34 оправдания несостоявшейся любви Ветерка и Воробья

Воробушек умеет контролировать себя. Честно. Поэтому, когда вместо блаженной пустоты он видит поблескивающую мягкую траву и очерченные светом деревья, ловящие звездочки кронами, и слышит журчание речки неподалеку, сливающееся с шелестом листвы в единую успокаивающую мелодию, — до ночи Половины Луны еще так долго, сумрак их побери, он просто хотел отдохнуть, уже и это нельзя? — он вздыхает глубоко и устало, и призывает все свое спокойствие, и даже никого не проклинает. По крайней мере, вслух. По крайней мере, пока что. Но выслушивать Щербатую выше его уровня самодисциплины — да и смысла в этом нет, наверняка опять очередное «Наберись терпения, Воробушек» и «Не лезь в пророчество, Воробушек, ответы придут к тебе сами». В общем, полная чушь. Поэтому она говорит, и он кивает, и его мысли начинают блуждать по другим временам и пространствам. В конце концов, ему дана способность пробираться в чужие сны — почему он не может выбрать, что приснится ему самому? Это нечестно. Он мог бы увидеть что-то из прошлого — например, как он с братом и сестрой играли в детской, вместе, до его решения стать целителем и до пророчества, как Остролисточка уже тогда упрекала их за несоблюдение Воинского Закона, а Львенок стремился всегда их защищать, и как ему было с них смешно — потому что до правил ему дела не было, а в чужой защите он не нуждался. Он мог бы увидеть что-то из будущего — как они стоят выше границ и законов, как к ним прислушиваются все предводители и как их уважают сами звездные предки — ведь в их руках сила звезд, хотят они того или нет. Возможно, это немного нереалистично, но это же сон, поэтому почему ему не может присниться что-то приятное? Или он мог бы увидеть что-то ближе к действительности. Какое-нибудь недавнее воспоминание. Горы, например. Ему там понравилось, на самом деле — обжигающий холод бодрил, прогоняя усталость, раскатистый шум водопада дарил ему отдых от мыслей, его собственных и чужих одновременно, и, что самое главное, там не было дурацкого Звездного племени. Воробушек умеет контролировать себя, и поэтому не вспоминает больше ничего. Не вспоминает, как ему — ему, Воробушку! — было жаль Ветерка, когда того не похвалил Грач. По всем законам ему должно было быть все равно, но, к сожалению для него, он умел читать мысли, и разум Ветерка в тот момент был захвачен одной мыслью, громкой до оглушения, стоящей комом в горле — «Я сделал что-то не так опять». Воробушек, кажется, посочувствовал ему насчет этого, когда они оказались одни. Что, судя по резкому «Не твое дело» в ответ, было ошибкой. Воробушек посчитал это забавным. Если бы кто-то пытался пожалеть его, он бы отреагировал так же. Видимо, они были более похожи, чем он предполагал раньше. Не вспоминает, как они не могли заснуть — с какой вероятностью двум людям может присниться кошмар в одну и ту же ночь? — и поэтому решили поболтать. Воробушек не уверен, кто начал разговор, но помнит, как он просил описать водопад и почти смеялся с непонимающего «Он выглядит прозрачно. Вода всегда выглядит прозрачно». Изображение звезд Ветерок нарисовал получше — что-то насчет того, что они далекие, их много и они красиво сияют. «Невероятное красноречие», — хмыкал Воробушек. «Не нравится — отстань от меня и прекрати просить о дурацких вещах», — огрызался Ветерок. «Нет-нет, что ты! Скажи мне, как выглядит... Хм-м...» И он может поклясться этими самыми звездами, которые далекие и которых много, что после долгого беззлобного подшучивания они не заснули рядом друг с другом. Не вспоминает, как боялся за него так же, как за свою семью, — не больше, конечно же не больше, это было исключено, — и как обрабатывал его раны после битвы. Это не-воспоминание самое худшее, потому что он может стереть его из памяти, но его руки — которые он с тех пор десятки раз промыл водой, кровью, многочисленными настоями — помнят прикосновение чужой кожи намного лучше разума. — Не думай о нем, — говорит ему Щербатая, в доли секунды вырывая его из размышлений. — Не думаю, — отвечает он инстинктивно, еще не полностью понимая, о чем идет речь. Через мгновение осознание заставляет его застыть на месте. Целительница не может на самом деле прочесть его мысли. Она о чем-то ему рассказывала, так? Тогда это должно быть лишь продолжением ее речи. Ничего более. Почему он так волнуется из-за этого? — О чем ты? — поправляется он. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. Он молчит, сдерживая желание огрызнуться, давно вошедшее в привычку. Щербатая смотрит на него — долго, неестественно долго, не сводя горящих рыжих глаз. В конце концов она все же отводит взгляд и устало вздыхает. — Слушай, Воробушек, я пришла дать тебе совет. Совет того, кто пожил в несколько раз дольше тебя — и это даже не считая Звездного племени — и видел эту ситуацию больше раз, чем хотелось бы. Но если ты его не хочешь, скажи мне, и я уйду. Я не могу заставить тебя выслушать меня, как бы я этого ни хотела. Он думает. Взвешивает за и против — сколько раз Звездное племя и вправду помогло ему и сколько раз он находил правду только благодаря собственным усилиям? Второе выигрывает, но он все же решает, что хуже ему от этого не станет. — Что ты хотела мне сказать? У Щербатой уходит несколько секунд на то, чтобы подобрать слова, и говорит она медленно и с расстановкой: — Дело не в том, что я запрещаю тебе о ком-то думать, Воробушек. Дело в том, что мысли никогда не остаются просто мыслями — вместо этого они становятся вопросами и предположениями. Он молчит. — Что если бы все было по-другому? Что если ты сможешь все изменить? Он мог бы сказать, что нет, он никогда не задавался этими вопросами, но он не любит лгать. — И потом, что самое худшее, ты начинаешь надеяться. Верить, что ты и вправду сможешь это исправить. В конце концов, кому переписывать ход истории, как не избраннику звезд? Она усмехается — с грустью, с пониманием, всего на мгновение. — Я прошу тебя не думать сейчас, Воробушек, потому что не надеяться потом будет намного больнее. В ее мыслях проносятся образы, события, люди, которых он не знает, и поверх всего этого, удушающей змеей — сожаление. Он мог бы спросить ее о них, он должен спросить ее о них, это вредно — сдерживать чувства, когда их так много. — Но это моя жизнь, а не твоя, — отвечает он ей вместо этого. Собственная судьба его интересует больше, чем чужая — как обычно. — Почему ты думаешь, что у меня не получится? — Потому что это всегда очевидно со стороны. — Несколько секунд стоит тишина, и потом она добавляет: — Но, если ты хочешь, я могу тебе показать. Он кивает. — Следуй за мной. В Звездном племени этой ночью странно одиноко. Поколения и поколения честно следующих закону воителей со всех племен должны быть награждены посмертной жизнью здесь, но Воробушек не видит их, не слышит их разговоров, не чувствует их мыслей. Вечные Зеленые Листья отдают холодом Голых Деревьев. Щербатая приводит его к озеру, глубокому, — дна не видно, — окутанному звездным светом, но все равно почему-то темному. Он был здесь уже много раз, что она может ему показать? — Смотри внимательно. Она подходит ближе к самой кромке воды, наклоняется медленно, с трудом, и касается поверхности ладонью. По озеру искрами бежит рябь, звездный свет ломается, преображаясь, и через мгновение уходит почти полностью, перебегает на другую сторону, в то время как оставшееся свечение складывается в нечеткое изображение. Ряды мертвых деревьев, кривые ветви сплетаются, закрывая небо, трава пожухлая — там, где она вообще есть. Спустя секунду образ пропадает, будто само озеро побаивается его показывать слишком долго. Воробушек узнает это место. Любой бы узнал. О нем рассказывают старейшины, им пугают родители, убеждая детей следовать Воинскому Закону, чтобы не оказаться там навеки. Он и сам там почти был, много лун назад, когда ему предлагали помощь в становлении воителем, но Пестролистая успела его отговорить. — Зачем ты показала мне Сумрачный Лес? Несколько мгновений она собирается с мыслями перед ответом. — Юные избранники звезд попадают во всевозможные неприятности. Они могут уйти или потеряться, и тогда даже мы не знаем, где они на самом деле. Тогда мы приходим с вопросом, и озеро дает нам ответ. — Значит, нужно подумать о конкретном человеке? Щербатая кивает. Он бы задал вопрос, насчет кого спрашивала она, но он это знает — он видел четкий образ, промелькнувший в ее мыслях. Поэтому вместо этого он уточняет неуверенно: — Оно отвечает, — он медлит, пытаясь подобрать лучшее слово, но так его и не находит, — живым? — Иногда. Можешь попробовать сам, если хочешь. Он подходит ближе. На секунду он видит свое отражение; частички света уже вернулись обратно, улеглись, и он мысленно извиняется за будущее нарушение их покоя. Думает, создает образ Ветерка в голове, настолько детальный, насколько может. Воробушек, конечно, знает из снов, как он выглядит, но в действительности никогда его не видел, поэтому вместо этого он вспоминает его вечно возмущенный голос, сладковатый запах утесника и вереска, металлический привкус крови, стертую от меча и лука кожу рук. Он — дольше, чем это позволяют приличия — вспоминает все, что приказывал себе забыть раньше, и до того, как его захлестнут непрошенные чувства, касается воды. Озеро опять дрожит, блики бегают по поверхности почти задумчиво. После нескольких мгновений оно возвращается в прежнее спокойное состояние. Он медленно отступает назад. — Жаль, — сочувственно говорит Щербатая, — но так бывает. — Ты могла обмануть меня. О том, как оно работает. Или о том, насчет кого ты спрашивала. Воробушек хватается за обвинение, как за последнюю соломинку, даже несмотря на то, что лжет на самом деле он — он видел ее мысли, незамутненные, четкие, будто она намеренно не хотела от него ничего скрывать. — С чего бы мне тебя обманывать? — усмехается она. Вместо ответа он еще раз смотрит на озеро, блестящее, переливающееся светом — как можно отказаться от звезд, осознанно обрекая душу на вечное наказание? Он ищет, но не может найти причины, которая бы оправдала такое очевидно неправильное решение. Хотя опять же, в Сумрачном Лесу обитает только зло. Возможно, Воробушку просто не суждено его понять. Щербатая кладет ладонь ему на плечо и некрепко его сжимает в успокаивающем жесте. — Со временем становится легче, — говорит она с искренним сожалением в голосе. — Нет, я в порядке. Слова выскальзывают из него с легкостью, которой он не ожидал, но это не ложь. В конце концов, он не отказывается от того, что у него есть. Он отказывается от того, что могло бы быть; от возможности, от шанса, от надежды. Это не так уж и тяжело. Но часть его — совсем небольшая, одна мысль из тысячи — не может не задаваться вопросом, что бы произошло, если бы он поступил по-другому.