обеими руками в крепкие мышцы груди напротив. — Я… пожалуй, пойду. Мне пора домой. Он пытается медленно выдернуть свою руку из хватки Чонгука, которую никак выпускать не собираются, и бегает растерянным взглядом по чужому сосредоточенному лицу, не понимая, почему его так старательно держат на месте. — Тэхён, — его имя низким бархатным голосом звучит слишком интимно в зародившейся обстановке, — не бойся меня. Не в моих интересах причинять тебе вред. — Я… — И прости, что нарушил твоё личное пространство, когда пообещал этого не делать, — игнорирует его попытку выпутаться мужчина. — И тогда в уборных, и сейчас, — он наконец-таки отпускает его руку, мягко придерживая, чтобы Тэхён не подумал вновь завалиться куда-то в сторону. — Тогда я был в бешенстве, а мне сложно контролировать себя, когда я нахожусь в таком состоянии. Я нарушил субординацию, признаю. — Благодаря… — вздыхает тяжело Ким, — Благодаря Вашему неконтролируемому состоянию я не ушёл со льда, так что… я, наверное, должен Вас благодарить. — Отблагодаришь позже, — кивает своим же словам Чон, позволяя Тэхёну отойти от него на пару шагов в сторону. — Когда выиграешь чемпионат. — Я сомневаюсь в своих силах, — честно признаётся. — Это… до сих пор кажется мне какими-то играми моего воспалённого подсознания. — Так, я поэтому и рядом с тобой. Чтобы ты не сомневался. — Что будет, если я всё же не смогу оправдать Ваших надежд? — Тэхён поднимает грустный взгляд в глаза напротив. — До отборочного тура меньше месяца, а у меня всё из рук вон плохо выходит, Вы же сами видите. — Сделай так, чтобы смог. Ты ведь за этим сюда пришёл? Доказать, что чего-то стоишь? — Тэхён медленно кивает. — Докажи. Себе. Мне. Всем, Тэхён. Я ведь сказал, что ты достоин большего, чем просто верхушка пьедестала. — Я боюсь до усрачки, если честно, — нервно хмыкает Ким. — Думаешь, я, выходя на выступления, как ты выразился, не боялся до усрачки? — По Вам и не скажешь… — По мне много чего не скажешь, и дальше что? Я все ещё человек, мне не чужды чувства: страх, гнев, волнение, счастье и прочие другие… Но я умею их вовремя отключать. — Вы сказали, что не контролировали себя в гневе, — напоминает Тэхён. Чонгук морщится: — Пожалуй, его я не умею отключать полностью, когда меня действительно что-то выводит из себя. Тэхён тихо смеётся. От всей былой неловкости не осталось и следа, и румянец на щеках давно испарился, оставшись лёгкой краской от морозного воздуха вокруг. — Помни, для чего ты здесь, — Чон отходит от борта, становясь напротив Тэхёна, и смотрит вновь серьёзно, словно не он тут морщился секунду назад, вызывая милый смех. — Умей пользоваться разумом тогда, когда он действительно важен, но не забывай про сердце. Чувства могут быть разными, и находиться на грани истерики из-за падений, неудач, суровых хореографов, усталости и прочих проблем – нормально. Стальных яиц нет почти ни у кого. Но всегда ориентируйся на собственные желания и душу – они важнее любых устоев и норм. Никогда не иди на поводу чужих слов и своих слабостей. Делай так, как считаешь нужным. Никогда не бойся себя. Себя-то Тэхён и боится больше всего.